Несмешиваемые среды

Следующий день в НИИ «Эко-ХимПрогресс» начался с тихого, но целенаправленного наступления. Максим проснулся в отличном настроении, с мыслью, которая заставила его усмехнуться ещё в душе: сегодня нужно поддержать Ангелину в её праведной борьбе. Подкинуть дров в её тлеющую ярость. Вид её вчерашней растерянности и злости был так хорош, что хотелось повторить. Первым делом он зашёл к ней в лабораторию. Не врываясь, а почтительно постучав, и тут же, не дожидаясь ответа, приоткрыв дверь. — Ангелина Юрьевна! Доброе утро! Не помешал? — Он сиял безупречно-вежливой улыбкой. Она сидела за столом, её взгляд, поднятый от бумаг, был холоден и пуст, как поверхность жидкого азота. — Помешали. Что вам нужно, Левин? — Да так, малость! — Он сделал шаг внутрь, держа в руках… пустой, но тщательно вымытый химический стакан. — Принёс образец. Для предварительной… ммм… оценки. Она недоверчиво посмотрела на пустой стакан, потом на него. — Это что? — Атмосферный конденсат с поверхности вытяжного шкафа в моей лаборатории, — с невозмутимым видом сообщил Максим. — После вчерашних экспериментов. Вдруг там что-то летучее осело? Может, проанализируете? Для будущего протокола о чистоте воздуха на моём рабочем месте. Хочу работать в рамках вашего плана контроля! Он видел, как у неё дрогнула бровь. Она поняла игру. Её пальцы сжали ручку. — Вынесите этот стакан в мусорный бак для химических отходов, — отрезала она. — И покиньте мою лабораторию. У меня нет времени на ваши дурацкие шутки. — Как прикажете! — с готовностью отозвался он, но не ушёл. — Кстати, у меня скоро будет готов первый реальный промежуточный продукт. Так, для информации. Чтобы вы… подготовились. Он специально сделал паузу, наслаждаясь, как её взгляд становится острее. — Подготовлюсь, — сухо ответила она, уже глядя в монитор, явно давая ему понять, что разговор окончен. Максим вышел, тихонько насвистывая. Первый шаг сделан. Через час, когда Артём понес на анализ в другую часть здания реальные пробы, Максим «случайно» оказался в коридоре одновременно с Владиславом, который нёс папку с документами. — О, Влад! — жизнерадостно окликнул он его. — Как успехи с той самой… как её… папкой нарушений? Уже много пунктов на меня накопили? Я могу подсказать, где я ещё правила нарушил — вчера, например, не помыл руки ровно тридцать секунд, как положено по СанПиНу. И носки у меня, кажется, не того цвета, что предусмотрено дресс-кодом для ответственных исследователей. Владислав покраснел, замялся и пробормотал что-то невнятное, пытаясь пройти. Максим добродушно хлопнул его по плечу. — Шутка! Не напрягайся. Передай своей начальнице, что я весь — как на ладони. Пусть записывает. Мне нечего скрывать. Кроме, конечно, гениальных идей. Они пока что — коммерческая тайна. Он знал, что каждый его подобный «дружеский» укол Владислав немедленно передаст Ангелине, и это будет действовать ей на нервы вернее, чем прямой конфликт. Апофеозом стал обеденный перерыв. Максим, зная, что Ангелина обычно пьёт зелёный чай без всего, купил в столовой пакетированный, сладкий как сироп, чай в пластиковом стаканчике. И зашёл к ней. В этот момент она сидела в кабинете одна.  — Ангелина Юрьевна! Вижу, трудитесь, не покладая рук. Поддержу ваши силы, — он поставил перед ней противный стаканчик с мутной жидкостью. — Чайку? С сахарком. Как у людей. Она медленно подняла на него глаза. В них не было ни растерянности, ни паники, как вчера. Только глубокая, бездонная усталость и холодное презрение. — Левин. Уберите эту гадость. И выйдите. Если следующей вашей шуткой будет реальный поджог лаборатории, я не буду вызывать охрану. Я приду и залью вас этим самым чаем. Понятно? Он смотрел на неё, и его охватило странное чувство. Да, он хотел её позлить, и он добился своего — она кипела. Но в её угрозе не было вчерашнего жара. Был лёд. Лёд, под которым, он теперь знал, скрывался вулкан. И ему вдруг нестерпимо захотелось снова увидеть этот вулкан, а не ледяную корку. Но сегодня она закрылась. — Понял, принял, — сдался он, поднимая руки в шутливом жесте капитуляции. — Мир, Ангелина Юрьевна. Чай заберу. Сам выпью. За ваше здоровье. Он вышел, унося стаканчик. Игра удалась, но с легким привкусом неудовлетворённости. Он разозлил её, но она научилась держать удар. Не сломалась, а ушла в глухую оборону. Это было и восхитительно, и… немного досадно. Значит, надо было придумать что-то новое. Что-то, на что её ледяной контроль не сработает. Мысль об этом заставила его улыбнуться снова. Игра продолжалась, и правила в ней менялись. А это было самое интересное. Вечер затянулся. Ангелина пыталась сосредоточиться на составлении требований к образцам, но её мысли возвращались к утреннему чаю, пустому стакану и его ухмылке. Каждая насмешка, каждый «дружеский» визит Максима за день наслаивались друг на друга, как тонкие слои раздражающего лака, и теперь её нервы были натянуты до предела. И он, будто чувствуя это, появился на пороге в самый неподходящий момент, когда она пыталась распутать сложную формулу в расчётах. Не стуча. — Ангелина Юрьевна, ещё одна малость! — объявил он, держа в руках листок бумаги. — Я тут вспомнил, что вы просили «полную прослеживаемость». Так вот, я составил список музыки, которую включал во время «этапа Эврика». Мало ли, вдруг рок-музыка, как я и предполагал, повлияла на стереоселективность реакции? Надо же учесть все факторы! — Он с деланной серьёзностью протянул ей листок, на котором корявым почерком было выведено:  1. AC/DC — Thunderstruck.  2. Queen — Bohemian Rhapsody… Это была последняя капля. Та самая, глупая, ничтожная, но переполняющая чашу терпения. Весь день он издевался над её работой, над её принципами, над её попыткой сохранить лицо. И сейчас, с этой пародией на научный подход, он издевался над самой сутью её профессионализма. Тонкая нить самообладания лопнула с тихим, звонким звуком где-то внутри. Она подняла на него глаза. В них не было холодного расчёта. Там бушевала чистая, неконтролируемая ярость. Она встала, отодвинув стул с таким скрежетом, что он смолк. Она пыталась что-то сказать. Выдать очередную отточенную, убийственную фразу. Но слова, всегда такие послушные, отказались служить. Губы дрожали, в горле стоял ком. — Ты… ты… — выдавила она, и голос сорвался на противное, детское заикание. — Ты п-пре… презренный… Максим замер, его насмешливая гримаса сменилась мимолётным удивлением, а затем — живым, острым интересом. Он видел, как её трясёт от бессильной злости. — Ну что такое, Ангелина Юрьевна? — спросил он мягко, почти участливо, но в каждом слоге сквозила издёвка. Он сделал шаг ближе. — Вы что-то хотите сказать? Не томите. Этот тон, эта фальшивая забота, этот взгляд, полный торжествующего любопытства, добили её. — Да, Максим Николаевич, хочу! — выкрикнула она хрипло, и её рука, будто сама по себе, описала короткую, резкую дугу. Звук шлепка ладони по его щеке был негромким, но невероятно звучным в тишине лаборатории. Удар был несильным — она не была физически сильной, — но ошеломляюще точным по намерению. Максим отшатнулся, больше от неожиданности, чем от боли. Он приложил ладонь к щеке, на которой уже проступали красные следы её пальцев. Удивление в его глазах сменилось сначала изумлением, а потом — тем самым, медленным, понимающим восхищением. Ангелина стояла, тяжело дыша, глядя на свою отпечатавшуюся на его коже ладонь, будто не веря, что это сделала она. Потом её взгляд встретился с его. — Больше… — прошипела она, всё ещё с трудом выговаривая слова, но уже без заикания, с ледяной чёткостью, — …больше не смейте входить в мою лабораторию без моего разрешения. И не смейте… никогда… больше… надо мной издеваться. Она развернулась, подхватила сумочку и вышла. На этот раз дверь закрылась за ней тихо, но окончательно. Максим стоял один посреди чужой, стерильной лаборатории, потирая щёку. Боль уже прошла, осталось лишь лёгкое жжение и… странное, щемящее чувство восторга. «Вот это да… — подумал он, и губы сами расплылись в широкой, неподдельной улыбке. — Вот это да, Ангелина Юрьевна». Он не злился. Совсем. Наоборот. Он был восхищён. Её удар был не расчётом, не частью плана. Это был чистый, животный порыв. Тот самый вулкан, который он подсознательно искал подо льдом весь день. И он его нашёл. Во всей красе. «Страстная женщина, — с почтительной ухмылкой констатировал он про себя, глядя на закрытую дверь. — Настоящая, живая, страстная женщина. И как же чертовски красиво она злится». Он вышел из её лаборатории, уже строя планы на завтра. Игра кардинально изменилась. Теперь в ней появился новый, совершенно непредсказуемый элемент — физический контакт. И это делало всё в тысячу раз интереснее. Он получил пощёчину. И это, как ни парадоксально, было лучшим, что случалось с ним за весь этот долгий, скучный проект.

***

Прошло несколько недель. Проект «Атлас-Био», несмотря на войну и саботаж, понемногу сдвинулся с мёртвой точки. Максим, получив карт-бланш, работал с удвоенной энергией, а Ангелина, затаившись, вела своё беззвучное документальное наступление, фиксируя каждое его отклонение от нормы. Он по-прежнему выводил её из себя — теперь это стало почти ритуалом. Он задавал ей нарочито тупые вопросы по электронной почте: «А если я нагрею это не до 70, а до 71 градуса, это критично?», звонил среди ночи рабочим телефоном, зная, что она ещё в лаборатории и с фальшивой паникой в голосе спрашивал, что делать, если реакция поменяла цвет с жёлтого на «жёлто-оранжеватый». Она отмахивалась, отшучивалась ледяными отповедями, но он видел. Видел, как её глаза загорались азартом, когда в разговоре проскальзывало что-то действительно интересное по химии полимеров. Видел, как её пальцы непроизвольно тянулись к её собственным расчётам, когда он намеренно «заходил в тупик» в своих рассуждениях. Ей нравилась эта работа. Нравился вызов. И это его забавляло и… притягивало. Решение Руденко было не оспорить — он сам его и выпросил, сыграв на амбициях директора и страхе потерять грант. Но теперь, когда процесс пошёл, ему захотелось чего-то большего, чем просто её злость. Захотелось увидеть то, что она тщательно скрывала — её увлечённость. Её улыбку, которую она теряла, погружаясь в любимое дело. И он придумал кое-что для этого.  — Ангелина Юрьевна, зайдите ко мне на минутку! — Сказал он в трубку рабочего телефона. — Совсем беда! Что-то с кинетикой не сходится, голова уже не варит! Она появилась на пороге его лаборатории с видом человека, идущего на плаху. Лицо — каменная маска недоверия. — Что ещё, Левин? Я занята. — Да вот, смотрите, — он махнул рукой в сторону установки, где тихо переливалась жидкость красивого янтарного оттенка. — Вроде всё по рецепту, а выход промежуточного продукта ниже расчётного. Не могу понять, где теряется. Может, pH-метр врет? Или температура не та? — Он сделал глупое, беспомощное лицо, которого на самом деле никогда не носил. Ангелина вздохнула, но её профессиональный интерес был сильнее неприязни. Она нехотя подошла, будто делая одолжение, но её взгляд уже скользил по показаниям приборов, анализируя. — Вы, как обычно, наверняка пренебрегли температурной калибровкой, — буркнула она, но уже взяла в руки лабораторный журнал, который он ей подсунул. — И где ваши первичные данные по кислотности среды? Она погрузилась в цифры. Сначала неохотно, потом всё быстрее и увереннее, её пальцы летали по строчкам, сравнивая, сопоставляя. Она что-то бормотала себе под нос, забыв о его присутствии: «…здесь экзотермический пик, значит, нужно было замедлить добавление катализатора… а вы, ясное дело, вывалили всё разом…» Максим отступил на шаг назад, прислонился к другому столу и просто смотрел. Смотрел, как морщинка сосредоточенности разглаживается у неё на лбу, как губы, обычно плотно сжатые, слегка приоткрываются, когда она находит несоответствие. И вот оно — случилось. Она нашла в его специально подтасованных данных изящную закономерность, ошибку в методике, которую он, конечно, знал, но сделал вид, что упустил. Её лицо озарилось мгновенной, сдержанной, но совершенно искренней улыбкой удовлетворения. Та самая улыбка открытия, когда сложное становится понятным. Она тут же поймала себя на этом, спрятала улыбку, кашлянув, но было поздно. Он уже видел. А потом она наклонилась над установкой, чтобы лучше рассмотреть цвет реакции. Её строгий халат обтянул изгибы спины и бедер. Максим задержал взгляд. Он любовался ею — не как учёным, а как женщиной. Грациозный изгиб спины, сосредоточенный наклон головы… Он смотрел, заворожённый, забыв на секунду о своём розыгрыше. — …Мне очень даже нравится эта стадия, — раздался её голос, чуть приглушённый, потому что она говорила, глядя в колбу. Она была в своей стихии. — Реакция идёт чисто, цвет хороший. Если стабилизировать pH именно на этой отметке, выход должен вырасти. Максим, не отрывая взгляда от её фигуры, ответил на автомате, голос его стал чуть глубже, без обычной ехидцы, с неподдельным чувством: — А мне тоже очень нравится. Прям так и хочется потрогать. Она замерла на секунду, не понимая. Потом выпрямилась и повернулась к нему, в её глазах читалось лёгкое недоумение от странной формулировки. — Что потрогать? Катализатор? Его трогать не рекомендуется, он гигроскопичен. Максим уже отвёл взгляд, делая вид, что изучает график на мониторе. На его щеках играл лёгкий румянец, который он списал на свет от лампы. — Нет-нет, я… про установку. Конструкция идеальная. Хорошо собрана, — быстро соврал он. — Спасибо за помощь, Ангелина Юрьевна. Вы, как всегда, неоценимы. Она посмотрела на него с подозрением, но, поглощённая решённой задачей, лишь кивнула. — Не за что. Только в следующий раз калибруйте приборы. И ведите журнал аккуратнее. И вышла, оставив его одного в лаборатории с тёплым чувством внутри и странной мыслью: желание увидеть её улыбку обернулось чем-то гораздо более сильным. И гораздо более опасным. Но отказаться от этой игры он уже не мог.

***

Обеденный перерыв в институтской столовой был тихим. Ангелина сидела за столиком у окна, медленно потягивая зелёный чай из своей термокружки. Напротив неё Виктория Райдос с аппетитом налегала на салат. — …так он и говорит, «ваш отчёт должен быть не просто документом, а произведением искусства, которое заставит плакать от умиления даже чиновника из министерства», — с набитым ртом рассказывала Виктория, закатывая глаза. — Я ему: «Тимофей Андреевич, я могу заставить плакать от ужаса, если захочу. От умиления — это не ко мне». Ангелина едва улыбнулась уголком губ, её мысли были далеко, в цифрах и графиках её части проекта. Она кивала, но почти не слышала. В это время в столовую вошёл Максим. Он одним взглядом оценил обстановку, взял у стойки стакан чёрного кофе и, не раздумывая, направился прямиком к их столику. Его цель была ясна как день. — Девочки мои прекрасные, — раздался его голос, пока он ещё подходил. — Освободите одинокого учёного от тоски одиночества? Я посижу с вами? Не дожидаясь ответа, он уже придвинул стул и уселся рядом с Ангелиной, так, что его плечо почти касалось её плеча. Виктория, проглотив кусок, широко улыбнулась. Спектакль, который она так любила, приходил прямо к ней. — Да конечно, Максим, садись. Как продвигается великий синтез? Ангелина же лишь недовольно фыркнула, не отрывая взгляда от своей кружки. — Смысл спрашивать, если вы уже сели, — холодно заметила она. — Формальность, Ангелина Юрьевна, простая вежливость, — парировал он, отхлёбывая кофе. И включился в лёгкий, ни к чему не обязывающий разговор с Викторией — о новых патентах, о глупом совещании, о сломанном принтере. Ангелина сидела молча, отрешённо, будто её здесь не было. Она отвечала односложно, если вопрос адресовался ей напрямую, и снова погружалась в свои мысли. Виктория, доев и поняв, что самое интересное сейчас может начаться без неё, хитренько улыбнулась. — Ой, смотрите-ка, время-то! Мне надо бежать, у меня там срочный патентный запрос висит. Не скучайте! — Она подмигнула Максиму, чего Ангелина, конечно, не заметила, и быстрым шагом удалилась. За столиком воцарилась тишина, которую нарушал лишь гул разговоров из зала. Максим отодвинул пустую тарелку Виктории, подпер голову рукой и устремил на Ангелину пристальный, изучающий взгляд. Он смотрел, как она пытается сохранять равнодушное выражение лица, как её пальцы теребят ручку термокрушки, как ресницы чуть вздрагивают. Ей стало не по себе под этим взглядом. Наконец, она не выдержала и повернулась к нему. — Вы что смотрите на меня так, Максим Николаевич? — спросила она с привычной сухостью, но в голосе прозвучала лёгкая нотка раздражения. Он улыбнулся. Не ехидной ухмылкой, а мягкой, почти ласковой улыбкой, которая шла вразрез со всем их общением. — А просто вы сегодня очень обворожительна, вот и смотрю, — сказал он просто, без подтекста и сарказма. Ангелина замерла. Она явно ожидала какой-нибудь колкости, насмешки над её халатом или причёской. Но не этого. Не прямого, пусть и странного, комплимента. По её щекам разлился лёгкий, предательский румянец. Она судорожно прокашлялась, отводя взгляд в окно. — Я… пожалуй, пойду. Работы много. Он видел, как она засмущалась. Как её уверенность дала трещину. Это дорогого стоит — лучше любой ссоры. Он не стал её удерживать. Когда она собралась и встала, он тихо, словно про себя, но так, чтобы она точно расслышала, произнёс: — Что же мы так смущаемся-то, Ангелина Юрьевна? Нам комплиментов что ли не делают? Нынче не те мужики пошли, совсем… Она ничего не ответила. Просто чуть быстрее обычного направилась к выходу из столовой, пряча смущённое лицо. Её спина была по-прежнему прямой, но в движениях чувствовалась лёгкая суета. Максим остался сидеть, допивая остывший кофе, и смотрел ей вслед с той же мягкой, задумчивой улыбкой. Он нашёл новую, куда более тонкую струнку, на которой можно было сыграть. И звук получился восхитительным. Остаток дня выдался напряжённым. Максим задержался допоздна, разбирая данные спектрометра, и выходил из института одним из последних. В холле у главного выхода, возле большого зеркала в позолоченной раме, он заметил знакомую фигуру. Ангелина стояла, отвернувшись от входа, и внимательно смотрела на своё отражение. Не просто поправляла халат или волосы — нет. Она делала это с сосредоточенной, почти нежной тщательностью: поправила прядь, проверила помаду на губах, хотя она никогда не красила губы на работу, поправила воротник своего элегантного пальто. В её движениях была та самая, женская нервозность перед свиданием. Максим замер, как охотник. Интерес вспыхнул в нём острый и жгучий. Для кого это всё? Он бесшумно подошёл сзади, и его отражение появилось в зеркале рядом с её. — Наряжаемся? — спросил он голосом, в котором играла лёгкая, но колючая насмешка. — И для кого такие жертвы, Ангелина Юрьевна? Начальство из министерства не ждём, насколько я знаю. Она вздрогнула и резко обернулась, на лице мгновенно вспыхнувшее раздражение сменило сосредоточенность. — Это не ваше дело, Левин, — холодно отрезала она, стараясь отойти от зеркала. Но в этот момент главная дверь распахнулась, и в холл вошёл мужчина. Высокий, прилично одетый, со скромным, но аккуратным букетом роз. Его лицо озарилось улыбкой при виде Ангелины. — Ангелин, привет! Ты готова? Она, смущённо улыбнувшись, сделала шаг навстречу. Они обнялись — коротко, по-дружески, но этого было достаточно. В глазах Максима что-то ёкнуло. Холодная, резкая волна неприязни, которую он сам не ожидал. Кто этот… этот франт в отглаженных брюках, который решил «отбить» у него его Ангелину? Его Ангелину? Мысль прозвучала в голове чётко и неоспоримо. Да, его. Его противницу, его раздражение, его… объект восхищения. И прежде чем он успел обдумать, ноги сами понесли его вперёд. Он подошёл к паре с развязной, бесцеремонной улыбкой, которую обычно использовал для особо тупых поставщиков. — О, малыш! — звонко произнёс он, обращаясь к Ангелине, и нагло обнял её за плечи, притянув к себе. Она застыла в шоке. — Ты уже нашла второго мужчину для нашего тройничка? Думаешь, он подойдёт? На вид… ну, хлипковат. Мужчина оторопело отступил на шаг, его улыбка сползла с лица. — Извини, мужик, ты кто? — спросил он, нахмурившись. — Как это кто, — с лёгкой обидой в голосе парировал Максим, не отпуская окаменевшую Ангелину. — Один из её возлюбленных, естественно. А ты, дружок, всего лишь тот, кого она ищет для… нового опыта, понимаешь? Для разнообразия. У нас же тут всё по-научному, все стороны жизни изучить надо. Лицо мужчины побагровело. Он перевёл взгляд с ухмыляющегося Максима на бледную, онемевшую Ангелину. — Это правда?! — выпалил он. Она наконец вырвалась из объятий Максима. — Ты что, нет, конечно! — её голос дрожал от ярости и унижения. — Это мой коллега, он просто… Зачем ты его слушаешь?! Но было поздно. Уверенность в её словах была подорвана наглой самоуверенностью Максима. Мужчина сжал букет так, что хрустнула обёртка. — Знаешь что, Ангелина? Мне такое не надо. Не звони мне больше. И не пиши. Он развернулся и вышел, хлопнув дверью. Букет, брошенный на пол, лежал у ног Ангелины, как обвинение. Несколько секунд она просто смотрела на захлопнувшуюся дверь. Потом медленно повернулась к Максиму. В её глазах бушевала буря — обида, злость, разочарование. — Ты… ты конченый придурок! — выкрикнула она, и её голос сорвался. — Ты что себе позволяешь?! Ты испортил всё! Зачем?! Максим стоял, всё так же улыбаясь, но теперь в его улыбке было что-то жёсткое, почти злое. Он не ожидал, что будет так… приятно видеть этого франта уходящим. — Малыш, ты расстроилась что ли? — спросил он с притворным сочувствием, делая шаг к ней. — Да ладно, он тебе не пара был. Слишком… правильный. — НЕ НАЗЫВАЙ МЕНЯ ТАК! — закричала она, и её крик эхом отозвался в пустом холле. Она была вне себя. — И не подходи ко мне больше! Никогда! Понял?! Она резко развернулась, наступила на брошенные розы и почти побежала к выходу, на улицу, в наступающие сумерки. Максим смотрел ей вслед. Ухмылка медленно сползла с его лица. Он остался один в тихом холле, с осознанием, что перешёл какую-то черту. Но чувство, которое пришло на смену досаде от вида того мужчины, было странно удовлетворяющим. Чувство собственника. Глупое, первобытное, но невероятно сильное. «Ну что ж, малыш, — прошептал он в пустоту, глядя на забытый букет. — Теперь ты точно моя. Играем по моим правилам». Он вышел следом, но уже другим ходом, оставляя за собой раздавленные розы и тяжёлую, взвинченную тишину.

***

На следующий день в лаборатории №204 царила атмосфера вечного ледникового периода. Ангелина не просто была холодна — она была невидима для одного конкретного человека. Когда Максим, сияя своей обычной бесшабашной улыбкой, заглянул к ним с очередным «срочным вопросом», она просто не подняла головы от монитора, будто его голос был фоновым шумом вентиляции. Он что-то сказал, пошутил, но получил в ответ лишь тишину и спину Владислава, который неуверенно переминался с ноги на ногу. В конце концов Максим, слегка озадаченный, но не сдавшийся, удалился со своим листом бумаги. — Ангелина Юрьевна, может вы ему ответите? — тихо спросил Владислав после его ухода. — Нет, — был единственный, чёткий, ледяной ответ. Она работала механически, её пальцы печатали, глаза скользили по строчкам, но внутри всё ещё кипел вчерашний унизительный гнев. И ещё что-то… что-то острое и неприятное, похожее на стыд, но не только. Позже, разбирая папку с документами для отчёта перед Руденко, Владислав неуверенно произнес: — Кажется, не хватает справки о калибровке приборов за прошлый квартал. Без неё комплект неполный, Ангелина Юрьевна.  Ангелина, не глядя, отложила ручку. — Она должна быть в архиве, в соседнем корпусе. Я схожу. Закончите сверку таблиц. Она вышла, стараясь идти ровно, собранно. Коридор был пуст, только её каблуки отстукивали чёткий, отмеренный ритм. Она дошла до угла, где коридор расходился в две стороны — в архив и к основным лабораториям. И в этот момент из противоположного поворота появился он. Максим шёл, задумавшись, что-то бормоча себе под нос, размахивая пустой пробиркой. Они оказались лицом к лицу в десяти шагах друг от друга. Ангелина подняла взгляд. Увидела его. И её тело среагировало быстрее сознания. Резко, почти судорожно, она развернулась на каблуках и пошла обратно тем же путём, ускоряя шаг, будто за ней гналась нечисть. Максим замер, пробирка застыла в его руке. Он видел только её строгую спину и быстрые, отрывистые шаги. Уголки его губ сами собой поползли вверх. «О-го-го… — пронеслось у него в голове с лёгким, саркастическим восхищением. — Мы что, избегаем меня теперь, Ангелина Юрьевна? Прям как школьница от хулигана за углом. Интересная тактика». Он не стал её догонять или окликать. Просто стоял и смотрел вслед, наслаждаясь этой маленькой, но красноречивой победой. Она его боялась. Вернее, боялась ситуации, чувств, которые он в ней вызывал. А это было даже лучше открытой вражды. Ангелина почти вбежала обратно в лабораторию, захлопнув дверь. Сердце колотилось где-то в горле, лицо горело. Владислав, увидев её пустые руки и взволнованное лицо, удивлённо поднял бровь. — Ангелина Юрьевна? А… а справка? Вы что-то забыли? Она стояла посередине комнаты, пытаясь отдышаться и привести в порядок мысли. Что сказать? «Встретила Левина и сбежала»? Звучало по-детски и глупо. — Я… — она сглотнула, избегая его взгляда. — Я передумала. Это… не так срочно. Проверь ещё раз, может, она где-то здесь затерялась. Она подошла к своему столу и села, уставившись в экран, но буквы расплывались перед глазами. Она не передумала. Она струсила. И от этого осознания внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок. Он не просто вывел её из себя. Он теперь управлял её движениями, заставлял бежать, как испуганного кролика. И это было невыносимо.