Несмешиваемые среды

Ближе к вечеру ветер в карьере усилился, натянув сырой, пронизывающий холод. Ангелина сидела на притащенном Максимом полугнилом бревне возле палатки, пытаясь сохранить вид сосредоточенного наблюдения за «окружающей средой». На деле она просто не знала, куда себя деть. Её красивое пальто пропускало ветер, как решето, тонкий кашемир водолазки не спасал, а замшевые ботинки промёрзли насквозь ещё днём. Она сидела, скрестив руки на груди, и её плечи предательски вздрагивали мелкой, частой дрожью. Максим, колдовавший у походной горелки над кружкой чая, заметил это сразу. Его взгляд скользнул по её напряжённой спине. — Что-то ты, малыш, подозрительно дрожишь, — раздался его голос. — Неужто наша леди Экология наконец-то почувствовала прелести естественной среды обитания? Или это новый метод терморегуляции — вибрационный? — Я не мёрзну, — отрезала она, не оборачиваясь, стиснув зубы, чтобы они не стучали. — Я… анализирую перепады температур. — А-а, анализируешь, — протянул он с понимающим кивком. — На себе. Метод очень наглядный. Только анализ-то у тебя какой-то… дрожащий. Неточный. Она промолчала, решив игнорировать. Но через полчаса дрожь стала такой сильной, что она не могла усидеть на месте. С внутренним стоном она поднялась и поплелась к палатке. Нужно было что-то сделать. Сменить одежду, надеть всё, что есть. Максим, доедая свою порцию еды, с интересом наблюдал, как она исчезает в палатке. Послышалось шуршание, звук застёгивающегося чемодана, потом… тишина. Длинная, красноречивая тишина. Не выдержав, он подошёл к входу в палатку и приоткрыл полог. Ангелина стояла на коленях перед своим открытым чемоданом. В нём аккуратными стопками лежали: вторая водолазка, ещё одна пара брюк из того же твида, шёлковая пижама, шаль… и всё. Ни одного тёплого свитера, никакой флиски, никаких тёплых носков. Она смотрела на это богатство с таким выражением лица, будто видела его впервые и осознавала всю чудовищную ошибку. Максим не смог сдержаться. Громкий, искренний смех вырвался из его груди. — О боже… — выдохнул он, давясь от смеха. — Так вот оно что! Ты привезла… гардероб для осеннего променада по Невскому! Шёлк, кашемир, твид… — Он ткнул пальцем в чемодан. — Где хоть один намёк на здравый смысл? Где, прости господи, тёплый свитер? Ангелина резко обернулась. Её лицо было бледным от холода и багровым от ярости. Глаза метали молнии. — Заткнись! — выкрикнула она, не в силах больше сдерживаться. Она ткнула в него пальцем, дрожащим уже не только от холода. — Просто молчи сейчас! Ни слова! Я не хочу это слышать! Он замер, но улыбка не сошла с его лица. Он поднял руки в жесте сдачи. Вид её настоящей, неконтролируемой ярости был прекрасен. Но вид её дрожащих плеч под тонкой тканью — уже нет. Он развернулся, подошёл к своему рюкзаку и вытащил оттуда тот самый герметичный пакет. Вернулся к входу в палатку, где она всё ещё сидела на корточках, пытаясь согреться собственным дыханием на ладонях. — Ладно, — сказал он уже без насмешки, голос стал ровнее. — Игра в «кто-кого» закончена. Ты победила. В глупости и упрямстве. Но я не собираюсь две недели наблюдать твой замёрзший труп. Он бросил пакет к её ногам. Он упал с мягким шуршанием. — Держи. Не благодари. Она с опаской посмотрела на пакет, потом на него. — Что это? — Стратегический запас. На случай, если моя напарница окажется идиоткой, — пояснил он, уже снова с лёгкой ехидцей. — Мой походный комплект. Флиска, штаны, куртка. Всё мембранное, непродуваемое. Ноги, правда, не спасёт, для этого нужны нормальные ботинки и носки, но это уже твоя проблема. Она смотрела на пакет, словно на мину. Принять это означало признать его правоту, свою неподготовленность, свою зависимость. Отказаться — значило действительно рисковать здоровьем. — Я… — начала она. — Да не закатывай глаза, — перебил он, махнув рукой. — Просто надень. Тут холодно и мокро, ты не на подиуме. Можешь потом долго и красочно ненавидеть меня за спасение. Я привык. Он развернулся и ушёл обратно к горелке, оставив её наедине с пакетом, с чемоданом полным шёлка и с унизительной, спасительной правдой. Её гордость боролась с инстинктом выживания. И через несколько минут, когда дрожь снова стала невыносимой, она, с ненавистью глядя на его спину, потянулась к пакету. Ангелина задернула полог палатки, оставшись наедине с пакетом и своей гордостью. Она развязала его с ощущением, будто разминирует бомбу. Внутри оказались именно те вещи, которые она так презирала: практичная, немаркая флисовая кофта, непромокаемые штаны с кучей карманов и лёгкая, но плотная куртка. Всё было чистым и пахло… ничем. Просто новой тканью. Не им. Она сняла своё промокшее пальто и тонкую водолазку. Кожа покрылась мурашками от холода. Флиска оказалась на удивление мягкой и, когда она натянула её через голову, то мгновенно уловила тепло. Штаны были великоваты в талии, и ей пришлось туго затянуть ремень-верёвку, но они сидели достаточно удобно. Куртка завершила образ, сделав его абсолютно нелепым и невероятно тёплым. Она застегнула молнию до подбородка, сунула руки в карманы и почувствовала, как дрожь наконец-то начала отступать, сменяясь согревающим спокойствием. Она просидела так ещё минуту, собираясь с духом, потом вышла. Максим сидел у потухающего костра, грея руки над чашкой. Он услышал шорох и обернулся. Увидев её, он медленно опустил чашку, и его лицо озарилось широкой, неподдельно довольной ухмылкой. Она выглядела как ребёнок, нарядившийся во взрослую одежду: рукава куртки и штаны были закатаны, сама куртка болталась мешком, но в её глазах уже не было паники, только осторожное, испытывающее тепло. — Ну что, — спросил он, откидывая голову набок. — Как ощущения, рейнджер Изосимова? Тепло? Она нехотя кивнула, подходя ближе к слабому теплу костра. — Да… Тепло. Спасибо, — последнее слово далось ей с трудом, она выдохнула его почти шёпотом, глядя на огонь. — Не за что, — махнул он рукой, но было видно, что ему приятно. — Завтра с утра начнём, собственно, работу. Нужно сделать по десять точек отбора проб по периметру карьера — грунт, вода, если где-то есть стоки. Я — за химический анализ, ты — за биологический и общую оценку. Данные сверим вечером. Она кивнула, уже более уверенно. Работа — это была знакомая территория. — У меня есть бланки, — сказала она. — И pH-метр. — Отлично. У меня — тест-системы на тяжёлые металлы. Сделаем быстро, — он отхлебнул из чашки. — Главное — не увязнуть и не свалиться куда-нибудь. Особенно тебе, в моих штанах. Они не для горных козочек сшиты. Она проигнорировала колкость, но внутри согласилась — в этой одежде двигаться было куда проще. Наступило неловкое молчание, нарушаемое лишь потрескиванием костра. Ангелина смотрела на палатку, и её лицо снова стало озабоченным. Она перевела взгляд на Максима, потом снова на палатку. — Максим Николаевич, — начала она, и в её голосе прозвучала неуверенность. — А как мы будем… спать? Он поднял на неё брови, лицо тут же стало игривым. — О-о-о, интересный вопрос! — протянул он. — Обычно спят лёжа, с закрытыми глазами. Но если у тебя есть какие-то особые методики… — Вы прекрасно понимаете, о чём я! — она покраснела, но уже не злилась, скорее смущалась. — В палатке… два спальника. Но они… — …лежат рядом, — закончил он за неё, уже серьёзнее. — Да, рядом. Иначе никак. Палатка двухместная, но не двухкомнатная. Правила простые: раздеваемся до приемлемого уровня, я, например, до боксеров, ты — как захочешь, каждый в своём спальнике. Поворачиваемся спиной друг к другу и пытаемся уснуть. Никаких телодвижений, кроме переворачивания на другой бок. Никаких разговоров после отбоя. И главное — никаких внезапных объятий от холода. У меня с этим строго. Договорились? Он сказал это так деловито и просто, что её паника немного улеглась. — Договорились, — кивнула она. — Отлично, — он встал, растягиваясь. — Тогда давай на боковую. Завтра рано вставать. И, Ангелина, — он добавил, уже забираясь в палатку, — если услышишь, как я храплю, просто толкни меня ногой. Я не обижусь. Это единственное разрешённое телесное взаимодействие по пункту «выживание». Он исчез в палатке. Ангелина осталась сидеть у костра ещё на несколько минут, слушая, как ветер гуляет по карьеру, но уже не чувствуя его насквозь. Она была в его одежде, ей было тепло, и им предстояло спать в двух метрах друг от друга. Мир перевернулся с ног на голову, но почему-то сейчас это казалось не концом света, а просто… очень странной, новой реальностью. В которой, к её собственному удивлению, было даже немного спокойно. Ангелина, проведя в неловкости ещё несколько минут у костра, наконец решилась зайти в палатку. Внутри было тесно, но организованно. Два спальника лежали параллельно, разделённые лишь сантиметрами нейлоновой ткани. Максим уже был в своём, повернувшись лицом к стенке палатки. Он, кажется, уже спал — его дыхание было ровным и глубоким. Она быстро, стараясь не шуметь, сняла куртку и штаны, оставшись в флиске и своих тонких брюках, и юркнула в свой спальник. Он оказался на удивление тёплым. Она повернулась к противоположной стенке, спиной к нему, и закрыла глаза, пытаясь заглушить осознание того, что он находится в полуметре от неё. Ночь в карьере была по-настоящему холодной. Даже в хорошем спальнике к утру стало зябко. Спальник Максима почему-то сохранял жар лучше, от него исходило слабое излучение тепла. Ангелина, глубоко заснув, по привычке искала в полусне источник тепла. Её тело, действуя на автопилоте, как у себя дома, когда она прижималась к большой мягкой подушке, медленно развернулось. Рука выскользнула из спальника и легла ему на бок. Голова, ища опору, придвинулась и упёрлась лбом в его лопатку, сквозь два слоя ткани спальников. Максим проснулся от непривычного давления и тепла. Первые секунды он не понимал, что происходит, потом осознание пронзило его, как ток. Он лежал неподвижно, пытаясь сообразить. Тихий, ровный сонный выдох коснулся его шеи. Это была она. И она его обнимала. Он медленно, чтобы не напугать, повернул голову. В тусклом утреннем свете, проникавшем сквозь ткань палатки, он увидел её расслабленное, спящее лицо, прижатое к его спине. Её ресницы лежали на щеках, губы были слегка приоткрыты. В этот момент она не была ни язвительной соперницей, ни ледяной королевой. Она была просто… женщиной. Тёплой, уязвимой и невероятно близкой. Он не стал её будить сразу. Позволил себе несколько минут наблюдать за её сном, чувствуя странное, почти болезненное тепло в груди. Но время шло, а экспедицию никто не отменял. Он осторожно кашлянул. Она не шелохнулась. Тогда он потряс плечом, к которому она прижалась. — Эй. Изосимова. Подъём. Солнце встало, а ты тут нарушаешь конвенцию. Она заворчала что-то невнятное во сне и прижалась ещё сильнее. — Ангелина, — сказал он уже громче, настойчиво. — Ты меня душишь. И, что более важно, нарушаешь пункт первый нашего устава о совместном сне: «Никаких внезапных объятий от холода». Её глаза медленно открылись. Сначала в них было туманное непонимание, потом осознание своего положения. Она отпрянула так резко, что ударилась головой о дугу палатки. — Ой! Я… это… — Да-да, — перебил он, поворачиваясь на спину и глядя на потолок палатки с преувеличенно безразличным видом. — «Это» я и имел в виду. Ночью тебе стало холодно, и ты, по всей видимости, приняла меня за свою плюшевую игрушку. Какая, кстати? Медведь? А может, наш директор Тимофей Андреевич в уменьшенной копии? Она сидела, сгорая от стыда, закутавшись в свой спальник по самые уши. — Я не специально! Это было неосознанно! — Неосознанное нарушение — самое опасное, — философски заметил он, начиная выбираться из своего кокона. — Ладно, спишем на экстремальные условия. Но имей в виду: если повторится, я буду вынужден принять ответные меры. Например, тоже обниму. Или начну рассказывать тебе на ночь химические формулы. Второе, думаю, страшнее. Он выполз из палатки, оставив её одну переваривать утренний провал. Ангелина сидела, прикрыв лицо руками. Она обняла его. Во сне, неосознанно, но всё же. И хуже всего было то, что в глубине души она помнила это ощущение — безопасное, тёплое и… приятное. Это осознание пугало её куда больше, чем любые его насмешки. Они умылись ледяной водой из канистры, быстро позавтракали овсянкой быстрого приготовления. Максим, вытирая рот, оглядел окрестности. — Ладно, прежде чем брать пробы, нужно понять, где тут вообще можно ходить, а где нас ждёт сюрприз в виде провала или зыбучего песка. Пройдусь, осмотрюсь. Ты сиди здесь, не отходи. Ангелина нахмурилась. — Я не останусь здесь одна. Я пойду с тобой. — Ох, ну вот началось, — вздохнул он, закатывая глаза. — Походный костюм не дал тебе навыков следопыта. Ты будешь спотыкаться, шуметь и вообще. Сиди, грейся на солнышке, если оно вообще появится. Это приказ командира экспедиции. — Командира? — вспыхнула она. — С каких это пор? — С тех пор, как я единственный, у кого есть карта местности в голове и хоть какое-то представление о том, что делать, если провалишься по колено в глину. А не стою в тупике перед чемоданом с шёлком. Они менялись любезностями ещё пару минут. В конце концов, Максим махнул рукой. — Знаешь что? Хочешь — сиди, хочешь — иди. Я пошёл. Если что — кричи громко. Хотя, если ты решишь пойти, я услышу тебя по хрусту твоего самолюбия под каблуками за километр. Он развернулся и зашагал прочь, быстро скрывшись за поворотом тропинки, ведущей вглубь карьера. — Ну и иди один! — крикнула ему вдогонку Ангелина, ещё полная гнева. — Отлично проведу время без твоих дурацких комментариев! Она села на бревно, скрестив руки. Первые полчаса были прекрасны. Тишина. Никаких насмешек. Только ветер и крики птиц. Она даже начала наслаждаться относительным покоем, убеждая себя, что так и надо. Но потом тишина стала казаться слишком громкой. Мысли закрутились: «А что там?», «А если он споткнётся?», «А если там действительно зыбучие пески?». Она вспомнила его слова про провалы. Час спустя её нервозность стала открытой. Она встала и начала похаживать туда-сюда у палатки, то и дело поглядывая в ту сторону, куда он ушёл. «Чего я волнуюсь? — пыталась успокоить себя. — Отлично, что он ушёл. Исчез бы совсем». Но ноги сами понесли её от лагеря. Она отошла метров на пятьдесят, до первого поворота, и неуверенно, словно боясь, что её услышит сама тишина, позвала: — Максим?.. Левин? Ответом был только ветер. Сердце застучало чаще. — Максим Николаевич! — крикнула она уже громче, с ноткой тревоги в голосе. Тишина. Она сделала ещё несколько шагов по сырой тропе, её взгляд метался по кустам и грудам щебня. — Максим! Где вы?! — её голос дрогнул. В этот момент сзади на её плечи легли тёплые, твёрдые ладони. Одновременно с этим раздался низкий, приглушённый голос прямо у уха: — Бу! Ангелина вскрикнула от неожиданности, подпрыгнула на месте и резко обернулась, сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Перед ней стоял Максим, сияя самой довольной ухмылкой на свете. Он был цел, невредим и явно наслаждался её испугом. — Вы больной что ли?! — выдохнула она, отдышиваясь и прижимая руку к груди. — Зачем так пугать?! Я могла вас… ударить! — А могла и не волноваться, — парировал он, не убирая улыбки. Его глаза изучали её взволнованное лицо. — Но, как я вижу, волновалась. Очень даже. Целый час одна, и вот уже бегаешь и зовёшь, как потерянного котёнка. Тронут, честное слово. — Я не волновалась! — тут же отрезала она, отводя взгляд и пытаясь взять себя в руки. — Я просто… хотела узнать, не свалились ли вы куда-нибудь, чтобы потом не искать. Это рациональная предосторожность. — Рациональная предосторожность, — с наслаждением повторил он её слова. — Конечно. А дрожь в голосе и испуганные глазки — это просто… реакция на перепад температур. Я всё понял. Он прошёл мимо неё обратно к лагерю, бросив через плечо: — Ладно, идём. Территорию я обследовал. Болот нет, зыбучих песков тоже. Зато нашёл пару интересных мест для отбора проб. И теперь я знаю, что моя напарница всё-таки умеет проявлять… мм… «рациональную предосторожность». Это прогресс. Ангелина шла за ним, всё ещё чувствуя, как коленки подкашиваются от адреналина. Испуг потихоньку сменялся новой волной ярости — теперь уже на саму себя. За то, что попалась на его удочку. За то, что выдала свои переживания. И за то, что где-то в глубине души ей действительно стало страшно, когда он не возвращался. Этот человек выводил её из равновесия самыми непредсказуемыми способами.

***

Рабочий день, несмотря на утренний испуг, прошёл продуктивно и почти без ссор. Они взяли пробы, Максим даже помог ей выбраться из очередной грязевой ловушки без едких комментариев, ограничившись лишь многозначительным взглядом. К вечеру оба устали, промерзли и проголодались. После ужина, который Максим приготовил на горелке, наступила неизбежная пора готовиться ко сну. Ангелина залезла в палатку первой и начала свой тщательный вечерний ритуал, который в условиях палатки выглядел сюрреалистично. Она вытерла лицо специальной салфеткой, нанесла крем, тщательно расчесала волосы, переоделась в свою шёлковую пижаму, несмотря на холод, аккуратно сложила дневную одежду и убрала её в угол. Каждое движение было медленным, обдуманным, будто она пыталась воссоздать в этом нейлоновом коконе все ритуалы своей спальни. Максим, закончив убирать посуду, залез в палатку. Он был готов ко сну за три минуты: снял куртку и ботинки, юркнул в свой спальник в том, в чём был — в флиске и штанах. — Ну что, принцесса на горошине, устроилась? — спросил он, глядя, как она пятый раз поправляет под головой свёрнутую кофту, заменявшую подушку. — Я почти готова, — отозвалась она, не оборачиваясь. Но «почти» затянулось ещё на добрых двадцать минут. Она переворачивалась с бока на бок, вздыхала, поправляла пижаму, которая, по её мнению, всё время собиралась не так. Шуршание шёлка и её недовольное ворчание заполняли тесное пространство. Максим лежал на спине, уставившись в потолок палатки, и терпел. Но его терпение было не безграничным. — Изосимова, — раздался его голос в темноте, ровный, но с явной ноткой раздражения. — Ты что там, золотую кровать готовишь? Или проводишь юстировку спального места по звёздам? Уже который час всё шуршишь и вертишься. — Я не могу удобно улечься! — отрезала она, тоже раздражённо. — Здесь жёстко, холодно и всё не так! — Удивительно, — с сарказмом заметил он. — В палатке, в карьере, не как в пятизвёздочном отеле. Кто бы мог подумать. Знаешь, есть простое решение. Он резко повернулся на бок, лицом к ней. В темноте были видны только смутные очертания. — Просто закрой глаза и перестань думать о том, как тебе неудобно. Думай о чём-нибудь приятном. О молекулярных структурах полимеров. О ГОСТах на анализ почвы. Уснёшь моментально. — Это не помогает! — прошептала она, и в её голосе прозвучала усталая, почти детская обида. — Тогда слушай сюда, — его голос приобрёл отчётливо командные нотки, но без злости. — Прекращаем эту цирковую программу. Сейчас я досчитаю до трёх, а ты за это время устраиваешься раз и навсегда. Поняла? Раз… Она замерла. — …Два… Она судорожно потянула спальник до подбородка и зажмурилась. — …Три. Всё. Спокойной ночи. Первый, кто зашевелится или издаст хоть один звук кроме дыхания, будет немедленно… представлен к выговору. В воображаемом трудовом договоре о нашем выживании здесь. Он повернулся обратно на спину. В палатке воцарилась тишина, нарушаемая только их дыханием и отдалённым завыванием ветра снаружи. Ангелина лежала неподвижно, как солдат на посту, но странным образом его резкий, почти отцовский тон подействовал. Прекратив бесконечные попытки обустроить идеальный быт, она просто… расслабилась. Усталость накрыла её с головой. Через несколько минут её дыхание стало ровным и глубоким. Максим, прислушиваясь, позволил себе усмехнуться в темноте. Иногда с ней нужно было говорить, как с непослушным, но талантливым студентом — жёстко и прямо. Сработало. Он закрыл глаза, чувствуя странное удовлетворение от того, что навёл порядок хотя бы в этом маленьком, трехметровом мире их палатки. Засыпая, он подумал, что, возможно, их сосуществование — это не только война, но и очень странная, вынужденная кооперация. Где он иногда вынужден быть не только противником, но и… тем, кто устанавливает правила, чтобы всё не развалилось. Максим уже начинал проваливаться в сон, убаюканный усталостью и тишиной, как вдруг его слух уловил странный звук. Тихий, прерывистый, чуть свистящий… и совершенно неожиданный. Он прислушался. Звук доносился от соседнего спальника. Сначала он не поверил своим ушам. Потом усмехнулся в темноте, представляя себе выражение лица Ангелины, если бы ей сказали, что она храпит. «Леди Экология, и вдруг… храп. Мировой сенсации не хватает», — подумал он с ехидным умилением. Но через несколько минут детское, но настойчивое «пфф-пфф» стало прорезать тишину всё отчётливее. Это был не громкий, рокочущий храп, а именно такой — тихий, но невероятно раздражающий, как писк комара у уха. Он ворочался, пытался заткнуть уши свёрнутым воротником флиски, но звук, казалось, проникал сквозь всё. «Нет уж, малыш, так дело не пойдёт», — решил он. Он не стал её будить криком или толчком. Вместо этого он придумал кое-что более изощрённое. Он осторожно, чтобы не шуметь, высвободил руку из спальника. Нащупал рядом свой рюкзак, в одном из карманов которого лежал не только коньяк, но и маленький, туристический свисток на случай, если потеряются. Он вытащил его. Прикинув расстояние, он наклонился к её спальнику, туда, где находилась её голова. И тихо, но очень близко к ней, дунул в свисток. Не громко, не резко. Короткий, нежный, но пронзительный «тю-тю!», похожий на писк испуганной птички. Эффект был мгновенным. Храп оборвался на полусвисте. Послышался сонный вздох, шуршание, и Ангелина прошептала сквозь сон: — М-м? Что такое?.. Максим быстро спрятал свисток под себя и притворился спящим, издавая ровное, глубокое дыхание. Она немного поворочалась, что-то пробормотала про «ночных птиц» и снова затихла. Наступила благословенная тишина. Минуты через три тихий храп попытался начаться снова. Максим, не открывая глаз, снова поднёс свисток и повторил манёвр: «Тю-тю!». На этот раз она проснулась уже больше. Он слышал, как она села в спальнике. — Максим? — прошептала она недовольно. — Вы слышали? Тут какие-то птицы… пищат прямо в палатке. — М-м? — сделал он вид, что просыпается. — Что? Птицы? Может, тебе приснилось. Спи. Она что-то недовольно проворчала и снова улеглась, и храп не возобновился. Максим с удовлетворением убрал свисток. Задача выполнена. Тишина восстановлена. Он закрыл глаза, поймав себя на мысли, что даже в её храпе была какая-то смешная, уязвимая человечность, которую он, кажется, начинал находить во всём, что она делала. Даже в том, что мешало ему спать. С этой мыслью он наконец погрузился в сон, на этот раз уже ничем не нарушаемый.

***

Утро в карьере было серым и промозглым. Максим проснулся первым и лежал, лениво наблюдая, как Ангелина начинает шевелиться в своём спальнике. Как только её глаза открылись, он тут же поймал её взгляд своей фирменной, ехидной ухмылкой. Улыбка была слишком довольной, слишком знающей. Ангелина, протирая глаза, наткнулась на этот взгляд и нахмурилась. С самого утра — и уже эта рожа. — Что вы так смотрите? — раздражённо спросила она, выбираясь из спальника. — В чём дело? — Да так, — протянул он, потягиваясь с наслаждением. — Просто наблюдаю. Утро доброе, кстати. Очень… бодрое. Особенно для некоторых. Она покосилась на него, не понимая подвоха, но чувствуя, что он что-то задумал. — Вы о чём? — Да ни о чём! — с невинным видом поднял он руки. — Просто ночью было… музыкально. Необычно. Птицы, понимаешь ли, местные, такие певучие. Прямо над палаткой. Ангелина, всё ещё сонная, приняла это за чистую монету. — Да, я что-то слышала, — проворчала она, принимаясь укладывать спальник. — Пищали. Мешали спать. — О, ещё как мешали! — с неподдельным чувством согласился Максим. — Одну такую певчую пташку аж дважды пришлось… э-э-э… вежливо попросить замолчать. Удивительно настойчивая птичка попалась. Думала, видимо, что она тут солистка в ночном хоре. Она остановилась и посмотрела на него с подозрением. В его тоне было что-то слишком уж многозначительное. — Вы о чём? — повторила она уже чётче. — Да говорю же — о птицах! — Он встал и начал собирать свои вещи, продолжая ухмыляться. — Некоторые птички, знаешь, во сне так стараются, так стараются… чуть ли не соловьиными трелями выдают. Очень трогательно. И очень… громко для своих размеров. До неё начало медленно доходить. Её лицо постепенно менялось от раздражения к смутному пониманию, а затем — к ужасу. Она прищурилась. — Вы что, хотите сказать, что это я…? — Я? Ничего не хочу сказать! — перебил он, делая большие, невинные глаза. — Просто делюсь впечатлениями от ночной фауны. Ты же сама слышала — пищали. Но его улыбка стала уже совершенно непереносимой, а взгляд — прямо-таки торжествующим. Он видел, как она соображает, как щёки её начинают покрываться алым румянцем. — Ладно, — сдался он наконец, не в силах больше удерживаться. Он подошёл к ней вплотную и наклонился, чтобы его слова звучали как можно более ясно. — Скажу прямо, чтобы ты не мучилась. Ты, моя дорогая, храпишь. Нет, не так. Ты — похрапываешь. Мило, тихо, по-детски. Но неумолимо. Как маленький, обиженный паровозик. И чтобы этот «паровозик» не сбился с ритма и не разбудил весь карьер, пришлось применять… дипломатические меры. Она стояла, покрасневшая до корней волос, её глаза были огромными от стыда и возмущения. — Это неправда! Я не храплю! — выпалила она, но её голос звучал неуверенно. — О, это самая что ни на есть правда, — засмеялся он, довольный её реакцией. — И знаешь что? Это даже… мило. Человечно. После всех твоих ГОСТов и протоколов — узнать, что у леди Экологии есть такой простой, домашний недостаток. Ну что, котёнок, признаёшь поражение? Или хочешь, чтобы я ночью записал на диктофон для объективного доказательства? Она не ответила. Просто резко развернулась и вышла из палатки, оставив его одного с его победой и своим жгучим стыдом. Максим смотрел ей вслед, всё так же улыбаясь. С каждым днем он узнавал о ней что-то новое. И каждое новое знание — будь то её беспомощность в грязи, её неожиданная тревога за него или этот детский храп — делало её в его глазах не просто противницей, а бесконечно сложным, живым и невероятно интересным существом. Она стояла у потухшего костра, спиной к палатке, пытаясь собрать своё разбитое утренним открытием достоинство. Стыд жёг изнутри, смешиваясь с яростью. Храпеть! При нём! И чтобы он ещё так ехидно это выставил... Максим вышел из палатки, свежий и довольный, и сразу направился к ней. Его лёгкая, игривая улыбка казалась ей сейчас самым раздражающим явлением в природе. — Ну что, малыш, с чем таким тяжёлым осталась наедине? — спросил он, наливая себе воды из канистры. — Или птички ночные опять совесть заели? Ангелина резко обернулась. Её глаза сверкали. — Хватит меня так называть! — выпалила она, и голос её дрогнул от накопленных эмоций. — Не «малыш», не «котёнок», не «ребёнок»! Я взрослая женщина, заведующая лабораторией, а не ваш… ваш подопытный кролик для шуток! Максим поставил кружку, медленно обернулся к ней и скрестил руки на груди. Его улыбка не исчезла, а стала лишь более откровенной, оценивающей. — Взрослая женщина, — повторил он, растягивая слова. — Интересно. А взрослые женщины, по-твоему, собираются в экспедицию в шёлке и на каблуках? Бьются в истерике, когда им предлагают нормальную одежду? Топают ногой и кричат «не называй меня так», когда их ловят на маленькой, смешной слабости? — Он сделал шаг ближе, и его голос стал тише, но от этого ещё более колючим. — Взрослые люди умеют признавать свои ошибки и смеяться над собой. А ты, Ангелина, ведёшь себя как капризный, избалованный ребёнок, который попал не туда, куда хотел, и теперь винит в этом весь мир. И особенно — меня. Так что да, пока ты не начнёшь вести себя соответственно своему возрасту и положению, для меня ты — малыш. Очень талантливый, очень красивый, но — малыш. Она стояла, словно парализованная его словами. Они били точно в цель, в самое больное. Она не знала, что ответить. Всё, что она могла сделать, — это отвернуться, демонстративно показывая, что разговор окончен. Оставшуюся часть дня они работали в гробовом молчании. Максим не шутил, не подкалывал, просто давал чёткие указания: «Возьми пробы там», «Держи пробирку». Ангелина выполняла всё молча, механически, её лицо было каменной маской. Но внутри бушевал ураган. Он был прав. Отчасти. В чём-то. И это признание было хуже любой его насмешки. Молчание между ними было не мирным, а напряжённым, густым, как глинистая жижа под ногами. Это был не перемирие, а передышка. И оба понимали, что следующая искра — её или его — воспламенит эту тишину с новой силой. Но пока что они просто работали, разделённые метрами расстояния и пропастью взаимных обид и непризнанных истин.