Несмешиваемые среды

Вечерний воздух в карьере стал холоднее и гуще. Закат окрасил небо в грязно-багровые тона, предвещая скорую темноту. Ангелина, просматривая свои записи, вдруг спохватилась. — Мы не взяли пробы на уровень растворённого кислорода в лесном ручье, — сказала она вслух, больше для себя. — Надо проверить. Иначе данные будут неполными. Максим, сидевший у костра и чинивший зажигалку, лишь поднял на неё взгляд. Лес, даже небольшой, начинался в сотне метров, за полосой кустов. Скоро стемнеет. Мысль о том, чтобы отпустить её одну, вызвала в нём мгновенный, резкий внутренний протест. «Одна, в лесу, в темноте, в этой дурацкой, хоть и тёплой, но непрактичной одежде». Но он стиснул зубы. Нет. Он не нянька. Она — взрослая, самостоятельная женщина, как сама и заявляла. Пусть просит помощи, если боится. Он не будет навязываться. — Ну, смотри не заблудись, — бросил он лишь, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. — И на всякий случай, комары там, говорят, размером с воробья. Она ничего не ответила, взяла прибор и несколько пробирок и решительно зашагала в сторону темнеющего леса. Максим смотрел ей вслед, пока её фигура не скрылась за деревьями, и почувствовал, как тревога сжала ему желудок. Он заставил себя отвернуться и снова заняться зажигалкой. В лесу было уже по-настоящему темно и неприветливо. Ангелина, освещая себе путь фонариком телефона, добралась до ручья. Её нервы были натянуты, каждый шорох заставлял вздрагивать. Она быстро, дрожащими руками, взяла пробы и начала замерять показатели. Внезапно, сбоку, раздался громкий хруст веток. Она вздрогнула и обернулась, направляя свет фонаря в ту сторону. Из-за дерева вышел мужчина. Вид у него был нездоровый: помятая, грязная одежда, бегающий взгляд, неопрятная борода. Он остановился и стал разглядывать её с ног до головы, и этот взгляд был липким, непристойным и похотливым.  — О-о… — протянул он сиплым голосом. — Какая птичка… поздняя. Красивая такая. Одна чего в лесу делаешь, а? Скучно, наверное? Может, компанию составить? Ангелину охватил леденящий страх. Она отступила на шаг. — Я… я работаю. Уйдите, пожалуйста. — Работаешь? — мужчина флегматично почесался и сделал шаг вперёд. — Какая работа в такую пору? Лучше пойдем со мной поболтаем. Я тебя по лесочку проведу… интересно будет и приятно.  В её голове зазвенела тревога. Она больше не думала. Развернулась и бросилась бежать обратно по тропинке, не оглядываясь, слыша за спиной его неразборчивое бормотанье и тяжёлые шаги, которые, к счастью, не спешили её догонять. Она вылетела из леса на открытое пространство карьера, запыхавшаяся, с выпученными от страха глазами. Увидев Максима у костра, она почти свалилась ему в ноги. — Максим! Там… в лесу… мужчина какой-то! Странный! Он… он лез ко мне! — слова вырывались из неё отрывисто, путано. Максим поднял на неё взгляд. Сначала на его лице мелькнула знакомая, скептическая усмешка. Ещё одна её «истерика»? — Мужчина? — переспросил он с лёгким смешком. — Может, тебе показалось? Леший местный, а? Или тот самый комар с воробья? — Я не шучу! — почти закричала она, хватая его за рукав. — Он вышел из темноты, смотрел на меня так похотливо… и говорил гадости! Я серьёзно! В её глазах он увидел настоящий, неконтролируемый страх. И в этот момент с опушки леса, откуда она выбежала, донёсся отчётливый, неспешный хруст веток. Кто-то шёл. Всё лицо Максима изменилось в мгновение ока. С насмешливой улыбки не осталось и следа. Его глаза сузились, стали жёсткими, острыми. Тело напряглось, как у хищника, уловившего угрозу. Инстинкт — древний, мужской, защитный — включился на полную мощность. — В палатку, — сказал он тихо, но так, что в его голосе прозвучала сталь, не терпящая возражений. Его рука легла ей на плечо и слегка подтолкнула к укрытию. — Быстро. Залезай и не высовывайся. Что бы ни было — не выходи. Впервые за всё время она не спорила, не огрызалась. Она просто кивнула, бледная как смерть, и юркнула в палатку, дрожащими руками застёгивая молнию. Максим развернулся к приближающейся из темноты тени, медленно поднимаясь во весь рост. Его руки непроизвольно сжались в кулаки. Весь его вид говорил об одном: это его территория. И эта женщина в палатке — под его защитой. Никто не смеет её пугать. Особенно сейчас. Особенно так. Мужчина вышел из тени на край света от костра. В свете пламени его лицо казалось ещё более нездоровым: жирные пряди волос, пустой, но при этом пронзительный взгляд. Он остановился, почесал тело и обвёл взглядом лагерь, медленно, как покупатель на рынке. — Мужик, — сипло начал он, уставившись на Максима. — Ты тут не видал… женщину? Такую… ну, красивую. Бегала тут недавно. Прямо из лесу, как зайчиха. — Он сделал непристойный жест рукой. — Упустил, понимаешь. Из рук упрыгала. Максим стоял неподвижно, лицо его было каменной маской. Внутри всё закипало от гнева на эти слова, но голос он сохранил ровным, почти безразличным. — Не видел. Один тут. Иди своей дорогой. Мужчина прищурился, его ноздри дрогнули, будто он что-то нюхал. Он сделал шаг в сторону, обходя Максима, и его взгляд упал на палатку. — Не видел… — протянул он с явным недоверием. — А мне чудно… Чувствую я ложь-то. — Он снова шмыгнул носом. — Запах тут… бабский витает. Чувствуется. Дух такой… манящий. Сладенький. Не спутаешь. Прямо отсюда идёт. — Он ткнул грязным пальцем в сторону палатки. Эти слова — «запах», «манящий», «сладенький», сказанные про Ангелину таким типом и таким тоном, — стали последней каплей. Холодная ярость, острая и безжалостная, накрыла Максима с головой. Это была уже не просто защита территории. Это было что-то личное, глубоко животное. — Я сказал, иди своей дорогой, — голос Максима стал тише, но в нём появилась опасная, низкая вибрация. Он сделал шаг, блокируя мужчине путь к палатке. — Никакой женщины тут нет. А если ты сейчас не развернёшься и не исчезнешь, то и уйти своей дорогой у тебя не получится. Ты пойдёшь отсюда, но уже другим способом. Понятно? Он не кричал. Он говорил спокойно, но каждое слово было словно выточенное изо льда лезвие. Его осанка, его взгляд, сжатые кулаки — всё говорило о готовности перейти от слов к делу мгновенно и без сожалений. Мужчина почувствовал перемену в атмосфере. Наглость в его глазах смешалась с внезапной осторожностью. Он оценивающе посмотрел на Максима, на его плечи, на то, как тот стоит — уверенно, как столб. — Ладно-ладно, не кипятись… — пробормотал он, отступая на шаг назад. — Может, и правда показалось… Лесной дух, поди. — Он ещё раз бросил жадный взгляд на палатку, потом на Максима, и, по-прежнему бормоча что-то невнятное, начал пятиться обратно в темноту, к лесу. Максим не двигался, пока тот не скрылся из виду и звук его шагов не затих в ночи. Только тогда он позволил себе выдохнуть, но напряжение не спало. Он подошёл к палатке и присел у входа. — Всё, ушёл, — тихо сказал он. — Не вылезай пока. Изнутри не было ответа, только слышалось прерывистое дыхание. Он сидел спиной к палатке, охраняя вход, и глядел в ту сторону, куда ушёл незваный гость. Гнев всё ещё клокотал в нём. Не столько на того типа, сколько на саму ситуацию, на то, что она могла испугаться, что кто-то посмел так о ней говорить. В этот момент все их споры, все ехидство ушли на второй план. Осталось только одно: она здесь, в палатке, напугана, и он здесь, снаружи. И он не допустит, чтобы кто-то причинил ей вред. Никто. Прошло ещё минут двадцать тишины, нарушаемой только треском догорающих веток в костре и далёким уханьем совы. Максим сидел неподвижно, как часовой, вслушиваясь в ночь. Наконец, когда стало ясно, что тот тип не вернётся, он постучал костяшками пальцев по ткани палатки. — Всё чисто. Можно выходить. Но ненадолго, и рядом с костром. Молния тихо расстегнулась, и Ангелина вылезла наружу. Она была бледной, но уже более собранной. Она молча подошла и села на бревно рядом с ним, но не вплотную, оставляя сантиметры дистанции. Она смотрела на огонь, обхватив колени руками. — Максим, — тихо сказала она, не глядя на него. — Я честно… так испугалась. Никогда… такого не было. Он повернул к ней голову. Первым порывом было, как обычно, съязвить, сбросить напряжение шуткой. — Да ладно, малыш, как можно бояться, когда с тобой такой первоклассный защитник? — произнёс он с попыткой прежней бравады, но голос звучал немного глубовато. Она подняла на него глаза. И в них не было ни злости, ни привычного раздражения на его тон. Там был просто остаточный, детский, чистый страх, который она уже не могла скрыть. Этот взгляд пронзил его всю эту дурацкую браваду, как булавка — мыльный пузырь. Он замолчал. Потом, медленно, почти нерешительно, протянул руку и положил её ей на спину, между лопаток. Ладонь была тёплой и тяжёлой. — Всё нормально, — сказал он уже совсем по-другому, тихо и просто. — Никто тебя не тронет. Я тут. Она не отстранилась. Наоборот, казалось, под его ладонью она немного расслабилась, выпуская остатки напряжения. Она кивнула, всё ещё не в силах говорить. Чтобы разрядить оставшуюся в воздухе гнетущую атмосферу, Максим сменил тему, вернувшись к их общему, безопасному языку — работе. — Ладно. Про пробы… — спросил он, убирая руку и снова глядя в огонь, чтобы не смущать её. — Успела взять? Хоть что-то? Или только на встречу с местной достопримечательностью время осталось? Он снова заговорил с лёгкой издёвкой, но теперь это была уже не колкость, а скорее попытка вернуть всё в привычное, рабочее русло, дать ей опору в виде привычных обязанностей. Ангелина глубоко вздохнула, будто прочищая лёгкие от страха, и тоже перевела взгляд на огонь. — Да, — ответила она, и голос её стал чуть твёрже. — Взяла. Показатели на месте. Прямо перед тем, как… он вышел. Данные записала. — Молодец, — коротко кивнул Максим. В его похвале не было насмешки. Была констатация факта. — Значит, не зря ходила. Завтра с утра всё остальное доделаем. А сейчас… — он посмотрел на неё, — надо спать. Но сегодня я на дежурстве, посижу ещё. Ты иди, ложись. Она снова кивнула, встала и, уже повернувшись к палатке, задержалась. — Спасибо, — прошептала она так тихо, что он почти не расслышал. — Не за что, — так же тихо ответил он, не оборачиваясь. — Иди. Замок снаружи закрывать ни к чему, я тут. Она скрылась в палатке. Максим остался сидеть у костра, подбрасывая в него редкие щепки. Чувство ярости сменилось странным, тяжёлым спокойствием и ответственностью. Он был здесь не только её противником. В эту ночь он был её щитом. И, как ни странно, это ощущение было ему не в тягость. Оно было… правильным. Сначала мысли были конкретными, тактическими: «Надо завтра пройтись по периметру, проверить, нет ли поблизости других таких же «туристов». Запастись палкой покрепче. Или сделать что-то вроде дубинки».  Затем: «Она сегодня не поужинала даже. Надо с утра накормить получше». Потом мысли стали глубже, уходящими от сиюминутных забот. Он вспомнил её лицо, когда она выбежала из леса — белое от страха, глаза огромные. Вспомнил, как она послушно, без единого слова, залезла в палатку по его команде. Впервые за всё время она не спорила, не огрызалась. Она доверилась. В критический момент она доверилась ему. Этот факт обжёг его сильнее, чем любая их ссора. Он, который только и делал, что выводил её из себя, насмехался, играл на её слабостях… в момент настоящей опасности она увидела в нём защиту. И он оправдал это доверие. От этой мысли по спине пробежали мурашки странного, почти болезненного удовлетворения. Он был нужен. Не как коллега, не как соперник, а как… как мужчина. Как тот, кто может постоять за неё.  Он посмотрел на палатку. Оттуда доносилось её ровное, спокойное дыхание. Она спала. Под его охраной. Мысль о том, что там, в этом нейлоновом коконе, спит она, его Ангелина, которую сегодня кто-то посмел испугать, снова вызвала прилив той холодной ярости. Но теперь гнев был приглушён другим чувством — чем-то тёплым, щемящим и очень ответственным. «Как же так вышло? — размышлял он, глядя на угли. — Мы должны были ненавидеть друг друга. Я должен был радоваться, что ей страшно или неудобно. А вместо этого…» Вместо этого он сидел ночью у костра, охраняя её сон и жизнь. И делал это не потому, что так надо по правилам экспедиции. А потому, что не мог иначе. Потому что мысль о том, что кто-то может причинить ей вред, была невыносима. Он вспомнил все их стычки, её язвительные замечания, свои ехидные фразы. Всё это казалось теперь какой-то игрой, бутафорским фехтованием перед настоящей битвой. А сегодня и была настоящая битва. Маленькая, грязная, с одним психом в лесу, но — настоящая. И в ней они оказались по одну сторону баррикады. «Кто ты для меня, Ангелина Изосимова? — задал он себе вопрос в темноте. — Противница? Да. Соперница? Безусловно. Но что-то ещё». Что-то, из-за чего его сердце сжималось, когда она дрожала от страха. Что-то, что заставило его забыть все обиды и встать между ней и опасностью, не раздумывая. Что-то, из-за чего мысль о том, чтобы видеть её каждый день, даже если это будут ссоры, казалась ему теперь не наказанием, а… перспективой. Он вздохнул, поднялся, чтобы подкинуть ещё веток в огонь, но остановился. Пусть лучше темнота скроет их лагерь от любопытных глаз. Он просто уселся поудобнее и уставился в темноту в сторону леса. Он не спал. Он стоял на страже. И пока он сидел здесь, один на один с ночью и со своими новыми, непростыми мыслями, в нём росло твёрдое, кристально ясное понимание: что бы ни было между ними дальше — война, перемирие или что-то третье — он больше не позволит никому её пугать. Эта привилегия была отныне зарезервирована исключительно за ним одним.

***

Утро было серым и тихим. Ангелина проснулась от странной тишины — не было привычного шума и возни Максима у костра. Она вылезла из палатки и увидела его. Он сидел на том же бревне, в той же позе, в какой она оставила его ночью. Только теперь он сидел неподвижно, уставясь в пустоту перед собой. На его лице лежала печать усталости, тени под глазами были гуще обычного, а во взгляде читалась напряжённая бдительность, которая не ослабевала даже сейчас. — Максим? — тихо позвала она, подходя. Он медленно повернул к ней голову, движения были немного заторможенными. — А. Это ты. Доброе. — Ты… ты не спал? — спросила она, и в её голосе прозвучала не просто констатация факта, а тревога. — Вахту нёс, — попытался он пошутить, но голос был хриплым и усталым. Шутка не удалась. — Всё спокойно. Никого. Она подошла ближе и села рядом, осторожно, будто боясь нарушить его хрупкое равновесие. — Тебе нужно поспать. Хотя бы пару часов. Ты же не железный. Он посмотрел на неё. В его глазах не было обычного огонька, только усталость и та же самая, неусыпная настороженность. — Посплю, — согласился он неожиданно просто. — Но только если ты будешь сидеть в палатке. И не высунешь носа наружу без меня. Ни на шаг. Договор? Он произнёс это не как приказ и не как издёвку. Это было условие. Важное. Жизненно важное, судя по тому, как он смотрел на неё, ожидая ответа. Ангелина почувствовала, как по её спине пробежал холодок. Не от страха, а от осознания серьёзности момента. Он не шутил. Он действительно провёл бессонную ночь, охраняя её, и теперь его главным условием для отдыха была её безопасность. Впервые за всё время она увидела в нём не противника, не шута, а уставшего, но непреклонного защитника. Она медленно кивнула. — Договор. Я буду в палатке. Работать. Буду тихо. Он кивнул в ответ, словно этого было достаточно. Поднялся с бревна, его движения были немного скованными от долгого сидения. Они вместе залезли в палатку. Внутри было спокойно и тихо. Максим, даже не раздеваясь, снял только куртку и ботинки и рухнул в свой спальник. Он выдохнул с таким облегчением, будто сбросил тяжёлую ношу, и почти мгновенно его дыхание стало глубоким и ровным. Он заснул так быстро, как будто его выключили. Ангелина уселась в своём углу, стараясь не шуметь. Она достала блокноты, пробирки с вчерашними пробами, pH-метр. И начала работать. Не так, как обычно — яростно и сосредоточенно, а осторожно, почти благоговейно, поглядывая на спящего Максима. Она слышала его дыхание, видела, как его лицо наконец-то расслабилось во сне. В палатке пахло им — его одеждой, его кожей, его усталостью. И в этот раз этот запах не вызывал у неё раздражения. Он вызывал странное, щемящее чувство благодарности и… ответственности. Теперь её очередь была стоять на страже. Пусть даже эта стража заключалась лишь в том, чтобы сидеть тихо и не мешать ему спать. Она переводила данные в таблицы, сверяла показания, но часть её внимания всегда была прикована к нему. Это была самая тихая, самая мирная и самая странная совместная работа в их жизни. Без споров, без колкостей. Только шелест бумаги, тиканье электронного прибора и его ровное дыхание. И это молчаливое дежурство над его сном казалось ей сейчас важнее любых научных открытий. Её мысли были далеко от показаний pH и концентрации тяжёлых металлов. Они крутились вокруг спящего в двух шагах от неё человека. Она поглядывала на него украдкой. Во сне его лицо потеряло привычную насмешливую складку у губ и нахмуренность бровей. Оно было спокойным, даже уязвимым. Тени под глазами казались ей теперь не признаком недосыпа, а чем-то вроде почетных шрамов. Шрамов, оставленных этой ночью, которую он провёл на страже. Из-за неё. Мысль об этом вызывала не только чувство вины, но и что-то другое, более тёплое и сложное. Она думала о том, как легко было вчера, в момент паники, бежать именно к нему. Не просто к кому-то, а именно к нему — к тому, кого она последние месяцы считала главным раздражителем в своей жизни. В нём не было ни капли сомнения, колебания. Он просто встал между ней и угрозой. Твёрдо, как скала. «В палатку. Быстро». И она послушалась. Не задумываясь. И сейчас, сидя здесь, в безопасности, пока он спит, она впервые за долгое время чувствовала себя не просто защищённой, а… по-настоящему в безопасности. Это было странное, новое чувство. Она привыкла защищаться сама: стенами правил, безупречной логикой, холодным тоном. Но рядом с ним, даже когда он спал, ей не было страшно. Стыд от вчерашнего испуга растворялся, заменяясь этим тихим, глубоким ощущением, которое она не могла назвать. Благодарностью? Да, но не только. Это было что-то вроде… доверия. Того самого доверия, которое заставило её безропотно согласиться на его условия утром. Она положила ручку и на мгновение закрыла глаза, прислушиваясь к его дыханию. Раньше всё, что исходило от него было для неё сигналом к обороне. А сейчас этот звук — глубокий, ровный вдох и выдох — успокаивал. Это был звук живого человека, который, несмотря на всю свою ехидцу и раздражающее поведение, оказался надёжным. «Как же так? — думала она, снова открывая глаза и глядя на его расслабленную руку, выскользнувшую из спальника. — Тот, кто выводит меня из себя одной ухмылкой, тот, с кем я готова спорить до хрипоты, оказывается… тем, у кого за спиной хочется спрятаться». Это осознание не пугало. Оно смущало, но в нём была какая-то обнадёживающая ясность. Мир перевернулся. Её главный противник в один миг стал её главным союзником перед лицом настоящей опасности. И эта новая роль — быть тихой хранительницей его покоя, пока он восстанавливает силы, потраченные на её защиту, — казалась ей теперь не унизительной, а… правильной. Даже необходимой. Осторожно, будто боясь разбудить, она протянула руку и легонько положила ладонь ему на спину, поверх спальника. Она начала медленно, едва касаясь, водить рукой вверх-вниз, гладя его по спине. Шёпотом, почти беззвучно, вырвались у неё слова, обращённые к спящему Максиму, как будто она признавалась сама себе: — Ну что ты за человек такой… — прошептала она, и в её голосе звучала странная смесь укора и нежности. — Выгонишь любого, кто посмотрит косо… не дашь в обиду, защитник мой. А сам… сам-то издеваешься надо мной как последний… блин. Она тихо вздохнула и продолжила гладить его спину, уйдя в свои размышления, не замечая, как под её ладонью дыхание Максима стало чуть более контролируемым, чуть менее глубоким. Она просидела так минут десять, полностью отдавшись этому странному, умиротворяющему ритуалу. И вдруг под её ладонью тело напряглось. Максим медленно, совсем не по-сонному, повернулся на спину. Его глаза были открыты. И в них, несмотря на усталость, уже вовсю плясали знакомые искорки ехидства. Он смотрел прямо на неё, и на его губах медленно расцветала та самая, невыносимо довольная ухмылка. Ангелина отдернула руку, будто обожглась, её лицо залила густая краска. — Ты… ты же спал! — выпалила она, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Спал, — хрипло согласился он, голос был сонным, но абсолютно ясным. — А потом проснулся от приятного ощущения. Кто-то нежно меня гладил и нашептывал комплименты. Я даже подумал, что это сон. Но нет, слишком реалистично. Особенно «блин». Он приподнялся на локте, и его ухмылка стала ещё шире. — Так я твой защитник, оказывается? И в обиду не дам? — Он покачал головой с преувеличенным умилением. — Как трогательно, малыш. Прямо до слёз. А я-то думал, ты меня на дух не переносишь. Она сидела, сгорая от стыда, не зная, куда деться. Все её сокровенные, полубессознательные мысли были вывернуты наизнанку этим пробудившимся демоном. — Я… это не всерьёз! Это просто… — она лихорадочно искала оправдание. — Просто констатация факта? — перебил он, уже совсем оживившись. Усталость как рукой сняло. — Ну, факт, безусловно, интересный. Особенно в свете того, что «сам-то издеваешься». Получается, я тебя обижаю, но защищаю от других обидчиков? Какой сложный, противоречивый образ. Надо будет его развить. Может, в свободное время. Он сел полностью, потянулся, и его взгляд снова стал острым, изучающим. — Ладно, раз уж мой сон прерван таким… тёплым пробуждением, — он сделал ударение на слове «тёплом», — давай работать. Тем более что ты, я смотрю, уже всё проверила и, видимо, составила психологический портрет своего начальника по экспедиции. Интересно, какие ещё открытия ты обо мне сделала, пока я спал? Ангелина молчала, опустив голову, чувствуя себя полной идиоткой. А он уже вылезал из спальника, его движения были снова быстрыми и энергичными, и в каждой черте его лица читалось одно: игра продолжается. Но теперь правила, похоже, изменились. И у него в руках оказался новый, очень пикантный козырь.

***

День прошёл в размеренном, деловом ритме. Работали молча, но уже без вчерашнего ледяного напряжения. Максим периодически бросал колкости, но они звучали уже привычно, почти по-домашнему, и Ангелина отшучивалась в ответ, без прежней ярости. К вечеру они, уставшие, улеглись в палатке. Потом наступила тишина, и оба заснули. Глубокой ночью Ангелину разбудил не звук, а скорее ощущение. Чувство, что что-то не так. Она замерла, прислушиваясь. И тогда услышала: за пределами палатки, вдали, но явно — тяжёлый, неспешный шаг. Потом ещё один. Будто кто-то бродит по гравию у подножия их склона. Холодный ужас сковал её. Она лежала неподвижно, широко открыв глаза в темноте. Максим спал рядом, его дыхание было ровным. Будить его из-за того, что ей показалось? Но шаги повторились. Чётче. Она осторожно протянула руку в темноте, нащупала его руку и сжала её. — Максим, — прошептала она, едва слышно, тряся его за руку. — Максим, проснись. Он заворчал что-то невнятное. — Там… снова. Слышишь? Кто-то ходит, — её шёпот дрожал. Максим мгновенно проснулся. Не было ни одной секунды на раскачку. Он прислушался. Тишина. Потом — снова отдалённый, но неоспоримый скрежет щебня под чьей-то ногой. — Лежи, — тихо приказал он ей и бесшумно, как тень, выскользнул из спальника и из палатки. Ангелина лежала, затаив дыхание, сердце колотилось где-то в горле. Она слышала, как его шаги удаляются, потом затихают. Минуты тянулись мучительно долго. Потом шаги вернулись, полог палатки отодвинулся, и он зашёл внутрь. — Никого, — сказал он спокойно, возвращаясь в свой спальник. — Может, зверь какой. Или ветром что-то катится. Всё в порядке. Он лёг, но не повернулся к стене, а остался лежать на спине, прислушиваясь. И он чувствовал это — не через звуки, а через тишину, которая висела между ними. Он чувствовал её страх. Он исходил от неё волнами, плотными, почти осязаемыми в тесном пространстве палатки. Она лежала неподвижно, но всё её существо было воплощённой тревогой. Максим не раздумывал. Он просто тихо сказал в темноту, голос его был низким, твёрдым, но без привычной ехидцы: — Иди ко мне. Не было ни секунды колебания. Она не спросила «что?» или «зачем?». Она просто пододвинулась, перекатившись через узкую полоску нейлона, отделявшую их спальники, и прижалась к нему. Он раскрыл свой спальник, обнял её одной рукой, притянул к себе, а другой рукой накрыл её, как одеялом. Её лицо уткнулось ему в шею, её холодные пальцы вцепились в его флиску. Он не говорил больше ничего. Просто держал её, одной рукой поглаживая по спине медленными, успокаивающими движениями. Сначала её тело было напряжённым и дрожащим. Потом, под мерный ритм его ладони и под тепло, которое источало его тело, напряжение начало медленно уходить. Её дыхание выровнялось, пальцы разжались. Она обмякла в его объятиях, тяжёлая и тёплая. Он лежал, глядя в потолок палатки, чувствуя её вес и доверие, с которым она прижалась к нему. Больше никаких шуток, никаких колкостей. Теперь только тишина, нарушаемая теперь двумя синхронными дыханиями, и ощущение абсолютной правильности того, что она здесь, в его руках, в безопасности. Он не выпускал её из своих объятий до самого утра следующего дня.