Несмешиваемые среды

Утро застало их в том же положении. Максим проснулся первым, ощутив приятную тяжесть на груди и тепло, разлитое по всему телу. Ангелина спала, крепко зажатая в его объятиях, её лицо было мирным, щека прижата к его плечу. Он смотрел на неё, и на его лице появилось выражение глубочайшего, самодовольного удовлетворения — точь-в-точь как у кота, который не только нашёл миску с молоком, но и улёгся в неё спать. Она начала шевелиться, её дыхание изменило ритм.  Её глаза медленно открылись. Первое, что она увидела, — это его лицо, висящее над ней, с той самой, невыносимо довольной ухмылкой. — А кто это тут у нас просыпается? — прошептал он, его голос был хриплым от сна, но переполненным ехидством. — Выспалась, малыш? Удобно было? Осознание позы, в которой они провели полночи, обрушилось на неё. Она покраснела и резко, почти панически, начала вырываться из его объятий. — Отпусти… — пробормотала она, отворачиваясь. Но он лишь крепче прижал её на секунду, не давая выскользнуть. — Ну куда ты собралась бежать-то сразу? — укоризненно спросил он, его глаза смеялись. — Ночью сама приползла, а утром — фьють. Как неблагодарно. Я же тебя согревал, охранял от страшных ночных звуков. — Я не… это было… — она не придумала, что сказать, окончательно высвободилась и отползла в свой угол, избегая его взгляда. Её лицо горело, но в глазах, помимо смущения, мелькало раздражение на его тон. Нежность и безопасность ночи испарились, уступив место привычному дискомфорту от его насмешек. Они молча поднялись, вышли из палатки в холодный утренний воздух и пошли умываться к канистре, стоявшей в стороне. Разговаривали о деле: что осталось сделать, как лучше распределить пробы, когда планировать отъезд. Говорили ровно, по-деловому, будто между ними не было ни объятий в темноте, ни страха, ни этой странной близости. О вчерашнем — о её панике, о его команде «иди ко мне», о том, как она без раздумий прижалась к нему, — никто не проронил ни слова. Это висело в воздухе невысказанной, тяжёлой, но понятной обоим реальностью. Максим не подкалывал больше на эту тему, а Ангелина делала вид, что ничего особенного не произошло. Это было новое, молчаливое перемирие — не забыть, а просто отложить в сторону, потому что говорить об этом было слишком…тяжело. Слишком лично. А они оба предпочитали язык споров, работы и лёгкой язвы. Это был их безопасный язык. И сейчас они на нём и говорили, старательно обходя края той ямы, на дне которой лежало её доверие и его готовность это доверие принять. День тянулся, наполненный неловким молчанием после утренних шуток и невысказанного. Во время перерыва Максим неожиданно подошёл к ней, когда она сидела на камне, разбирая пробирки. Он обнял её за плечи быстро, почти по-дружески, но достаточно, чтобы она почувствовала его тепло. Наклонившись, он тихо сказал на ухо, чтобы слышала только она: — Давай просто… забудем. Всё это. Как страшный сон и как… слишком крепкий. Вернёмся к нашей обычной войне. Без лишних объятий и ночных дежурств. Договорились? Она не сразу ответила, глядя на пробирку в своих руках. Потом кивнула, не глядя на него. — Договорились. Его объятие ослабло, и он отошёл, словно сбросив груз. Так было проще. Знакомо. После обеда они решили идти собирать оставшиеся образцы вместе, но каждый по своему профилю. Максим шёл чуть впереди, выискивая участки для химического анализа, Ангелина следовала за ним, отмечая точки для отбора почв на биологию. Она сосредоточенно наклонилась над очередным образцом, её нога неловко встала на скользкий, покрытый мхом камень. Раздался резкий, болезненный хруст, и она с тихим вскриком рухнула на бок, схватившись за лодыжку. Максим обернулся на звук. Первой его реакцией была привычная ехидная усмешка. — Ой-ой-ой, — протянул он, подходя. — Наша леди Экология опять в танце с гравитацией проиграла? Что, каблук подвел? Ах да, ты же в моих ботинках. Значит, это я виноват в неправильной конструкции. Но когда она, скривившись от боли, попыталась встать и снова рухнула, не издав ни звука, его улыбка сползла с лица. В её глазах читалась не просто досада, а острая, колющая боль. — Серьёзно? — спросил он уже без шуток, опускаясь на корточки рядом. — Дай посмотреть. — Не надо! — отмахнулась она, но он уже осторожно отодвигал штанину. Лодыжка стремительно распухала и краснела. — Вывих, а то и трещина, — констатировал он сухо. Все насмешки куда-то испарились. — Работать ты сегодня больше не будешь. Это точно. Он встал, огляделся, оценивая расстояние до лагеря. Потом, не говоря ни слова, просто наклонился, поддел её одной рукой под колени, другой — под спину и легко поднял на руки. — Максим, что ты делаешь?! — взвизгнула она от неожиданности, инстинктивно обхватив его за шею. — Несу тебя, что же ещё, — отрезал он, уже шагая в сторону палатки. Его лицо было сосредоточенным, без тени ухмылки. — Можешь, конечно, попробовать допрыгать на одной ноге. Но тогда мы тут до ночи застрянем. Молчи и не дёргайся. Она замолчала, прижавшись к его груди от стыда и от этой новой, вынужденной близости. Он нёс её уверенно, обходя кочки, его дыхание было ровным. Она чувствовала тепло его тела, биение его сердца сквозь куртку, и все их договорённости «забыть» в этот момент рассыпались в прах. Он снова был её защитником, её опорой в буквальном смысле. И она, зажмурившись, понимала, что никуда от этого не деться. Да и, если честно, не хотелось. Максим нёс её уверенно, держа так, чтобы не причинять лишней боли ноге. Он шёл быстрым, но неспешным шагом, выбирая самый ровный путь. Она молчала, прижавшись лбом к его шее, сгорая от стыда и странного облегчения одновременно. Тишина становилась невыносимой. — Я же говорил, что в этих ботинках надо быть осторожнее, — наконец нарушил молчание Максим, но голос его был уже без привычной ехидцы, скорее усталым. — Это не ботинки, это всё камень, — пробормотала она в его куртку. — Ну конечно, виноват камень, мох, гравитация, погода… кто угодно, только не ты, — он вздохнул, но это был скорее вздох смирения, чем раздражения. — Ничего, заживёт. Будешь теперь хромать, как пират. Добавит шарма. Они добрались до лагеря. Он осторожно опустил её на бревно у потухшего костра. — Сиди. Не двигайся. Он скрылся в палатке и через минуту вернулся с компактной, но хорошо укомплектованной походной аптечкой. Встал перед ней на колени, как врач перед пациентом. — Дай сюда ногу. Он аккуратно снял с неё ботинок и носок. Лодыжка распухла ещё сильнее, кожа была горячей и натянутой. Он прикоснулся пальцами, и она вздрогнула от боли. — Потерпи, малыш, сейчас будет холодно, — сказал он и достал охлаждающий пакет-холод, раздавил его в руках и приложил к опухоли. Она вскрикнула от неожиданного холода, но он одной рукой мягко, но твёрдо удерживал её ногу, а другой прижимал компресс. — Держи, — приказал он коротко. Потом, пока холод делал своё дело, он достал эластичный бинт. — У тебя всегда с собой такая аптечка? — спросила она, пытаясь отвлечься от боли, наблюдая за его уверенными движениями. — Всегда, — кивнул он, не глядя, разматывая бинт. — Навык. Когда работаешь с тем, что может взорваться, обжечь или разъесть, лучше быть готовым ко всему. Хотя, признаю, на вывихи от любопытства экологов я не рассчитывал. Он начал бинтовать её ногу, движения были быстрыми, профессиональными, но при этом удивительно нежными. Чтобы зафиксировать бинт и немного успокоить её, он одной рукой продолжал держать компресс, а другой — гладил её голень чуть выше травмы, лёгкими, успокаивающими движениями. — Так… и вот так… Не сильно давит? — Нет, — прошептала она, глядя на его склонённую голову. В этот момент он был полностью сосредоточен на ней, на её боли. Никаких масок, никакого сарказма. — Молодец, — бросил он, закрепляя конец бинта. — Теперь главное — не наступать. Совсем. Всё, что нужно, буду приносить я. Ты — на троне. Королева карьера на больничном. Он поднял на неё взгляд, и в его глазах снова мелькнула знакомая искорка, но на этот раз она была смешана с чем-то другим — с заботой, которая уже не пряталась за шутками. — Спасибо, — тихо сказала она, и в этом слове была вся её благодарность — и за то, что донёс, и за то, что сейчас делаешь, и за то, что не смеёшься, хотя, наверное, очень хочешь.  — Не за что, — отозвался он, отводя взгляд и начиная убирать аптечку. — Просто не хочу, чтобы мой научный оппонент выбыл из строя раньше времени. Кому я тогда буду доказывать, что он не прав? Но она видела, как уголки его губ дрогнули в попытке улыбнуться, и знала, что это не вся правда. Правда была в его твёрдых, но бережных руках, в его сосредоточенном взгляде и в том, как он сейчас, отойдя, украдкой поглядывал на неё, проверяя, не стало ли ей хуже. Война была приостановлена. На её место пришло что-то гораздо более сложное и пугающее. После того, как острая боль немного утихла, а Максим закончил свои «медицинские процедуры», в воздухе снова повисло привычное напряжение. Он сидел рядом, рассматривая лес, и вдруг снова вернулся к теме. — Вообще, это удивительно, — начал он с нарочитой задумчивостью. — Лаборатория у тебя идеальная, каждый шаг по ГОСТу, а в поле — как слон в посудной лавке. Совсем не смотришь, куда ногу ставишь. Прямо как первокурсница на первой практике. Ангелина, которая уже начала потихоньку приходить в себя от шока и боли, вспыхнула. — Я прекрасно смотрю! Это был скользкий камень! И если бы ты шёл впереди не как на параде, а осматривая территорию, ты бы его заметил и предупредил! — О, я виноват! — воздел он руки к небу. — Конечно! Я должен был постелить перед тобой красную дорожку и кричать «осторожно, леди, кочка!». Прости, запамятовал, что веду на прогулку неженку. Она от злости аж подпрыгнула на месте на одной ноге и, не в силах больше это терпеть, развернулась и начала неуклюже, но быстро прыгать в сторону палатки, яростно опираясь на бревно и свои руки. — Ой, а куда это мы поскакали? — раздался его голос сзади, полный ехидного любопытства. — Далеко запрыгали? Может, тебе ещё грабли найти, чтобы полный комплект неудач сегодняшнего дня собрать? — Отстань! Это не твоё дело! — бросила она через плечо, уже почти добравшись до палатки. Она услышала быстрые шаги сзади. Не успела она обернуться, как он легко обошёл её, заблокировал путь к палатке и, не говоря ни слова, наклонился. Прежде чем она сообразила, что происходит, он поддел её под колени и под спину, поднял уже во второй раз за день и, вернувшись к бревну, уселся, посадив её к себе на колени, как непослушного ребёнка. — Сиди, — коротко приказал он, обхватив её одной рукой вокруг талии, чтобы она не спрыгнула. — Я же сказал — не ходить. А ты прыгаешь. Значит, буду сажать. Как цыплёнка. Пока не поумнеешь. Она пыталась вырваться, оттолкнуть его, но его хватка была железной, а её положение — крайне неудобным для сопротивления. — Пусти! Я не ребёнок! — А ведёшь себя как раз как ребёнок, — парировал он, не выпуская её. — Ушиблась — сиди, лечись. А не скачи, злясь на весь мир. Особенно на того, кто тебя нёс и перевязывал. Неблагодарная язва! Она сидела у него на коленях, пылая не только от ярости и унижения, но и от странного тепла, которое исходило от него. Его рука на её талии была тяжёлой и тёплой. Сопротивление быстро сошло на нет — от бессилия и потому, что сидеть так было… не так уж и неудобно. Она перестала дёргаться, опустив голову. Он тоже перестал её держать так крепко, но не убрал руку, продолжая сидеть, будто так и надо. Они сидели молча, и только ветер шумел в карьере, постепенно смывая остатки их ссоры. Она была его пленницей, но в этом плену, против всей логики, было какое-то глупое, неправильное чувство защищённости. Оставшийся день прошёл в вынужденном бездействии для Ангелины и в суете для Максима. Он приносил ей воду, еду, все нужные для работы вещи, чтобы она могла, сидя на своём «троне» (бревне или его коленях, смотря по обстоятельствам), разбирать данные. Он подшучивал над её неподвижностью, но шутки стали какими-то… бытовыми. Не злыми, а почти что семейными. «Так, одноногая, передай-ка мне ту пробирку», «Смотри, не заскучай там, а то уснёшь и свалишься». Они закончили всю намеченную работу. Карьер был изучен вдоль и поперёк. Когда солнце начало садиться, Максим развёл аккуратный костёр, поужинал с ней и стал готовиться ко сну. Он помог ей добраться до палатки и устроиться в спальнике. Сам улёгся рядом. В палатке пахло дымом, сыростью и их совместным бытом — смесью его одеколона и её шампуня. Наступила тишина, но на этот раз не напряжённая. Она была тяжёлой, налитой невысказанным. — Максим? — тихо позвала Ангелина в темноте. — М-м? — он не спал. — Мы можем… поговорить? Он перевернулся на бок, лицом к ней. В темноте видны были только смутные очертания. — Говори. Только если опять про храп — я усну. Она помолчала, собираясь с мыслями. — Я… я не знаю, что происходит. Между нами. Раньше всё было просто. Ты — мой раздражитель. Я — твоя заноза в боку. А теперь… теперь ты носишь меня на руках, перевязываешь ноги, охраняешь по ночам. А я… я сижу у тебя на коленях и не хочу уходить. Он не ответил сразу. Потом вздохнул. — Да. Забавно вышло. Я, честно, думал, две недели буду просто бесить тебя, и всё. А получилось… — он искал слово, — получилось как-то иначе. — Почему? — спросила она ещё тише. — Почему ты это делал? Ведь мог просто сказать «сама виновата» и уйти. — Не мог, — просто ответил он. — Потому что ты моя. Моя проблема, моя головная боль, моя… Ангелина. И пусть кто-то другой посмеет тебя тронуть или напугать? Или оставить одну с вывихом? Нет уж. Его слова «ты моя» прозвучали не как собственничество, а как констатация сложного, неоспоримого факта. — А утром… когда ты обнял и сказал «забудем»… — начала она. — Это была глупость, — перебил он. — Я попытался откатить всё назад. К привычному. К безопасному. Потому что… это всё, что между нами было, — это страшно. Новое. Неизвестное. — А сейчас? — её голос был почти шёпотом. — Сейчас я сижу в палатке в ужасном карьере, разговариваю по душам с женщиной, которую полгода только и делал, что бесил. И мне… не хочется, чтобы это заканчивалось. Даже когда мы вернёмся. Даже если мы снова начнём спорить у доски в конференц-зале. Она протянула руку в темноте. Нащупала его руку и взяла её. Его пальцы сомкнулись вокруг её ладони, тёплые и твёрдые. — Я тоже, — призналась она. — Мне страшно. Но возвращаться назад… я больше не хочу. Не хочу забывать, как ты меня нёс. И как сказал «иди ко мне» ночью. Он притянул её руку к себе, к губам, и поцеловал её костяшки. — Тогда давай не будем забывать. Давай будем… разбираться. Как с новой, очень сложной и очень интересной химической реакцией. С непредсказуемым результатом, кучей побочных эффектов и риском взрыва. Согласна? В темноте она улыбнулась. — Согласна. При условии, что ты перестанешь называть меня «малыш» при всех. — О, нет, это не подлежит обсуждению, — засмеялся он, но смех был тёплым. — Это моё неотъемлемое право. Как у первооткрывателя. Они ещё долго шептались в темноте, сбрасывая слои вражды и недопонимания, которые копились месяцами. Говорили о работе, о глупых моментах их противостояния, о том, что чувствовали на корпоративе, о её испорченном свидании, он, конечно, извинился, но не слишком убедительно. Это был первый честный разговор за всё время их знакомства. Без масок, без брони. И хотя впереди ещё был обратный путь, отчёт перед Руденко и неизбежные рабочие конфликты, что-то фундаментально изменилось. Война закончилась. Началось что-то другое. Что-то хрупкое, опасное и безумно интересное. Как и предсказывал Максим — самая увлекательная реакция в их жизни. Наступила глубокая ночь. Ангелина, истощённая эмоционально и физически, давно заснула, её дыхание было ровным и безмятежным. Максим же лежал на спине, уставившись в потолок палатки, и не мог сомкнуть глаз. В нём бушевал целый ураган мыслей, и тишина только подливала масла в огонь. Он повернул голову, глядя на её смутный профиль в темноте. И тихо, почти беззвучно, начал говорить, будто обращаясь к ней, но на самом деле — проговаривая всё, что копилось внутри, для самого себя. — Ну и дела, Ангелина… — прошептал он. — Совсем ты меня расколошматила. Думал, каменная баба, а внутри… огонь. И такой упрямый огонь. И умная, чёрт возьми, такая. До дрожи умная. — Он замолчал, потом снова зашептал: — И красивая ты… днём, когда злишься, — красивая. А когда спишь вот так… так вообще… несправедливо. Надо же, такую красоту в халат лабораторный прятать. И характер… характер, как у дикой кошки. Поцарапаешь, если не так посмотреть, но если подобрать ключик… ой-ой-ой… Он вздохнул, и в его голосе прозвучала смесь восхищения и полной растерянности. В этот момент Ангелина, видимо, уловив звук его голоса или просто ища во сне тепло, повернулась к нему. Не просыпаясь, она закинула свою не травмированную ногу поверх его ног, а руку перебросила через его грудь, прижимаясь щекой к его плечу. Получилось что-то вроде полного, бессознательного обладания. Максим замер, затем тихонько фыркнул. Шёпот его стал чуть громче, уже обращённым к спящей, но всё ещё полным той же мягкой иронии. — Ну конечно, — прошептал он, глядя на то, как она устроилась. — Как же иначе. Днём — «не тронь меня, я самостоятельная женщина и учёный», а ночью — раз! — и вся на меня забирается. Как лиана какая-то цепкая. Как можно над тобой не шутить, а? Такие контрасты. Но, несмотря на слова, его рука поднялась и легла поверх её руки, лежавшей у него на груди. Он начал медленно, почти нежно, гладить её пальцы, затем предплечье большим пальцем. — Ладно, ладно, владей, раз уж начала, — пробормотал он, и в его голосе не было раздражения, только странная, умиротворённая нежность. — Только ногу с вывихом побереги, дура. Не дёргай. Он ещё немного полежал так, слушая её дыхание и чувствуя вес её доверчивого тела. Потом наклонился и совсем тихо, губами почти касаясь её волос, прошептал: — Спи, малыш. Отдыхай. Копи силы. Завтра опять будешь защищаться от моих шуток. А я… я постараюсь, чтобы они были хоть чуточку добрее. И с этим, наконец позволив себе расслабиться под её объятием, он закрыл глаза. На этот раз сон пришёл быстро, унося с собой остатки тревоги и оставляя только тёплое, тяжёлое чувство правильности того, что эта «дикая кошка» спит, прижавшись к нему. И что завтра, какой бы ни был день, он встретит его с ней рядом. И это было главное.

***

День клонился к вечеру, а запасы еды и, что более важно, кофе у Максима подошли к концу. — Всё, малыш, — объявил он, встряхивая пустой пакет с макаронами. — Цивилизация зовёт. Съезжу в ту деревню, что мы проезжали, за провиантом. Сиди тут, охраняй тыл. Почитай свои ГОСТы. Он уже начал собирать ключи от машины, но Ангелина, сидевшая на своём бревне, вдруг чётко сказала: — Я не останусь одна. Максим обернулся, брови взлетели вверх. На его лице тут же появилась привычная ухмылка. — О-о-о! Уже скучаешь? Не прошло и дня, как я перестал тебя таскать на руках, а ты уже… — Я боюсь, — перебила она его. Не повышая голоса. Без вызова, без попытки это скрыть за злостью или сарказмом. Просто констатация факта. — Я боюсь оставаться здесь одна. После… того. Просто боюсь. Все шутки слетели с его лица мгновенно. Его выражение стало сосредоточенным, серьёзным. Он отложил ключи и подошёл к ней, опустившись на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. — Всё ясно. Никаких обсуждений, — сказал он твёрдо, но мягко. — Тогда мы едем вместе. Быстро собрали лагерь, погрузились и в магазин. Потом вернёмся. Главное — чтобы ты не нервничала. Она кивнула, и в её глазах читалось облегчение. Он не стал ни подкалывать, ни говорить что-то вроде «ну я же говорил». Он просто принял её страх как данность и сразу предложил решение. Они быстро, слаженно начали собирать палатку и вещи. Максим делал почти всё сам, лишь изредка давая ей несложные поручения: «Подержи этот колышек», «Сложи вот эти папки». Каждый раз, когда она пыталась встать и помочь более активно, он клал руку ей на плечо. — Сиди. Покой, отдых и минимальная нагрузка на ногу — твои основные задачи. Я справлюсь. Ты и так вчера героически прыгала, хватит. В его тоне не было прежней издёвки, когда он говорил о её «прыжках». Была лёгкая, заботливая строгость. Он упаковал всё в машину, усадил её на пассажирское сиденье, устроив под ногу свёрнутый спальник, и только тогда завёл двигатель. Дорога до деревни была тряской, но на этот раз Максим вёл машину аккуратно, объезжая самые глубокие колдобины. В салоне царило спокойное, почти домашнее молчание, которое нарушалось только гулом двигателя. — Ты в машине останешься, — сказал он не как приказ, а как констатацию факта, глядя на дорогу. — Там в магазине, наверное, три квадратных метра, и бабки у кассы будут смотреть, как на чужаков. Ангелина посмотрела на него сбоку. — А ты что, не возьмёшь меня с собой? Я же могу посидеть на лавочке у входа. — Возьму, конечно, — парировал он, бросая на неё быстрый взгляд, и в его глазах снова вспыхнули знакомые искорки. — Если ты хочешь, чтобы я перед всем местным населением пронёс тебя на руках от машины до прилавка, как невесту через порог. Мне не сложно. Я даже покрасоваться люблю. Только тебе потом объяснять, кто я тебе такой. Она фыркнула, но углы её губ предательски дрогнули, пытаясь сдержать улыбку. — Я уже успела соскучиться по твоим глупостям. — Вот видишь! — торжествующе воскликнул он. — Призналась! А говорила — не останусь одна потому, что боюсь. А на самом деле — скучаешь по моему остроумному обществу. Ну ничего, скоро накормлю тебя и наговорюсь вдоволь. Она покачала головой, отворачиваясь к окну, чтобы скрыть уже широкую улыбку. Его болтовня, которая раньше действовала ей на нервы, теперь казалась чем-то вроде фоновой музыки — надоедливой, но привычной и даже… успокаивающей в своём постоянстве. Они подъехали к единственному в деревне магазинчику, больше похожему на сарай. Максим припарковался прямо у входа. — Сиди, развлекайся, — сказал он, выключая двигатель. — Что тебе принести? Кроме моего общества, которое уже с тобой. Она задумалась. — Минеральной воды. Без газа. И… всё, пожалуй. Остальное на твоё усмотрение. Ты лучше знаешь, что там есть съедобное. Он поднял бровь. — Ого. Доверие. Это новый этап в наших отношениях. Не подведу. Не принесу ничего, что нарушает твои экологические принципы. Ну, кроме, может, пачки нормальных сосисок. Без них мужчина в поле — не мужчина. Он выскочил из машины и скрылся в тёмном проёме двери магазина. Ангелина осталась сидеть в тишине, глядя на убогие деревенские домики. Но на этот раз одиночество в машине не пугало. Оно было наполнено ожиданием. Она знала, что он выйдет вот-вот, с пакетами, и снова начнёт что-нибудь рассказывать или подкалывать её. И это ожидание было тёплым и спокойным. Она уже не представляла, как могла бы остаться одна в том карьере. Не из-за страха перед незнакомцем, а потому что… потому что он стал частью этого пейзажа. Неотъемлемой и, как ни странно, очень нужной частью.

***

Они вернулись в карьер ещё до наступления темноты. Максим снова всё разложил и установил сам, не позволяя ей даже пальцем пошевелить. — Ты сегодня, — заявил он, разжигая костёр для ужина, — на полном иждивении. Расслабляйся, принимай уход. Завтра, если нога будет лучше, можешь снова начать мне противоречить и всё делать неправильно, как ты умеешь. А сегодня — отдых. Ангелина сидела, закутавшись в его куртку, которую он накинул ей на плечи, и смотрела, как он управляется с котелком. Страх отступил, растворившись в этом простом, уверенном спокойствии, которое он излучал. Она боялась остаться одна. И он не оставил её одну. Всё было просто. И в этой простоте было больше уверенности и тепла, чем во всех их прошлых сложных, ядовитых диалогах, вместе взятых. Холодный воздух был чистым, и небо, свободное от городской засветки, поражало россыпью бесчисленных звёзд. Они сидели у костра, доедая ужин — те самые сосиски, которые Максим с гордостью назвал «трофеем цивилизации», и гречневую кашу. — Ну что, принцесса на горошине, — начал Максим, собирая посуду. — Пора сворачивать лагерь. То есть, не сворачивать, а готовиться к ночи. Тебе нужно особое церемониальное укладывание, или как? — Я сама, — буркнула Ангелина, но без прежней огрызки. Она попыталась встать, опираясь на палку, которую он ей смастерил. — Осторожно! — его рука тут же оказалась у неё под локтём, поддерживая. — Куда спешим? В космос сбежать хочешь? — Он кивнул на звёзды. — Не отпущу. Ты мне ещё за сосиски не отчиталась — соответствуют ли они твоим стандартам биоразлагаемости. Он помог ей добраться до палатки, раздвинул полог и зажёг внутри походный фонарик, мягкий свет заполнил тесное пространство. Пока Ангелина, сидя на краю своего спальника, осторожно снимала куртку и разминала затекшую ногу, Максим быстро и ловко разложил оба спальника, поправил подушки из свёрнутых вещей. — Ну-ка, покажи ногу, — скомандовал он, опускаясь перед ней на колени. Он аккуратно ощупал лодыжку через бинт. — Опухоль спадает. Молодец. Завтра, может, и попрыгаешь уже. Но только по моей команде. Он помог ей улечься в спальник, поправил её, будто укутывая ребёнка, и потушил фонарик. В палатке воцарилась мягкая, густая темнота, нарушаемая только серебристыми полосками света от луны в щели под пологом. Максим улёгся в свой спальник рядом. Они лежали на спине, плечом к плечу, глядя в потолок палатки, за которым угадывалось бесконечное звёздное небо. — Страшно? — тихо спросил он после паузы. — Нет, — так же тихо ответила она. И это была правда. — Ты же тут. Он повернулся на бок, лицом к ней, подперев голову рукой. В темноте его черты были смутными, но она чувствовала на себе его взгляд. — Вот и хорошо. А то я уже привык. К тому, что ты тут. И к твоим капризам. И к этому твоему лицу, когда ты пытаешься сердиться, а у самой глаза смеются. — У меня глаза не смеются! — запротестовала она, но беззлобно. — Смеются, — настаивал он, и в его голосе прозвучала мягкая улыбка. — Я теперь это вижу. Раньше не замечал. Слишком занят был войной. Он протянул руку и накрыл её руку, лежавшую поверх спальника. Его пальцы сомкнулись вокруг её ладони. — Спи, Ангелина. Я тут. И завтра тоже буду тут. Даже если ты снова решить доказать гравитации, кто тут главный. Она перевернулась к нему лицом, на бок, устроившись поудобнее, и её свободная рука легла ему на грудь. — Спи и ты, — прошептала она. — А то завтра будешь ворчать, что не выспался, и станешь ещё невыносимее. — Обещаю, — пообещал он, и его пальцы начали медленно, лениво водить по её костяшкам. — Буду самым невыносимым. Специально для тебя. Они замолчали. Дыхание их постепенно синхронизировалось, став частью ночной симфонии карьера — шелеста ветра, далёкого уханья совы и тихого треска остывающих углей костра. Засыпая, Ангелина думала, что этот вынужденный «ад» в карьере стал самым странным и самым тёплым приключением в её жизни. А Максим, уже почти во сне, притянул её чуть ближе, убедившись, что она точно здесь, под его боком, в безопасности. И завтра они проснутся здесь же. Вместе.