Несмешиваемые среды

Утро сменилось днём. Яркое солнце уже вовсю грело бока палатки, а внутри было душно и светло. Максим проснулся на рассвете, как обычно, и лежал, слушая её ровное дыхание. Он не стал её будить — пусть отдыхает, после вчерашнего стресса и боли это ей нужно. Осторожно, чтобы не потревожить, он приподнял край её спальника и внимательно осмотрел забинтованную лодыжку. Отёк почти сошёл, кожа была нормального цвета. Он кивнул про себя, удовлетворённый, и бесшумно выбрался из палатки. Он развёл огонь, вскипятил воду, позавтракал, прибрался в лагере, проверил оборудование, даже сходил к ручью за свежей водой. Время шло. Стрелки на его часах уже показывали час дня, потом полвторого. Максим остановился у входа в палатку, скрестив руки на груди. Он прислушался. Оттуда доносилось размеренное, ничуть не встревоженное дыхание. — Ну ты даёшь, малыш, — пробормотал он себе под нос с ухмылкой. — У нас тут не спа-курорт с системой «всё включено», а ты отсыпаешься, будто в долгу не была. Хорошо, что я запасы продовольствия вчера пополнил, а то бы уже с голоду подох. Он зашёл внутрь и присел рядом со спальником. Ангелина спала, повернувшись к нему лицом, одна рука была закинута за голову, губы слегка приоткрыты. Выглядела она совершенно безмятежно. — Эй, — тихо позвал он, тыча её в плечо пальцем. — Земля вызывается к Спящей красавице. Уже второй обеденный перерыв на носу, а ты всё в царстве Морфея. Вставай, солнце уже к закату готовится, а ты завтрак пропустила. Она что-то промычала во сне и отвернулась, уткнувшись носом в свёрнутую кофту. — О, серьёзно? — Максим приподнял брови, его улыбка стала шире. Он наклонился к её уху. — Будильник не сработал? Или тебе снится, что ты выиграла у меня в споре? Так это сон, просыпайся, суровая реальность ждёт. И кофе остывает. Он взял прядь её волос и слегка пощекотал ей щёку. Ангелина с недовольной гримасой отмахивалась во сне, как от назойливой мухи. — Максим… отстань… — выдохнула она, даже не открывая глаз. — Ага, уже и во сне меня узнаёшь! — рассмеялся он. — Значит, не так уж и крепко спишь. Давай, подъём! Покажу тебе, как солнце в зените стоит, а ты тут храпишь. Непорядок. Нарушение режима экспедиции. Сейчас протокол составлю. Он уже собрался слегка потрясти её за плечо, когда она наконец медленно, неохотно открыла глаза. Они были мутными от сна. — Который час? — хрипло спросила она, протирая глаза. — Время беззаботной молодости уже прошло, — парировал он, сияя. — Сейчас время суровых будней и холодного завтрака. А точнее — почти обеда. Ты проспала полдня, лентяйка. Нога-то у тебя не отнялась, часом, от бездействия? Хочешь, проверю? Она села, сонно моргая, и посмотрела на него, ещё не до конца понимая, где находится. — Я так хотела спать… — Вижу, вижу, — кивнул он, поднимаясь. — Мечта всей жизни сбылась — выспаться в грязном карьере. Ну что ж, вставай, соня. Кофе, еда, а потом решим, как быть с твоим королевским сном. Может, штраф в виде мытья посуды назначить. Или заставить считать звёзды, которые ты проспала. Он вышел из палатки, оставив её приходить в себя, и сам себе улыбался. Её сонное, беспомощное состояние казалось ему сейчас невероятно милым. Даже её ворчание сквозь сон. Особенно её ворчание, потому что оно было уже не злым, а… домашним. И это слово, промелькнув у него в голове, уже не пугало, а, наоборот, согревало изнутри. День прошёл в спокойных, почти ленивых хлопотах. Ангелина, с помощью Максима, передвигалась по лагерю, разбирала последние пробы, записывала данные. Но к пяти часам дня её силы, видимо, иссякли окончательно — сказывались и стресс, и боль, и непривычный режим. Она зевнула, потянулась и объявила: — Всё. Я пойду… прилягу. Немного. Максим, чинивший замок на одном из ящиков, поднял на неё взгляд с выражением неподдельного изумления. — Приляжешь? — переспросил он. — Ты же только два часа назад встала! Ты что, медведь, в спячку готовишься? Или это побочный эффект от моих сосисок? Они что, снотворным были нашпигованы? — Просто устала, — буркнула она, уже направляясь к палатке, стараясь не хромать слишком заметно. — Ладно, ладно, — сдался он, разводя руками. — Отдыхай, принцесса. Но только на полчасика! А то проспишь и вечер, и ночь, и наш отъезд. Я тебя потом лично буду откапывать из спальника, как суслика, не буду.  Он дал ей обещанные полчаса. Сидел у костра, попивая остывший кофе, и время от времени поглядывал на палатку. Тишина оттуда была красноречивой. Ровно через тридцать минут он отставил кружку и решительно направился к палатке. — Ну что, хватит валяться! — весело объявил он, раздвигая полог. — Пора вставать, солнышко уже готовится к следующему восходу за горизонтом! Ангелина лежала на боку, свернувшись калачиком, и спала глубоким, безмятежным сном. Её дыхание было ровным. Максим присел рядом на корточки, и на его лице расплылась улыбка. — Да ты серьёзно? — прошептал он с лёгким смешком. — Опять? Ну, малыш, у тебя талант. В полевых условиях высыпаться, как в пятизвёздочном отеле. Завидую, честно. Он потыкал её в плечо. — Эй. Земля снова на связи. Ты обещала полчаса поспать, а не впадать в кому. Вставай, а то я начну петь. И у меня голос, предупреждаю, способен разбудить даже геологические пласты. Она заворчала что-то невнятное и отвернулась. — Не-а, так не пойдёт, — покачал головой Максим, уже не скрывая весёлого недоумения. Он взял край её спальника и слегка потянул на себя. — Подъём! Тут птицы поют, белочки скачут… ну, ладно, не скачут, тут одни вороны. Но всё равно! Жизнь кипит! А ты тут просыпаешь все самые интересные моменты. Например, как я сейчас буду пытаться тебя разбудить, не применяя физической силы. Он наклонился и начал дуть ей на ухо. Сначала слабо, потом сильнее. Ангелина, морщась, пыталась зарыться глубже в спальник, но он был настойчив. — Максим… — застоняла она сквозь сон. — Оставь… Я устала… — Устала спать? — тут же парировал он. — Понимаю, это тяжелый труд. Но надо вставать, солдат! У нас миссия! Закончить проект и вернуться к нашему привычному…мм… взаимному раздражению. Нельзя всё время спать, а то ты отвыкнешь от моих шуток, и мне придётся начинать всё с начала. Он взял её за руку и начал осторожно, но настойчиво тянуть на себя, продолжая при этом бубнить всякую чепуху. В конце концов, с тяжёлым, театральным вздохом, она открыла один глаз. — Я встаю, я встаю… — простонала она. — Только прекрати этот цирк. — Цирк? — обиделся он, отпуская её руку, но глаза его смеялись. — Это не цирк, это операция по спасению от летаргического сна. Ты должна быть благодарна. Ну, вставай уже, соня. Ужин скоро. Если, конечно, ты не решила проспать и его. Но Ангелина лишь глубже зарылась в спальник, явно не желая покидать царство сна. — Ладно, — сказал Максим, отпуская её руку. На его лице появилось озорное, решительное выражение. — Раз дипломатические методы не работают, переходим к санкциям. Он приподнял край её спальника и — легонько, но отчётливо — шлёпнул её по мягкому месту поверх ткани. Звук получился глуховатым, но весьма выразительным в тишине палатки. — Эй! — Ангелина взвизгнула от неожиданности и мгновенно открыла оба глаза, перекатываясь на спину и хватаясь за зад. Её сон как рукой сняло. — Ты что делаешь?! — Будильник включаю, — невозмутимо ответил Максим, сияя ухмылкой от уха до уха. — Ультразвуковой, тактильный. Работает на сто процентов, как видишь. Ну что, проснулась, спящая красавица? Или нужен повтор для закрепления эффекта? Она сидела, пылая от возмущения и стыда, и смотрела на него широко раскрытыми глазами. — Ты… ты не имеешь права! — Имею, имею, — парировал он, вставая. — По статье «Предотвращение превращения напарницы в сурка». Вставай давай, а то следом будет утренняя гимнастика. Я тебе покажу, как от сна отряхиваются. С первым лучом солнца. Ну, или с первым шлепком. Она всё ещё сидела, не в силах прийти в себя от такого метода пробуждения. Но в её глазах, помимо ярости, промелькнуло что-то вроде смущённого осознания, что это, чёрт возьми, сработало мгновенно. — Я тебя ненавижу, — выдавила она, начиная выбираться из спальника, но без настоящей злобы. — Знаю, знаю, — кивнул он, уже вылезая из палатки, чтобы дать ей одеться. — Это часть моего неотразимого шарма. Иди умывайся. Ужин через десять минут. А то, не ровен час, снова уснёшь в тарелке. Он вышел из палатки, оставив её одну приходить в себя от неожиданного «побудка». В ушах у Ангелины ещё звенело от возмущения, а щёки горели. Она сидела, сжимая в руках край спальника, пытаясь понять, что только что произошло. Шлёпок! Самый настоящий, хоть и через слой ткани! И от этого… полузнакомого мужчины, коллеги, с которым у неё были… какие теперь вообще отношения? Стыд, смешанный с каким-то диким, щекотливым возбуждением, заливал её с ног до головы. «Не имеешь права», — прошептала она ещё раз, но слова прозвучали уже пусто. Потому что в глубине души она понимала — в этих странных, новых рамках, которые они сами себе установили этой ночью, он как раз имел. Или, по крайней мере, позволил себе. И она… она не выгнала его с криками. Она просто сидела, краснея. Она медленно выбралась из спальника, надела сверху его флиску и вылезла из палатки. Максим стоял у костра, помешивая что-то в котелке. Услышав её шаги, он обернулся. На его лице играла та самая, невыносимо довольная ухмылка. — Ну что, взбодрилась? — спросил он, и в его глазах читался неподдельный интерес к её реакции. — Ты — невоспитанный, наглый и… — она искала слово. — Эффективный? — подсказал он. — Добавь «эффективный». Работает же. Она подошла к костру и села на бревно, стараясь не смотреть на него. — Больше никогда так не делай. — Обещаю, — с готовностью сказал он, но в его тоне явно звучало «посмотрим». — Только если ты больше не будешь засыпать на ходу, как сомнамбула. Договорились? Она кивнула, не глядя. Договорились. Хотя какой тут мог быть договор? Это была чистой воды диктатура с элементами… чего-то очень личного. Ужин прошёл в непривычно спокойной атмосфере. Максим рассказывал что-то смешное про свою студенческую практику, а она слушала, изредка вставляя реплики. Тема утреннего «инцидента» была завуалированно обойдена, но висела в воздухе, как незримая нить, которая связывала их теперь ещё крепче — нить, сотканная из стыда, негласного разрешения и странного взаимопонимания. Когда стемнело и они стали готовиться ко сну, Ангелина залезла в палатку первой. Она быстро юркнула в спальник и повернулась лицом к стенке, демонстративно показывая, что собирается спать. Максим зашёл следом, улёгся, потушил фонарик. В темноте его голос прозвучал тихо, без издёвки: — Не обиделась? Она не ответила сразу. — Нет, — наконец выдохнула она. — Но это было… неожиданно. — Цель была достигнута, — философски заметил он. — Ты проснулась. — Да, — согласилась она. Потом, после паузы, добавила: — Больше не надо. — Хорошо, — просто сказал он. Они замолчали. Но через несколько минут она почувствовала, как его рука осторожно легла ей на талию поверх спальника, не как обладание, а как вопрос. Она не отстранилась. Наоборот, медленно повернулась к нему и прижалась лбом к его груди. Его рука обняла её крепче. Так они и заснули — с негласным перемирием по поводу утреннего шлепка, но с новым, ещё более глубоким уровнем близости, где такие вещи были возможны. Где её границы были уже не неприступной крепостью, а скорее… условной линией, которую он научился чувствовать и которую она позволяла ему иногда, очень осторожно, пересекать. Потому что за этой линией было тепло. И было — он. --- (Началось, включайте песенку из тгк) Утро следующего дня выдалось странным. Ангелина проснулась раньше Максима и лежала неподвижно, слушая его ровное дыхание. Но внутри у неё всё было сковано холодным, тяжёлым напряжением. Это было не похоже на страх перед незнакомцем или тревогу из-за травмы. Это было глубже — какое-то смутное, почти животное предчувствие. Ощущение, будто воздух сгустился и вот-вот грянет гром. Что-то должно было случиться. Что-то плохое. Она осторожно выбралась из палатки, стараясь не разбудить его. Умылась ледяной водой, но это не смыло липкого чувства тревоги. Она села на бревно и уставилась в пустоту, обхватив колени руками. Карьер, небо, даже костёр, который Максим заботливо развёл с вечера, — всё казалось ей плоской, безжизненной декорацией. Она была отстранённой, как будто смотрела на мир через толстое, мутное стекло. Максим вышел из палатки, потягиваясь. Он сразу заметил её состояние. Его бодрая улыбка немного сползла. — С утра пораньше уже в философы записалась? — спросил он, подходя. Но шутка прозвучала натянуто. Он присел рядом, изучая её лицо. — Что случилось? Нога болит? Она покачала головой, даже не глядя на него. — Нет. — Тогда что? — его голос стал мягче. Он положил руку ей на лоб, проверяя температуру. — Не заболела? — Я не знаю, — тихо ответила она. — Нездоровится мне. Слабость. И… чувствую. Будто что-то не так. Будто что-то… должно произойти. Он помолчал, его взгляд стал серьёзным. Он не стал отмахиваться от её предчувствия шуткой. Вместо этого он внимательно огляделся по сторонам, как бы проверяя горизонт, потом снова посмотрел на неё. — Конкретного ничего? Звуков? Запахов? Просто… ощущение? — Просто ощущение, — кивнула она. — Плохое. Очень. Максим встал. — Ладно. Сиди тут. Я пройдусь, проверю периметр. Никуда не уходи. — Он взял увесистую палку, которую приспособил себе накануне, и быстрым, решительным шагом направился обходить лагерь, заглядывая за каждый валун, всматриваясь в даль. Ангелина сидела, глядя ему вслед. Его решительные действия немного успокоили её, но тревога не уходила, она сидела в груди тяжёлым, холодным камнем. Она чувствовала себя беспомощной и раздражала саму себя этим, всегда полагавшаяся на логику и факты, теперь сидела и слушала какие-то глупые предчувствия. Максим вернулся через двадцать минут. — Ничего. Всё чисто. Ни людей, ни зверей. Ветер сменился на северный, может, к дождю, отсюда и давление в висках. — Он снова сел рядом и обнял её за плечи. — Всё будет в порядке, малыш. Мы сегодня последние пробы доделаем и скоро поедем домой. Ты просто переутомилась. Всё. Она кивнула, прижавшись к нему, но не поверила. Он мог проверять периметр сколько угодно, но её внутренний барометр, сбитый с толку, продолжал упрямо показывать на бурю. Она не знала, откуда она придёт. Но знала, что придёт. И это знание делало её отрешённой и тихой весь оставшийся день, что бы он ни делал и ни говорил, чтобы её развеселить. День тянулся мучительно долго. Слабость, накатывавшая волнами, заставляла Ангелину то дремать, то лежать с открытыми глазами, слушая однообразный шум ветра в карьере. Мысли путались, кружились вокруг Максима. Это стало тихим, но изматывающим адом. К вечеру, когда солнце уже начало окрашивать небо в багровые тона, она не выдержала. Высунувшись из палатки, она увидела его спину — он сидел на ящике с паяльником в руке, весь погружённый в работу. — Максим, — позвала она тихо. Он обернулся. Лицо его было сосредоточенным, но в глазах промелькнуло привычное любопытство. — Что, малыш? — Послушай, — начала она, избегая его взгляда. — Ты… ты сегодня поработаешь один, да? Последние точки замеришь. Я… я не в форме. Буду только мешать. Он отложил паяльник, изучая её. Она стояла, держась за полог палатки, бледная, с тёмными кругами под глазами. Её поза, её голос — всё кричало о полном истощении. — Я и так всё делаю сам, — ответил он наконец, но без обычной ехидцы. Голос был ровным, даже мягким. — Ты и не мешаешь. Просто лежи и не думай ни о чём. Я справлюсь. — Нет, — она покачала головой, и в её тоне прозвучала непоколебимая решимость, граничащая с отчаянием. — Я хочу быть одна. Просто… отдохнуть. Без того, чтобы чувствовать, что ты там снаружи что-то делаешь за меня. Пожалуйста. Он смотрел на неё долго, его лицо было непроницаемым. Потом вздохнул, помассировал переносицу. — Ладно, — сдался он. — Как скажешь. Я схожу, доделаю последние замеры на дальнем склоне. Там пара точек. Вернусь через пару часов, не позже. Будешь одна. — Он подчеркнул последние слова. — Но дверь палатки не закрывай на молнию. И если что… если станет плохо, кричи. Я буду не так далеко. Она кивнула, не в силах ничего больше сказать, и скрылась в палатке. Она услышала, как он собрал инструменты, как его шаги удалились. Наступила тишина. Не та, мирная, что была раньше, а тяжёлая, гулкая. Тишина одиночества. Она улёглась в спальник, закрыла глаза, пытаясь заставить себя уснуть. Но мысли не отпускали. Где он? На том ли склоне? Не споткнулся ли? А вдруг тот… тот человек из леса? Нет, он же ушёл. Максим сказал, что всё спокойно. Но почему его до сих пор нет? Солнце село. В палатке стало темно и холодно. Она включила крошечный походный фонарик, и его слабый свет отбрасывал на стены гигантские, пляшущие тени. Каждый шорох снаружи заставлял её вздрагивать. Ветер усилился, шурша брезентом и завывая в расщелинах карьера. Она прислушивалась, стараясь различить среди этих звуков шаги. Но слышала только ветер. Прошёл час. Два. Темнота за стенами палатки стала абсолютной. Страх, тихий и холодный, начал заползать в её душу. Он обещал быть недолго. Где он? Она уже почти решилась выбраться наружу, чтобы позвать, как вдруг услышала новый звук. Не шаги. Шорох. Как будто кто-то осторожно, крадучись, подбирается к палатке. Сердце Ангелины заколотилось. Это он! Должно быть, он! Он решил её подшутить, подкрасться… — Максим? — тихо позвала она, и голос её дрогнул от облегчения. Ответом был скрип гравия прямо у входа. Потом — резкий звук расстёгиваемой молнии. Пологи палатки раздвинулись. В проёме, освещённом сзади бледным светом звёзд, стоял не Максим. Это был тот самый мужчина. Его грязные волосы слипались, глаза блестели в полумраке нездоровым, хищным блеском. На его лице расплылась широкая, похотливая улыбка, обнажившая жёлтые зубы. — Ну здравствуй, зайчиха, — сипло произнёс он, и его голос был словно пропахшим дымом и чем-то кислым. — Я уж думал, не встретимся больше. А ты вот оно где, прячешься. Леденящий ужас парализовал Ангелину. Она отпрянула назад, в глубину палатки, натыкаясь спиной на свёрнутые вещи. Мужчина не спеша, с наслаждением растягивая момент, вполз внутрь. Палатка стала вдруг невыносимо тесной, наполнившись его тяжёлым, затхлым запахом. Он полз к ней на коленях, не сводя с неё глаз, и попутно почесывал живот сквозь грязную куртку. — Не бойся… — прошипел он. — Я не укушу… если не попросишь. Он оказался рядом. Его рука, сильная и цепкая, схватила её за лодыжки, за ту самую, повреждённую ногу. Острая, адская боль пронзила ногу, вырвав у неё сдавленный крик. Он дёрнул её к себе, пригвоздив к полу весом своего тела. — Отстань! Уходи, сволочь! — закричала она, отбиваясь свободными руками, бьющими по его лицу, плечам. Но её удары были слабыми, беспомощными. — Ох, бойкая! — Он фыркнул, легко поймав её запястья одной рукой. Другой он перевернул её на живот, грубо, как мешок. Потом опустился сверху, придавив её бёдра своим весом, а её руки заломил за спину. Боль в ноге слилась с ужасом и унижением. — Кричи, кричи, — сипел он ей прямо в ухо, его дыхание было зловонным. — Мне нравится. Пусть твой мужик слышит, как я с тобой тут… а, кстати, я смотрю, его и нет. Бросил тебя, красивую такую? Ну ничего, я тебя сейчас утешу. Он вёл себя как откровенный шизофреник — то бормотал что-то невнятное, то хихикал, то пел обрывки похабных частушек. Его свободная рука полезла под её кофту, грубо сдирая её с тела. Ткань порвалась с неприятным звуком. Холодный воздух коснулся её кожи. Она осталась в одном лифчике, лёжа ничком, придавленная его тушей, и чувствовала, как её захлёстывает волна тошноты и чистого, животного страха. «Максим… где ты? Максим, пожалуйста…» Его пальцы нащупали пояс её штанов, стали расстёгивать пуговицу и стянули их вниз. Она из последних сил дёрнулась, пытаясь вывернуться, и её локоть случайно, но точно угодил ему между ног. Мужик взвыл — не от боли, а от ярости и неожиданности. Его хватка на секунду ослабла. Этого было достаточно. Собрав всю волю в кулак, Ангелина рванулась к выходу. Она выкатилась из палатки, падая на холодную, колючую землю. Боль в ноге была ослепительной, но адреналин перекрывал всё. Она вскочила на одну ногу, не думая, не оглядываясь, и бросилась бежать — не к машине, не по знакомой тропе, а в противоположную сторону, в тёмную чащу леса, что начиналась за лагерем. Её единственной мыслью было найти Максима. Она бежала, вернее, прыгала, хватаясь за стволы деревьев, спотыкаясь о корни. Каждый шаг отдавался огненным ножом в лодыжке. Холодный ночной воздух обжигал голую кожу, покрытую мурашками ужаса. Она была в одном нижнем белье, но это уже не имело значения. Важен был только он. Его силуэт, его голос, его руки, которые могли бы остановить этот кошмар. — Максим! — кричала она, голос срывался в хрип. — Максим, где ты?! Лес отвечал ей эхом её же крика и зловещим шелестом листвы. Никакого ответа. Никакого света фонарика. Только непроглядная, враждебная темнота. Она бежала всё дальше, глубже. Силы начали покидать её. Дыхание стало прерывистым, в груди кололо. Нога горела. Она споткнулась о скрытый корень и упала, с трудом поднимаясь, чувствуя, как по щекам текут слёзы от боли и бессилия. «Где же он? Почему его нет?» И тогда она услышала шаги. Не впереди. Сзади. Медленные, тяжёлые, неспешные. Они чётко отдавались в ночной тишине, заглушая даже шум её собственного сердца. — Зайчиха… — донёсся сиплый, знакомый голос. Он звучал уже не из палатки, а где-то совсем близко, в двадцати метрах позади. — Куда побежала? Лес большой, заблудишься… Она замерла, прижавшись спиной к холодному стволу сосны. Шаги приближались. Неровные, шаркающие. — Иди сюда, детка… — голос стал слащавым, от этого ещё более противным. — Я не обижу… Холодно же тебе… Совсем голая бегаешь… Она оттолкнулась от дерева и поплелась дальше, уже не бежала, а волочила за собой больную ногу. Каждый шаг давался через боль. — Если ты очень хорошо постараешься… — продолжал доноситься голос, теперь уже с отчётливой, животной ноткой похоти. — Я тебя согрею… Мы с тобой погреемся вместе… Она шла, почти падая, цепляясь руками за ветки. Её тело дрожало от холода, страха и истощения. Разум затуманивался. Единственной ясной мыслью, пульсирующей в такт боли, было одно имя: Максим. Максим. Максим. Она молилась. Не словами, а всем своим существом. Просила, умоляла незримые силы, чтобы он появился. Чтобы его фонарь разрезал эту тьму. Чтобы его руки вырвали её из этого ада. Чтобы он услышал. Шаги сзади уже почти настигали её. Она слышала его тяжёлое, сопящее дыхание. Слышала, как он спотыкался и ругался матом. Но он был ближе. Всё ближе. Ангелина споткнулась о камень и упала на колени. Подняться уже не было сил. Она сидела на холодной земле, обхватив себя руками, и плакала беззвучно, трясясь всем телом. Она ждала. Ждала, когда на неё сзади навалится эта вонючая, отвратительная тяжесть. Ждала конца. И в этот миг, когда надежда почти исчезла, впереди, между деревьев, мелькнул свет. Не яркий луч фонаря, а слабое, колеблющееся зарево. Как будто от костра. Она подняла голову. Это был свет. На краю небольшой поляны. И на фоне этого света виднелась знакомая, высокая фигура, сидящая на корточках и что-то разглядывающая в руках. Сердце Ангелины замерло, а потом рванулось в бешеной скачке. Она попыталась встать, но нога не слушалась. Она поползла. Ползла по мху и хвое, из последних сил, не отрывая глаз от этого силуэта. Ангелина доползла до края поляны. Она увидела его лицо, освещённое пламенем маленького походного очага. Он был здесь. Он был жив. Он был так близко. Она открыла рот, чтобы позвать его, но из горла вырвался лишь сдавленный, хриплый стон, больше похожий на предсмертный хрип, чем на человеческий голос. И она потеряла сознание, рухнув лицом в холодный, влажный мох, в двадцати шагах от своего спасения, которого так отчаянно искала. Последним ощущением был не холод земли, а слабый, далёкий запах дыма от его костра. И всепоглощающая, щемящая боль — не только в ноге, а где-то глубоко внутри, от осознания, как близко она была к тому, чтобы его найти, и как не хватило совсем чуть-чуть сил. Осталось только надеяться, что Максим не был плодом воображения…