Несмешиваемые среды

Пока жива, с тобой я буду

Душа и кровь нераздвоимы,

Пока жива, с тобой я буду

Любовь и смерть всегда вдвоем.

Ты понесешь с собой, любимый,

Ты понесешь с собой повсюду,

Ты понесешь с собой повсюду,

Родную землю, милый дом.

Тьма подступала к краям сознания, но последний, животный инстинкт самосохранения заставил её открыть глаза. Она лежала ничком, её щека вдавилась в холодный, пахнущий грибами мох. В метре от неё, подсвеченный колеблющимся светом костра на поляне, лежал Максим. Он лежал неестественно, на боку, одна рука вывернута за спину. Из-под его флиски, в районе бока, торчал обломок толстой, остро заточенной ветки, похожей на копьё. Тёмное, почти чёрное пятно расползалось по ткани, сливаясь с тенью. Его лицо было обращено к ней, глаза закрыты, на лбу — ссадина, запёкшаяся кровь. Он не двигался. Ангелина замерла, и мир на секунду остановился. Боль в ноге, холод, страх — всё испарилось, оставив после себя ледяную, оглушающую пустоту. Её мозг отказывался обрабатывать увиденное. Нет. Нет. Нет. Это не он. Это не может быть он. Но это был он. Его профиль, его знакомые, даже в беспамятстве, черты. Максим. Её Максим. Проткнутый, окровавленный, неподвижный. «Умер», — прошелестел чей-то голос у неё в голове. И этот шёпот был страшнее любого крика мужика из леса. За её спиной раздался тяжёлый, довольный вздох. — О-о-о… — протянул тот самый сиплый голос. — Вот оно как. Твой-то молодец, пытался заступиться, да? Ну, я его быстро угомонил. Лес, он штука хитрая. Одно неловкое движение… и готово. Шаркающие шаги приблизились. Ангелина не поворачивалась. Она не могла оторвать взгляда от неподвижного тела Максима. В её груди что-то рвалось, ломалось, превращаясь в острые, режущие осколки. Руки — грязные, с обломанными ногтями — легли ей на бёдра сзади, цепко, властно. — Не смотри на него, детка, — прошипел мужик, его голос стал навязчиво-ласковым. — Он своё отслужил. А мы с тобой… мы только начинаем. Совсем голая бегаешь, замёрзла вся… Я тебя сейчас согрею, утешу хорошенько. Ты только не плачь… Я не люблю, когда плачут. Его пальцы нашли пряжку её лифчика на спине. Неловко, но настойчиво начали её расстёгивать. Холодный металл крючков впивался ей в кожу. Замок поддался с тихим щелчком. Грубая ладонь потянула ткань в сторону, обнажая спину, потом полезла под неё, к животу, к груди. В этот момент что-то внутри Ангелины щёлкнуло. Не страх. Даже не ярость. Это было что-то абсолютное, чистое и страшное, как сама смерть. Это было осознание, что Максима больше нет. Что того, кто нёс её на руках, кто смеялся над её шутками, кто согревал её ночью, — больше нет. Его убили. Пока она бегала и звала, его убили. И это… это чудовище сейчас будет трогать её, а он лежит в двадцати шагах и не может ничего сделать. Не может защитить. Не может сказать «иди ко мне». Из этой ледяной, бездонной пустоты в её груди поднялся звук. Сначала тихий, похожий на стон раненого зверя. Потом он набрал силу, вышел из её пересохшего горла, наполнил собой сырую, тёмную чащу. Это был не крик. Это был рёв, вой. Долгий, пронзительный, разрывающий глотку рёв абсолютной потери, бессилия и такой ненависти, от которой содрогнулся бы сам ад. В нём была вся её боль, весь её ужас, вся её разбитая жизнь. Она заревела, уткнувшись лицом в мох, и слёзы, горячие и солёные, хлынули из её глаз, смешиваясь с грязью. Её тело сотрясали конвульсии, но это уже были не попытки вырваться. Это было извержение боли, которую невозможно было удержать внутри. Мужик, удивлённо хмыкнув, прекратил свои похотливые попытки. — Ну вот, расплакалась… — пробормотал он безразлично. — Ладно, поплачь. Потом успокоишься. А я пока… подготовлюсь. Он шумно поднялся, отойдя на пару шагов, бормоча что-то себе под нос. Ангелина лежала и ревела, её сознание плыло где-то между шоком и надвигающимся мраком. Она видела только его. Лежащего. И эту ветку. Эту проклятую ветку… Она не слышала, как мужик копошился у костра Максима. Не слышала, как он что-то ронял и ругался. Её мир сузился до небольшого пятна света, где лежал мёртвый Максим, и до всепоглощающей, душащей темноты, которая медленно, но верно затягивала её внутрь. Последней мыслью, пронесшейся перед тем, как тьма окончательно накрыла её с головой, было странное, детское: «Прости… что не успела… что не смогла тебя найти…» А потом не стало ничего. Только холод. Только тишина. И далёкий, предательский запах дыма, который теперь пах не спасением, а костром, на котором сгорело всё, ради чего стоило жить. Спустя время она открыла глаза от собственного крика, который так и остался сдавленным комом в горле. Глаза открылись, застыв в ужасе, уставившись в тёмный потолок палатки. Тело было сковано ледяным параличом. В ушах ещё стоял сиплый шёпот и хруст той самой ветки. Максим. Мысль пронзила её, острая и беспощадная. Он лежал. Он не дышал. Кровь. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из грудины. Она лежала неподвижно, прислушиваясь. Снаружи доносились звуки. Шуршание. Негромкий, но уверенный звук — будто кто-то перекладывал дрова у костра. Шаги. Тяжёлые, мужские. Он тут. Мысль была холодной и безоговорочной. Тот мужик. Он дождался. Он остался. А Максим… А Максима больше нет. Боль, которая обрушилась на неё, была не физической. Она была глубже. Она разорвала что-то внутри, в самой середине груди, оставив после себя пустоту, полную ледяной, невыносимой щемящей боли. Это была боль от потери, которая случилась ещё до того, как ты успел осознать, что имел. Боль от того, что его защита, его насмешки, его тёплые руки — всё это теперь только воспоминание, украденное каким-то грязным животным из леса. Слёзы потекли сами. Тихо, беззвучно, ручьями, смешиваясь с потом на висках. Она не пыталась их сдержать. Зачем? Он не услышит. Не придёт. Не скажет «иди ко мне».  Он мёртв.  Потому что она вышла из палатки. Потому что попросила оставить её одну.  Потому что была слабой. Шаги снаружи приблизились к палатке. Она зажмурилась, готовясь к худшему. К тому, что полог сейчас откроется, и в проёме появится та самая отвратительная рожа. Её тело сжалось в комок. Но вместо этого раздался голос. Низкий, знакомый, с лёгкой, привычной хрипотцой от утреннего недосыпа. — Эй, спящая красавица! Уже солнце в зените торчит, а ты тут храпишь, будто на курорте! Совесть есть? Я тут костер развёл, воду вскипятил, а ты — в царстве Морфея! Голос Максима. Ангелина замерла. Слёзы текли, но мозг отказывался верить. Это голос. Его голос. Из-за стенки палатки. Живой. Злой, что она спит. Как обычно. Она не дышала, слушая. — Вставай, лентяйка! — продолжал он, и послышался звук удара ладонью по брезенту палатки рядом с её головой, заставляя вздрогнуть. — Последний шанс вылезти по-хорошему! А то сейчас залезу и вытащу за ногу! Или начну про твой храп рассказывать всему карьеру! Это был он. Это был его тон. Его манера. Его дурацкие, раздражающие, живые шутки. Она резко села в спальнике. Голова закружилась от боли в висках и от этого внезапного, оглушительного перехода от кромешного отчаяния к… к чему? К реальности? Но сон был таким реальным. Она до сих пор чувствовала холод земли на голой спине и запах крови. Дрожащими руками она расстегнула молнию спальника, потом — полог палатки. Яркий дневной свет ударил в глаза, заставив зажмуриться. И тогда она увидела его. Максим стоял спиной к ней, у невысокого, но бодро потрескивающего костра. Он был в своей флиске, штанах, помешивал что-то в котелке. Целый. Непобитый. Без торчащей из бока ветки. Просто Максим. Её Максим. Она вылезла из палатки, всё ещё шатаясь. Нога, та самая, с вывихом, но уже почти зажившая, ноющей болью напомнила о себе. Она оперлась на каркас палатки. Он обернулся, услышав шорох. На его лице расцвела та сама, широкая, самодовольная ухмылка. — Ну наконец-то! Я уж думал, ты впала в спячку до следующей зимы. Готовься, за опоздание к завтраку — штрафная работа. Будешь… Он не закончил. Его ухмылка сползла, увидев её лицо. Бледное, исчерченное следами слёз, с огромными, полными непонятного ему ужаса глазами. — Ангелина? — его голос мгновенно сменился, стал настороженным, без тени шутки. — Что случилось? Нога? Она смотрела на него, её губы дрожали. Она не могла вымолвить ни слова. Просто смотрела, проверяя, не мираж ли это. Не призрак. — Ты… — её голос сорвался, вышел хриплым шёпотом. — Ты… живой? Максим это ты? Он нахмурился, окончательно сбитый с толку. Он отставил ложку и сделал шаг к ней. — А кто же ещё? Леший местный, что ли? — попытался он пошутить, но шутка прозвучала напряжённо. — Конечно, живой. Вчерашними консервами отравленый, может быть, но живой. Ты в порядке? Выглядишь, будто… Он не успел договорить. Она вдруг сорвалась с места. Забыв про ногу, про всё, она пересекла расстояние между ними в три неуклюжих прыжка и запрыгнула на него. Это было не изящно. Она вцепилась в него руками, обхватив за шею, ноги — вокруг его талии, как ребёнок. Он инстинктивно поймал её, поддержал под бёдра, от неожиданности даже отшатнулся на шаг, но удержал. — Эй! — выдохнул он, его глаза расширились от чистого изумления. — Что это? Новый метод пробуждения? Атака обезьяны? Но она не реагировала на шутку. Она прижалась к нему всем телом, её лицо уткнулось в его шею, и она снова начала плакать. Тихо, но отчаянно, её плечи тряслись. — Не бросай… — сквозь рыдания вырвалось у неё, слова были мокрыми и неразборчивыми. — Пожалуйста, не бросай меня… Никогда… Я буду хорошей, я буду слушаться, только не… Он совсем перестал понимать, что происходит. Но его руки, уже сами по себе, обхватили её крепче, прижимая к себе. Одной рукой он продолжал держать её под бёдрами, другой начал гладить по спине, по волосам. — Тихо, тихо, малыш, — заговорил он, и его голос стал тем мягким, низким, каким она слышала его только в самые тёмные ночи здесь. — Я никуда не денусь. Кто тебя собирался бросать? Да я от тебя, как от назойливой химической реакции, не отделаюсь. Что случилось-то? Приснилось что? Она кивала, не отрываясь от его шеи, и сквозь всхлипы начала рассказывать. Обрывками. Про то, как он ушёл, и его не было. Про то, как она побежала искать. Про поляну. Про кровь. Про ветку. Про того мужика, его руки, его слова… Голос её срывался, она задыхалась, но выговаривала, выплёскивая этот кошмар наружу, в его тёплое, живое присутствие. Максим слушал, не перебивая. Его лицо стало каменным. В глазах, когда она заговорила про «того мужика», мелькнула вспышка такой холодной, опасной ярости, что, будь тот тип здесь, он бы не выжил. Но для неё его руки оставались такими же твёрдыми и бережными. Когда она закончила, просто обмякнув на нём, он медленно, не отпуская её, подошёл к бревну и сел, устроив её у себя на коленях, как и в тот раз. Он продолжал гладить её по спине, ритмично, успокаивающе. — Слушай сюда, — сказал он тихо, но очень чётко, почти сурово. — Это был сон. Самый паршивый, самый ужасный сон на свете. Но это только сон. Я — здесь. Я — в порядке. Я не собираюсь никуда уходить, а тем более — позволять какому-то лесному уроду даже близко к тебе подойти. Поняла? Она кивнула, всхлипывая, и прижалась ещё сильнее. — А теперь, — он вздохнул, и в его голосе вернулась знакомая, лёгкая нотка, — раз уж ты так испугалась, что даже прыгать на меня научилась, я требую компенсацию за моральный ущерб. И за испорченный завтрак. Он, наверное, уже пригорел. Это была его попытка. Попытка вернуть всё на свои места. Сделать вид, что мир снова понятен и прост, и в нём есть место только для их привычных перепалок. И у него получилось. Сквозь слёзы, сквозь остатки ужаса, на её губах дрогнуло что-то. Слабая, кривая, но улыбка. Она подняла на него заплаканные глаза. — Дурак… — прошептала она. — Твой дурак, — без раздумий парировал он, и его пальцы мягко стёрли слезу с её щеки. И тогда, движимая порывом, который был сильнее всех страхов, всех условностей и всех их прошлых войн, она потянулась и поцеловала его. Это был нежный, дрожащий поцелуй, полный остаточной горечи слёз и безумного облегчения. Поцелуй-подтверждение. Ты жив. Ты здесь. Ты мой. Максим замер на мгновение, потом ответил. Мягко, без своей обычной напористости, соответствуя её хрупкому настроению. Когда она оторвалась, пряча смущённое лицо у него на груди, он просто прижал её к себе, положив подбородок ей на макушку. — Вот видишь, — прошептал он, и в его голосе слышалось странное, глубокое удовлетворение. — Даже во сне ты без меня никуда. Так что привыкай, малыш. От меня тебе уже не отделаться. Ни в жизни, ни даже в кошмарах. Я везде буду успевать. Хотя бы для того, чтобы услышать, как ты меня по-настоящему зовёшь. Она прижалась к нему, слушая ровный стук его сердца — самый лучший, самый живой звук на свете. Всё её тело постепенно отпускало жуткое напряжение, сменяясь глубокой, почти болезненной усталостью. — Ну что, — раздался над её головой его голос, уже с возвращающейся, знакомой лёгкой злостью. — Признавайся, я — лучший антидепрессант? И снотворное, и успокоительное, и транспортировочное средство в одном флаконе. И всё это — абсолютно бесплатно, для особо капризных экологов. Какой же я молодец, да? Он старался. Старался вернуть их в привычное русло, где он — раздражитель, а она — его жертва. Где всё просто и понятно. Не слёзы, а знакомое раздражение зашевелилось у неё внутри, слабое, но тёплое. Оно было как плед — знакомое, своё. — Заткнись уже, — пробормотала она в его куртку, но голос звучал уже не надломленно, а с той самой, привычной для общения с ним, сварливой ноткой. — Ты не антидепрессант. Ты — побочный эффект. Самый раздражающий. Он тихонько засмеялся. Звук шёл откуда-то глубоко из груди, и она чувствовала его вибрацию всем телом. Это был хороший звук. Здоровый. Живой. — Вот, уже ближе к истине, — удовлетворённо сказал он. Его руки не отпускали её, одна продолжала нежно водить по её спине. — А то «не бросай», «буду хорошей»… Не узнаю свою боевую подругу. Лучше уж ругайся. Это на тебя похоже. Она вздохнула, и этот вздох наконец-то не был прерывистым всхлипом. Она позволила себе расслабиться в его объятиях, всем весом. — Я не твоя «боевая подруга», — возразила она, но уже без огня. — А кто же? — парировал он, и она услышала улыбку в его голосе. — Соперница? Жертва? Предмет научного исследования? Выбирай, что тебе больше нравится. Я-то уже для себя решил. — И что же? — не удержалась она, приоткрыв один глаз. — Секрет, — поставил он точку, но потом добавил, уже серьёзнее: — Пока секрет. Когда-нибудь скажу. Когда ты перестанешь пугаться снов и прыгать на меня с криками. Они помолчали. Ветер гулял по карьеру, раздувая угли в костре. Мир медленно возвращался на свои оси. Страшный сон отступал, оставляя после себя лишь лёгкую, фоновую тревогу и огромную, всепоглощающую благодарность за то, что он здесь. — Максим, — тихо сказала она. — М-м? — Спасибо. Что ты… что ты настоящий. Он снова засмеялся, на этот раз более открыто. — Да, пожалуйста. В следующий раз, если приснится что-то эдакое, буди сразу. Не дожидайся, пока я там геройски погибну от ветки. Я хотя бы успею повозмущаться по-настоящему. Она слабо улыбнулась, прижимаясь к нему. Да, он был настоящим. Надоедливым, невыносимым, ехидным. И — единственным, кто смог развеять кромешный ужас её ночи одним лишь звуком своего живого голоса.

***

Вечерний костёр потрескивал, отбрасывая тёплые, пляшущие тени на их лица. Ужин был почти съеден. Максим, отодвинув свою миску, вытер рот и посмотрел на неё через пламя. — Ладно, малыш. Завтра сворачиваем лагерь и едем домой. Ангелина подняла на него удивлённые глаза. — Домой? Но мы же не всё доделали. По плану ещё… — План-планом, — перебил он её, и в его голосе не было привычной ехидцы. Была плоская, не оставляющая пространства для споров, решимость. — А твоё моральное состояние — отдельная статья. После сегодняшнего… — он махнул рукой в её сторону, не называя кошмар вслух, — ты здесь ни на что не способна, кроме как снова на меня запрыгнуть при первом шорохе. Что, в принципе, мне даже нравится, но для науки непродуктивно. Она хотела возразить. Сказать, что всё в порядке, что это был просто сон. Но слова застряли в горле. Потому что он был прав. Мысль о том, чтобы снова остаться одной в этой палатке, пока он будет где-то на склоне, заставляла желудок сжиматься холодным комом. И он это видел. — Руденко… — начала она неуверенно. — Руденко — моя головная боль, — отрезал Максим. — Я с ним поговорю. Скажу, что получил блестящие промежуточные данные и нам срочно нужны дополнительные анализы в лабораторных условиях. Или что у меня тут реактив кончился волшебный. Он поворчит, но отстанет. Главное — вытащить тебя отсюда. Он сказал это так, будто всё уже решено. И, по сути, так оно и было. Максима, получившего карт-бланш, было не остановить, когда он что-то задумал. Особенно если это «что-то» касалось её. Она это понимала. И, к своему удивлению, не испытывала желания спорить. Только облегчение — тяжёлое, сладкое, как сироп. — Хорошо, — просто сказала она, опустив глаза в свою миску. Он кивнул, удовлетворённый её покорностью, которая, впрочем, была ненадолго. Позже, готовясь ко сну в тесной палатке, атмосфера была другой. Неловкость от утреннего инцидента растворилась, сменившись странной, новой близостью. Он помог ей устроиться в спальнике, поправил «подушку», убедился, что с ногой всё в порядке. Всё делал молча, сосредоточенно. Когда сам улёгся и потушил фонарик, в темноте раздался его голос, уже не командный, а тихий, почти нежный: — Спокойной ночи, моя тревожная пушинка. Ангелина замерла в своём спальнике. В темноте её губы сами растянулись в улыбку. — Что? — Тревожная пушинка, — повторил он чётко, и она услышала ухмылку в его голосе. — Светлая, красивая, и носится по ветру от любого кошмара. В самый неподходящий момент прилипает. В общем, тебе идеально подходит. Она рассмеялась. Коротко, искренне. — Это ужасно. Так меня ещё никто не называл. — Потому что никто, кроме меня, не имел права, — заявил он с той самой, неподражаемой уверенностью. — Это моя патентованная кличка. Зарегистрирую, если придётся. — Не смей, — она потянулась в темноте и нашла его руку, сжала её. — Это… глупо. — Зато точно, — парировал он, и его пальцы переплелись с её пальцами. — Теперь спи. И если приснится что-то не то — ткни меня сразу. Не геройствуй в одиночку. Она не ответила. Просто держала его руку, слушая, как его дыхание постепенно становится ровным и глубоким. Впервые за долгое время она засыпала не со страхом или раздражением, а с лёгкой, смущённой улыбкой на лице. Под шуршание брезента и под шепот нового, дурацкого, но её имени в темноте.

***

Утро было хмурым, небо затянуто свинцовыми тучами, предвещая дождь. Лагерь предстояло сворачивать быстро. Ангелина, несмотря на почти зажившую ногу, двигалась неуверенно — мешали и остаточная болезненность, и какая-то внутренняя разбитость после вчерашнего потрясения. Она пыталась помочь: придерживала растяжку, пока Максим выдёргивал колышки, безуспешно пыталась сложить палатку по линиям сгиба. Получалось медленно, неловко, и каждый раз он вынужден был поправлять за ней. После того как она чуть не уронила ящик с оборудованием, Максим выпрямился, вздохнул и взял её за плечи, развернув в сторону машины. — Всё. Эксперимент по интеграции тревожной пушинки в процесс сборки лагеря провален. Твоя задача теперь — украшать пассажирское сиденье и не мешать мастеру. Марш в машину. Сидеть и ждать меня.  — Но я могу… — Ничего ты не можешь, — перебил он без злобы, но твёрдо. — Ты можешь хромать, отвлекать меня и в итоге мы попадём под ливень. Иди, грейся. Я справлюсь быстрее в одиночку. Она хотела возразить, но увидела его взгляд — не насмешливый, а сосредоточенный и решительный. Он не спрашивал, он констатировал. И она, покраснев от досады на свою беспомощность, послушно поплелась к джипу, забралась внутрь и устроилась на пассажирском сиденье, чувствуя себя ненужным грузом. Он работал быстро, с привычной сноровкой. Через сорок минут всё было упаковано, палатка и вещи лежали в багажнике. Он сел за руль, пахнущий дымом, сыростью и усталостью, завёл двигатель. — Ну что, поехали домой, малыш. Дорога длилась в напряжённом молчании. Ангелина смотрела в окно на мелькающие унылые пейзажи. — Руденко правда не устроит сцену? — тихо спросила она, ломая тишину. — Руденко устроит сцену в любом случае, — парировал Максим, не отрывая глаз от дороги. — Это его хлеб. Но я придумаю что-нибудь. Скажу, что у тебя началась аллергическая реакция на споры местных грибов. Или что мы нашли аномалию, требующую срочного лабораторного анализа. Он любит слова «аномалия» и «срочно». Главное — звучать уверенно. Она слабо улыбнулась, глядя на его профиль. Он всегда знал, что сказать. Внезапно по лобовому стеклу застучали первые тяжёлые капли. Через минуту дождь хлынул стеной, превращая разбитую грунтовку в месиво, а мир за окнами — в размытое акварельное пятно. Максим сконцентрировался на дороге, снизив скорость. И тогда, не глядя на неё, просто протянул правую руку и положил свою ладонь ей на колено. Тёплую, твёрдую, чуть шершавую от работы. Жест был простым, но невероятно интимным в тесном пространстве салона, наполненного шумом мотора и дождя. Ангелина вздрогнула от неожиданности, потом посмотрела на его руку. Не раздумывая, она положила свою ладонь поверх его. Не сжимая, просто прикрывая. Он не убрал руку. Так и ехали — он одной рукой управлял машиной, вторая была под её ладонью на её колене. Потом его большой палец начал медленно, почти незаметно водить по её коленке через ткань штанов. Круги. Плавные, успокаивающие. Ни слова. Только шум дождя, тепло его руки и этот бесконечный, гипнотический жест. Напряжение, страх, усталость — всё это начало таять под его прикосновением. Веки Ангелины стали тяжёлыми. Ритмичное движение пальца, монотонный гул двигателя, качка на ухабах… Её голова медленно склонилась к стеклу, дыхание выровнялось и углубилось. Она заснула, её рука так и лежала поверх его, а его палец продолжал своё неторопливое, бережное движение. Максим, убедившись, что она спит, позволил себе украдкой взглянуть на неё. В полумраке салона, под барабанную дробь дождя, её лицо было расслабленным, без привычной напряжённой складки между бровей. Ресницы лежали тёмными полумесяцами на бледных щеках. «Какая же ты… — мысли текли медленно, параллельно с наблюдением за дорогой. — С виду — стальной стержень. Можешь заткнуть за пояс любого на совещании, завалить кипами бумаг, не моргнув глазом. А внутри… внутри эта хрупкая, ранимая женщина, которая боится темноты и прыгает на меня от страха». Он помнил её в ярости — глаза, сверкающие, как ледяные осколки, острые слова. Помнил её в работе — сосредоточенную, безупречную, непоколебимую. И видел её сейчас — спящую, доверчивую, держащую его руку. И ту, вчерашнюю — разбитую, рыдающую от кошмара, в которой вся её броня рассыпалась в прах. Это сочетание сводило его с ума. И безумно притягивало. В нём бушевало противоречие: желание дразнить её, выводить из себя, чтобы видеть этот огонь в глазах, и одновременно — острое, почти болезненное желание защитить, оградить от любых страхов, спрятать где-нибудь, где ни один кошмар до неё не доберётся. «Ладно, малыш, — мысленно прошептал он, возвращая взгляд на мокрую, скользкую дорогу, но его палец не прекращал своих кругов. — Доедем. Разберёмся с Руденко. А там… там посмотрим. Но от меня ты теперь никуда. Ни в кошмарах, ни наяву.» И с этой мыслью, странно его успокоившей, он повёл машину дальше, в серую пелену дождя, увозя с собой своё самое неожиданное, сложное и драгоценное открытие этой экспедиции.

Ты — моя нежность; ты — моё небо;

За тобой встану, где бы ты не был.

Ты — моё сердце; ты — моё чудо;

Обниму нежно, и с тобой буду.