Несмешиваемые среды

             Дверь за спиной Ангелины закрылась с тихим, но тяжелым щелчком. Она стояла в трёх шагах от него, прижимая к груди планшет, и чувствовала, как предательски часто бьётся сердце.       Максим смотрел на неё так, будто она была призраком. Он не двинулся с места, только пальцы его, лежавшие на краю стола, побелели от напряжения. — Здравствуй, — сказал он. Голос был хриплым, чужим. — Здравствуйте, Максим Николаевич, — отчеканила она, и это официальное обращение прозвучало как пощёчина. — Влад сказал, что у вас проблемы с данными. Расхождения в серии полимеров. — Что?! — Данные, — повторила она, не глядя ему в глаза. — Вы просили меня прийти. Я пришла. Давайте решать вопрос.       Он смотрел на неё, и до него медленно, очень медленно начинало доходить. Артём. Просил прийти. Она думает, что это он её позвал. — Я тебя не звал, — сказал он глухо. — Артём сказал, что ты сама хотела прийти. Что у тебя вопросы к моему отчёту.       Она замерла. Подняла на него глаза. В них мелькнуло что-то острое, болезненное. — Я? Я не… — она осеклась. До неё тоже дошло.       Повисла тишина. Тяжёлая, густая, какая бывает перед грозой. — Что за идиотские игры? — выдохнула она. Голос её задрожал. — Зачем ты это устроил? — Я? — Максим поднялся из-за стола. — Я ничего не устраивал! Это твой… Владислав с Артёмом что-то наплели! — Мой Владислав? — Ангелина вскинула голову, и в глазах её сверкнула ледяная ярость. — Он не «мой». И он вообще тут ни при чём! Это ты, ты всегда всё усложняешь, придумываешь какие-то спектакли, игры… — Я придумываю?! — перебил он, шагнув к ней. — Это ты заперлась в лаборатории и рыдала на плече у своего пажа, вместо того чтобы просто поговорить со мной! — А ты вместо того чтобы поговорить, полез ко мне с кулаками и силой запихнул в машину! — крикнула она в ответ. — Я пытался до тебя достучаться! — рявкнул он. — А ты стояла, как ледяная статуя, и смотрела сквозь меня! — Потому что ты унизил меня при всём институте! — Я унизил? — он горько рассмеялся. — Ты даже не дала мне объясниться! Ты просто вычеркнула меня! — А ты дал мне повод! — Она сжала планшет так, что пластик жалобно скрипнул. — Ты сидел с ней, улыбался ей, позволял трогать себя… при мне! — А ты сидела со своим Владиславом и делала вид, что меня вообще не существует! — Его голос сорвался. — Я с ума сходил, глядя на это! И ты смеешь говорить мне про унижение?       Она открыла рот, чтобы ответить, и в этот момент до них обоих дошло, что они уже несколько минут кричат друг на друга в лаборатории. И дышат при этом так, будто только что пробежали марафон. — Я ухожу, — выдохнула Ангелина. — Мне нечего тебе сказать.       Она резко развернулась, подошла к двери, дёрнула ручку. Но дверь не открылась. Она дёрнула сильнее. Металлическая ручка ходила ходуном, но дверь не поддавалась. — Что за… — прошептала она и посмотрела на дверной проём. Там поблескивала металлическая, сдвинутая задвижка. Снаружи.       Максим подошёл ближе. Посмотрел на задвижку. Посмотрел на неё. Его лицо медленно наливалось краской. — Они заперли нас, — сказал он с каким-то странным, недоверчивым изумлением. — Эти два идиота нас заперли. — Что? — Ангелина снова дёрнула дверь, будто надеялась, что та подчинится силе её отчаяния. — Нет, нет, этого не может быть… Откройте немедленно! — крикнула она в дверную щель. — Влад! Артём! Я знаю, что вы там! Откройте сейчас же!       Снаружи было тихо. Подозрительно, неестественно тихо. Ни шагов, ни кашля, ни предательского шороха одежды. — Да как они посмели! — Ангелина ударила ладонью по двери. — Это превышение полномочий! Это… это произвол! Я их уволю! Я их в порошок сотру! — Да что ты говоришь? — Максим скрестил руки на груди, и в его голосе, сквозь злость, проступили знакомые, ехидные нотки. — Своего утешителя уволить собралась? Он же для тебя старался, душу вложил в этот спектакль. — Заткнись! — Она обернулась к нему, и глаза её горели. — Это ты виноват! Если бы ты не вёл себя как… как ревнивый подросток, им бы не пришло в голову это делать! — Я виноват? — он шагнул к ней. — А ты, значит, не при чём? Ты образец дипломатии и здравомыслия, да? Королева льда, неприступная и безупречная? — Не называй меня так! — А как тебя называть? — он приблизился почти вплотную. — Женщина, которая любит всё контролировать? Которая, чуть что, строит стену высотой в небо и смотрит на всех свысока? — А ты? — она не отступила, смотрела ему прямо в глаза. — Человек, который при малейшей опасности включаешь защитную реакцию и начинаешь язвить, унижать, делать больно? Ты думаешь, это лучше? — Я хотя бы пытаюсь пробиться! — крикнул он. — А ты просто захлопываешься, как эта чёртова лаборатория! И не даёшь ни малейшего шанса! — Потому что ты не оставляешь выбора! — у неё дрогнул голос. — Ты… ты всё время выбираешь неправильные способы. Толкаешь, кричишь, играешь в эти свои дурацкие игры… А я не хочу за тобой бегать, Максим! Я не умею напрашиваться! — А я не умею ждать, пока ты соизволишь спуститься с небес на землю! — выпалил он. — Я не умею быть вежливым и тактичным, когда у меня внутри всё горит от того, что ты рядом с другим! — Он просто помогал мне! — Её голос сорвался. — Он был рядом, когда мне было плохо! Когда ты… когда ты…       Она не договорила. Закусила губу, отворачиваясь, и Максим вдруг увидел, как дрожит её подбородок. На секунду в лаборатории воцарилась тишина. — Когда я что? — спросил он уже тише.       Она молчала. Стояла к нему вполоборота, сжимая планшет так, что костяшки побелели. — Ангелина!       Она не ответила. Он сделал шаг к ней. Потом ещё один. — Скажи мне. Пожалуйста.              Её плечи дрогнули. Она медленно повернула голову, и он увидел, что глаза её блестят. — Когда ты толкнул меня, — сказала она едва слышно. — У машины. Ты даже не заметил, да? А я потом три дня не могла смотреть на руку. Не потому что больно. Потому что ты… ты был готов применить силу. Ко мне. К женщине, которую…       Она замолчала, не договорив. Максим смотрел на неё, и кровь отливала от его лица. — Я не… — начал он и осекся. Потому что опять вспомнил. Свои пальцы, впившиеся в её плечо. Её сопротивление. Глухой стук, с которым она ударилась спиной о сиденье. Свою ярость, слепую, животную, не контролирующую ничего. — Боже, — выдохнул он. — Ангелина, я… — Не надо, — она подняла руку, останавливая его. — Я не хочу сейчас об этом. Я вообще ничего не хочу. Я хочу выйти отсюда.       Она снова повернулась к двери, дёрнула ручку. Бесполезно. — Откройте! — крикнула она в щель, и в голосе её теперь звучало отчаяние. — Влад, пожалуйста! Это уже не смешно!       За дверью было тихо. Те двое, кажется, сбежали, подальше от места преступления. — Да чтоб вас! — Ангелина в бессильной ярости стукнула кулаком по косяку.       Она стояла, уткнувшись лбом в холодную дверь, и Максим смотрел на её спину. Такую прямую, такую напряжённую, такую беззащитную. И понимал, что они снова кричали друг на друга, снова ранили, снова сделали больно. И что этот бесконечный круг, кажется, никогда не разорвётся. Даже когда два дурака заперли их в одной лаборатории, надеясь на чудо. — Сядь, — сказал он наконец устало. — Просто сядь. Они не откроют, пока не решат, что мы достаточно наговорились. А кричать на дверь бесполезно. Она не обернулась. — Я не хочу с тобой разговаривать. — А придётся, — он сел на свой стул, откинувшись на спинку. — У нас тут, кажется, свидание. Принудительное. Спасибо нашим верным Купидонам.       В её голосе послышались слёзы, смешанные с яростью: — Это не смешно, Максим. — Я и не смеюсь.       Он смотрел на её спину, на то, как она стоит, прижавшись лбом к двери, и чувствовал, что внутри него что-то медленно, мучительно ломается. Гордость, злость, желание быть правым — всё это рассыпалось в прах перед простым фактом: ей больно. И эту боль причинил он. Своими руками. Своими словами. Своей дурацкой, неконтролируемой ревностью. — Прости, — сказал он тихо. Она вздрогнула, но не обернулась. — За что именно? — спросила она глухо. — За спектакль в столовой? За Крылову? За то, что толкнул? Или за то, что испортил всё, что у нас было? — За всё, — ответил он просто. — Выбирай, что хочешь.        Она молчала долго. Потом её рука, сжимавшая планшет, медленно разжалась. — Я не знаю, что мне с этим делать, — прошептала она. — Твои извинения. Я не знаю, можно ли им верить. И можно ли верить тебе.       Он не ответил. Потому что сам не знал ответа. Максим смотрел на неё. На то, как дрожат её пальцы, сжимающие планшет. На то, как она прикусила губу, сдерживая слёзы, которые уже блестели в уголках глаз. — Ангелина. Она не обернулась. — Ангелина, посмотри на меня. Пожалуйста.       Медленно, словно через силу, она повернула голову. Тушь потекла, оставляя тёмные дорожки на щеках. Она не вытирала их. Смотрела на него в упор, и в этом взгляде не было ничего, кроме боли. Огромной, усталой, всепоглощающей боли.       Максим встал со стула и подошел к ней. Она не отступила, не отшатнулась. Просто стояла и смотрела на него. — Я дурак, — сказал он тихо. — Самый главный дурак на свете. Она молчала. — Я не должен был… — он запнулся, подбирая слова. — Всё, что я сделал за эти три дня, было неправильным. Я испугался. Испугался, что теряю тебя. И вместо того чтобы попытаться удержать, начал крушить всё вокруг.       Он опустился перед ней на колени. Прямо на холодный линолеум лаборатории, не думая о том, как это выглядит. Его руки легли на её бёдра, скользнули вниз, к коленям, сжимая ткань юбки. — Я толкнул тебя, — его голос дрогнул. — Этого нельзя оправдать. Ничем. Я… я никогда себе этого не прощу. И не прошу, чтобы ты простила. Но я хочу, чтобы ты знала: я бы отдал всё, чтобы вернуться в тот вечер и не делать этого. Никогда.       Она смотрела на него сверху вниз. Слёзы текли по её щекам, но она не вытирала их. — Я сел с этой… Крыловой, — продолжил он, и голос его срывался. — Не потому что она мне интересна. Она мне отвратительна. Я сел с ней, потому что не мог смотреть, как ты сидишь с ним. Потому что ревность сжигала меня изнутри. Потому что я повёл себя как мальчишка.              Он поднял на неё глаза. В них тоже блестели слёзы. — Ты мне нужна. Я без тебя… я не знаю, как быть без тебя. Эти дни я просто существовал. Не жил. Существовал. И каждый раз, когда видел тебя в коридоре, а ты проходила мимо, я чувствовал, что часть меня просто отмирает.       Она всхлипнула. Коротко, прерывисто. Её рука, дрожащая и холодная, легла ему на голову, пальцы запутались в его волосах. — Зачем ты так… — прошептала она. — Зачем ты всё испортил? У нас же было… было так хорошо. В карьере. У меня дома. Ты говорил, что я твоя полярная звезда. А потом… — Потом я перестал видеть мою звездочку, — перебил он, прижимаясь щекой к её коленям. — Потому что ослеп от собственной глупости. Но она всё равно была. Просто я не смотрел вверх. Я смотрел вниз, в свою ревность, в свою гордыню.       Она медленно, будто боясь спугнуть, опустилась на колени перед ним. Теперь они сидели на полу друг напротив друга, разделённые сантиметром воздуха и пропастью боли, которую оба причинили друг другу. — Я тоже… — начала она и замолкла, сглатывая. — Я тоже вела себя неправильно. Заперлась, не дала тебе объясниться. И Влад… я понимаю, почему ты злился. Я не должна была… — Нет, — перебил он. — Не смей себя винить. Ты просто защищалась. От меня. Потому что я дал тебе для этого все основания.       Он протянул руку и осторожно, кончиками пальцев, стёр слезу с её щеки. Она вздрогнула от этого прикосновения, такого знакомого и такого забытого за эти три дня. — Прости меня, — сказал он шёпотом. — За всё. За ту боль, которую я тебе причинил. За то, что заставил сомневаться во мне. За то, что не удержал тебя. За то, что не пришёл сразу. За то, что ждал несколько дней.       Она смотрела на него, но во взгляде уже не было той ледяной пустоты. Там было что-то другое. — Я так устала, — прошептала она. — Я так устала злиться на тебя. И ещё больше устала любить тебя, когда злюсь. — Тогда перестань злиться, — попросил он. — Просто люби. А я… я постараюсь быть тем, кого можно любить. Но я никогда не буду идеальным. Я буду совершать ошибки, говорить глупости, ревновать к каждому столбу… Но я больше никогда не причиню тебе боль. Обещаю.       Она долго смотрела на него, но потом медленно, неуверенно, протянула руку и коснулась его лица. Провела пальцами по небритой щеке, по скуле, по губам. Она чувствовала его дыхание, такое родное, такое долгожданное. — Я не знаю, смогу ли тебе снова доверять, — прошептала она. — Ты разбил меня, Максим. Очень сильно. — Я соберу, — так же тихо ответил он. — Каждый осколок. Сколько потребуется. — Это будет долго. — У меня вся жизнь впереди.       Она, потеряв последний контроль, уткнулась лицом в его плечо. Её тело сотрясали беззвучные, облегчённые рыдания — те самые, которые она сдерживала три дня, три бесконечных дня одиночества и боли. Он обнял её, крепко, до хруста, зарылся лицом в её волосы, вдыхая забытый запах. — Тише, тише, малыш, — шептал он, гладя её по спине. — Я здесь. Я больше никуда не уйду. Никогда. — Не смей, — выдохнула она в его плечо. — Не смей меня больше так называть. И не смей уходить. — Не буду, — пообещал он. — Но называть буду, потому что ты мой малыш. Всегда была им. Даже когда ненавидела меня.       Она отстранилась, посмотрела на него заплаканными, покрасневшими глазами. И улыбнулась. Слабо, неуверенно, впервые за несколько дней.  — Дурак. — Твой дурак, — ответил он по привычке.       И поцеловал её. Сначала осторожно, почти невесомо, будто пробуя на вкус — не мираж ли, не сон ли. Она робко ответила. Его пальцы запутались в её волосах. Он целовал её лицо, мокрые щёки, закрытые веки, виски, уголки губ — и она таяла в его руках, позволяя собирать себя по кусочкам. — Я люблю тебя, — выдохнул он в её губы. — Я никогда никого не любил так, как тебя. — Я тоже, — ответила она. — Я тоже тебя люблю. И ненавижу за это. — Ненавидь, — согласился он. — Сколько хочешь. Только будь со мной.       Но тут что-то в ней снова щёлкнуло. Слишком быстро. Слишком легко. Три дня боли не могли раствориться в одном поцелуе, как бы сладок он ни был.       Она отстранилась, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. — Нет, — сказала она, и голос её дрогнул. — Так нельзя. Нельзя просто… прийти, сказать красивые слова, и всё. Ты разбил мне сердце, Максим. Ты унизил меня перед всей столовой. Ты позволил ей… — она сжала кулаки. — Ты позволил ей занять моё место. И даже не сказал ни слова. Сидел и улыбался. Ей. А я смотрела на это и умирала. — Я уже объяснил, — в его голосе снова зазвенела сталь. — Я был дураком. Я пытался сделать тебе больно, потому что мне было больно. Это неправильно, я знаю. Но я не могу вернуться в прошлое и исправить это. — А я не могу забыть это! — вспыхнула она. — Ты думаешь, одного разговора на коленях достаточно? Что я — девочка, которая растает от красивых слов? — Я прошу дать мне шанс всё исправить! — он тоже повысил голос. — Шанс? — она горько усмехнулась. — Ты уже получил свой шанс. В карьере. Дома. Ты говорил, что я твоя звезда, а сам… сам потянулся к первой, кто попался под руку, только чтобы уязвить меня! — К первой?! — он вскочил с колен, возвышаясь над ней. — Ты серьёзно сейчас? — Да, я серьезно! — Она тоже поднялась, сжимая кулаки. — Я поняла, что ты готов использовать любую женщину как инструмент, чтобы сделать мне больно! И ты не видишь в этом проблемы?! — Я вижу! — рявкнул он. — Я вижу, что ты снова ищешь повод оттолкнуть меня, потому что боишься! Боишься снова довериться, боишься снова быть уязвимой! Тебе проще злиться, чем простить! — Не смей говорить мне, чего я боюсь! — крикнула она. — Ты не имеешь права! — Я имею право, потому что я люблю тебя! И потому что ты тоже меня любишь, даже сейчас, даже когда кричишь! — Замолчи! — Нет! — Он приблизился почти вплотную. — Ты можешь ненавидеть меня, можешь проклинать, можешь ударить — но ты не можешь сделать вид, что между нами ничего не было! Потому что было! И ты это знаешь! — Замолчи, я сказала!       Она замахнулась и ударила его. Пощёчина прозвучала в тишине лаборатории оглушительно, как выстрел. Его голова дёрнулась в сторону, на щеке мгновенно проступил красный след от её пальцев.       Он замер. Она замерла. Её рука всё ещё висела в воздухе, дрожа. В её глазах плескался ужас от того, что она сделала. — Я… — начала она, и голос её сорвался.       Но он уже не слушал. В нём что-то оборвалось. Не гнев — нет. Что-то другое, древнее, инстинктивное. Смесь боли, отчаяния и такой острой, невыносимой жажды — не победы, не подчинения, а просто — быть с ней. Любой ценой.       Он схватил её за горло. Не сильно. Его пальцы сомкнулись вокруг её шеи, но не сдавливали, не душили. Они просто держали, фиксировали, не давая отстраниться, не давая убежать. Большой палец лежал на пульсирующей жилке, чувствуя, как бешено, испуганно бьётся её сердце. — Максим… — выдохнула она.       Это был не крик. Не просьба о пощаде. Это было его имя, произнесённое так, как она не произносила его три долгих дня. С удивлением. С уязвимостью. С чем-то, что не умещалось в слова.       Он резко придвинулся и поцеловал её. Грубо, жадно, без нежности. В этом поцелуе не было прощения — в нём было требование. Не было мольбы — была ярость собственника. Он целовал её так, будто хотел выпить всю её боль, всю её злость, всё сопротивление. Будто хотел оставить на ней метку, отпечаток, клеймо — «моя».       Его пальцы на её шее чуть сжались — не для боли, а для власти. Она пискнула в его губы — короткий, сдавленный звук, в котором смешались испуг и что-то ещё. Её руки вцепились в его плечи — не отталкивая, а удерживая равновесие в этом урагане.       Он целовал её, и она отвечала. Зло, отчаянно, кусая его губы до крови. Как будто этот поцелуй был не примирением, а последней битвой, в которой не могло быть победителей, только выжившие.       Он оторвался от неё, тяжело дыша. Их лбы соприкасались, дыхание смешивалось. Его пальцы всё ещё лежали на её шее — уже просто касаясь. — Я никогда не отпущу тебя, — прошептал он хрипло. — Никогда. Ты можешь бить меня, ненавидеть, проклинать — я всё равно буду здесь. Потому что без тебя меня нет. Ты слышишь? Нет меня без тебя.       Она смотрела на него расширенными, зелеными глазами. Её губы, припухшие от его поцелуев, дрожали. — Ты… — выдохнула она. — Ты невозможный… — Знаю, — перебил он. — Я всё знаю. Я — чудовище, ревнивец, грубиян, эгоист. Я не умею красиво извиняться и долго ждать. Я ломаю двери, когда надо стучать. Я кричу, когда надо молчать. Но я люблю тебя.       Её пальцы, всё ещё вцепившиеся в его плечи, медленно разжались, скользнули вверх, обвили его шею. — Я тебя ненавижу, — прошептала она в его губы. — За то, что ты делаешь со мной. За то, что не могу без тебя. — Я знаю. Я тоже не могу. — За то, что… — она всхлипнула. — За то, что я всё равно тебя люблю. Даже когда не должна.       Он прижал её к себе так сильно, будто хотел вдавить в собственную грудь, спрятать внутри, где никто и никогда не сможет её ранить. Особенно он сам. Она уткнулась лицом в его плечо и опять заплакала — тихо, уже без надрыва. А он держал её и молчал. Потому что иногда слова не нужны. Иногда достаточно просто быть рядом. И медленно, очень медленно, собирать разбитое сердце по осколкам. Даже если на это уйдёт вся жизнь. ---       За дверью, прижавшись ушами к холодному металлу, стояли двое заговорщиков. Владислав вытирал глаза рукавом халата, стараясь не всхлипывать слишком громко. Артём смотрел в потолок и делал вид, что у него просто аллергия на лабораторную пыль. — Ну что, — прошептал Артём. — Открываем? — Нет, — так же шёпотом ответил Владислав. — Пусть ещё посидят. — А если Руденко придет? — Пусть сначала разберутся друг с другом, — упрямо сказал Владислав. — А Руденко подождёт.       И они остались стоять в коридоре, охраняя тишину запертой лаборатории и ту хрупкую, заново рождённую надежду.  ---       Максим снова поцеловал Ангелину так, будто пытался выучить наизусть. Каждый миллиметр её губ, каждую чёрточку, каждую складочку. Его руки, наконец получившие полное разрешение, не могли остановиться — скользили по её спине, по плечам, по талии, зарывались в распущенные волосы, пахнущие её шампунем и чем-то неуловимо родным.       Она отвечала с той же отчаянной жадностью. Её пальцы вцепились в его плечи, сминали ткань халата, царапали кожу через тонкий хлопок. — Я скучал, — выдохнул он в её губы. — Боже, как я скучал по тебе, малыш.       Она не ответила — только прикусила его нижнюю губу, заставляя зашипеть от смеси боли и удовольствия. Он засмеялся — хрипло, счастливо, безумно. — Злючка. Моя злючка.       Он подхватил её под бёдра и одним движением усадил на край своего рабочего стола. Бумаги и журналы полетели на пол, кто-то из них задел штатив с пробирками, и стекло жалобно звякнуло. Никто не обратил внимания. — Максим, — выдохнула она, когда его губы сместились с её рта на шею. — Максим, мы… мы в лаборатории… — Да, — согласился он, целуя ямочку у ключицы. — Мы в лаборатории. — Здесь… здесь могут войти… — Ага, — он расстегнул пуговицы на её халате. — Могут. — Задвижка, — напомнила она, запрокидывая голову, открывая шею для его поцелуев. — Задвижка снаружи. — Значит, не войдут, — констатировал он очевидное и стянул халат с её плеч. — Но это же… неприлично, — выдохнула она, уже не сопротивляясь, когда его пальцы добрались до пуговиц её блузки. — Ужасно неприлично, — кивнул он, расстёгивая одну пуговицу. Потом вторую. Третью. — Скандально. Компрометирующе. — Нас уволят, — прошептала она, когда он коснулся губами её груди поверх кружева. — Не уволят, — заверил он, отодвигая ткань в сторону. — Руденко слишком дорожит нами.       Она попыталась возразить ещё что-то, но он накрыл её рот поцелуем, и все аргументы рассыпались в прах.       Мир сузился до размеров этого стола, до его рук, до его губ, до его имени, которое она повторяла как молитву.       Он раздевал её медленно, наслаждаясь каждым сантиметром открывающейся кожи. Блузка упала на пол, юбка последовала за ней. Она осталась в кружевном белье, освещённая холодным светом лабораторных ламп, и он смотрел на неё так, будто видел впервые. Будто перед ним было не просто тело, а откровение. — Ты прекрасна, — выдохнул он. — Ты всегда была прекрасна. А сейчас… — Не смотри так, — она смущённо повела плечом, пытаясь прикрыться. — Буду смотреть, — возразил он, убирая её руки. — У меня теперь есть на это право. И я буду пользоваться им каждый день. Каждую минуту. Ты привыкнешь.       Она закатила глаза — но улыбнулась. Первая настоящая улыбка за эти дни, и он поймал её губами.       Когда его руки потянулись к последнему барьеру, она вдруг замерла. — Максим… у нас нет… ничего…       Он замер на секунду. Потом чертыхнулся, полез в ящик стола, вытряхивая содержимое прямо на пол. Ручки, скрепки, старые флешки, какой-то сломанный калькулятор — и наконец, маленькая, нераспечатанная упаковка. — У тебя в столе..? — она приподняла бровь. — Артём оставил, — быстро сказал он. — На всякий случай. Для опытов. — Для опытов, — эхом повторила она. — Конечно. Очень подозрительно.        Он посмотрел на неё. Она смотрела на него. И оба расхохотались — нервно, облегчённо, счастливо. — Я люблю тебя, — сказал он, разрывая упаковку зубами. — Всю. Даже твою подозрительность. — Я тоже тебя люблю, — ответила она, обвивая его шею руками. — Даже твою беспомощность во вранье.       Он вошёл в неё медленно, глядя в глаза. Она выдохнула, прикусив губу, её пальцы впились в его плечи. На секунду оба замерли, восстанавливая разорванную связь, заново учась быть вместе. — Ты со мной? — спросил он шёпотом. — Да, — ответила она. — Всегда была.       И тогда он перестал сдерживаться. Это была не нежность — по крайней мере, не та нежность, которую показывают в кино. Это была жажда трёх дней разлуки, боль трёх дней одиночества, отчаяние трёх дней, когда каждый думал, что потерял другого навсегда.       Он двигался резко, глубоко, почти грубо. Каждый толчок был утверждением: ты моя. Каждый стон, который он из неё вырывал, становился ответом: я твоя. Стол под ней жалобно скрипел, бумаги на полу хрустели под его ботинками, где-то в углу, задетая локтем, упала и разбилась колба — но им было всё равно. — Максим… — выдохнула она, запрокидывая голову. — Максим… — Да, малыш, — его голос был хриплым, сбитым. — Я здесь. Я с тобой.       Он видел всё. Как расширяются её зрачки, как приоткрываются губы, как по телу пробегает дрожь, предшествующая разрядке. Он видел её — такую открытую, такую уязвимую, такую его — и чувствовал, что сам балансирует на грани. — Не сдерживайся, — прошептала она, глядя ему в глаза. — Я хочу тебя чувствовать. Всего. — Я и так весь твой, — ответил он, ускоряясь. — С первой секунды, как увидел тебя в этом дурацком конференц-зале.       Она кончила первой. С тихим, удивлённым вскриком, вцепившись в его плечи, выгнувшись дугой на его столе среди разбросанных бумаг и разбитых пробирок. Её внутренние мышцы сжимались вокруг него в судорожном ритме, и он смотрел на неё — на её закрытые глаза, на приоткрытые губы, на растрепанные волосы — и чувствовал, что это самый прекрасный момент в его жизни. — Красивая, — выдохнул он. — Самая красивая. Моя.       Она открыла глаза, мутные от удовольствия, и посмотрела на него. Её рука слабо коснулась его щеки. — Ты так и не… — прошептала она. — Не важно, — он поцеловал её ладонь. — Я хотел увидеть тебя. Почувствовать. Этого достаточно. — Нет, — она покачала головой и потянула его к себе. — Не достаточно. Иди сюда.       Он послушался. Позволил ей обвить себя ногами, прижать к себе, зарыться лицом в его шею. И когда он, наконец, отпустил себя, когда волна накрыла его с головой, вырывая хриплый, сдавленный стон, она прошептала ему в ухо: — Я здесь. Я с тобой. Никуда не отпущу.       Он обмяк на ней, уткнувшись лбом в её плечо. Дышал тяжело, прерывисто, восстанавливая связь с реальностью. Его пальцы гладили её спину, плечи, волосы — медленно, успокаивающе. — Я люблю тебя, Ангелина, — сказал он в её кожу. — Очень. Больше, чем умею выразить словами.       Она молчала. Просто держала его, перебирала его волосы, дышала с ним в унисон. — Я знаю, — наконец ответила она. — Я всегда знала. Даже когда ненавидела.       Он поднял голову, посмотрел на неё. Её лицо было расслабленным, счастливым, без привычной маски строгости и контроля. Она улыбалась — той самой улыбкой, которую он видел только в самые интимные моменты их короткой, общей жизни. — У тебя кровь на губе, — заметила она и провела пальцем по его разбитой губе. — Это я тебя укусила? — Ты, — подтвердил он. — Это было прекрасно. И, Ангелина… — Ммм? — Спасибо, что не убила меня окончательно. У меня на тебя большие планы. — Какие планы? — она приподняла бровь. — Долгие, — он поцеловал её в уголок губ. — Счастливые. Скандальные. С твоими отчётами и моими взрывами, с твоими ГОСТами и моими дурацкими шутками. — Он поцеловал её в щёку. — С завтраками по утрам. — В другую щёку. — С глупыми спорами о том, чья очередь мыть посуду. — В кончик носа. — С тем, чтобы засыпать вместе и просыпаться вместе. — В лоб. — И чтобы ни одна Александра Петровна даже близко не подходила к нашей жизни. — Это предложение? — спросила она шёпотом. — Это обещание, — ответил он. — А предложение будет позже. Красивое, с кольцом и, возможно, даже без свидетелей в лице наших аспирантов, которые, кстати, до сих пор, наверное, подслушивают под дверью.       За дверью раздался синхронный, приглушённый вздох и звук двух пар пяток, спешно отдаляющихся от двери.       Ангелина закрыла лицо руками. — Боже, они всё слышали. — Всё, — согласился Максим, стягивая её руки с лица. — И теперь у них пожизненная травма. И пожизненный же рычаг шантажа. Но знаешь что? — Что? — обречённо спросила она. — Мне плевать, — он улыбнулся. — Пусть знают. Пусть все знают. Что ты — моя. Что я — твой. И что мы, кажется, наконец-то перестали быть самыми большими идиотами в этом институте.       Она посмотрела на него. На его разбитую губу, на взъерошенные волосы, на счастливые, безумные глаза. На мужчину, который недавно разбил ей сердце, а сегодня собрал его по осколкам прямо на лабораторном столе, среди пробирок и отчётов. — Ты всё ещё идиот, — сказала она. — Но ты мой идиот, — добавила и, притянув его за шею, поцеловала сама.       Где-то далеко, в конце коридора, Владислав и Артём прислонились к стене и одновременно выдохнули. — Ну что, — спросил Артём. — Открываем? — Да, — Владислав улыбался, глядя в потолок. — Теперь можно. И потянулся к задвижке.