По ту сторону выбора

Тишина, повисшая на кухне Норы после хлопка двери, была густой и неловкой. Веселье испарилось, как пар из остывшего чая. Гермиона сидела, глядя на свои руки, сжимавшие красивую упаковочную бумагу. Внутри всё сжалось от ледяного кома — не столько от злости, сколько от глубокой, пронзительной жалости и чувства потери. Она потеряла друга. И сегодня это стало окончательно, болезненно ясно. — Прости, Гермиона, — первой нарушила молчание Молли, её голос дрогнул. — Он… он не в себе. Ревность и обида съедают его. Он не должен был так поступать. Ни с тобой, ни с кем. — Он взял и испортил всё! — вырвалось у Джинни, её глаза сверкали уже от гнева. — Твой день, твою радость! Он просто не может видеть, что кто-то счастлив, когда ему самому так паршиво! — Вокруг него сейчас много ворчащих кветцли, — задумчиво произнесла Луна, не отрывая взгляда от калейдоскопа. — Они питаются горечью и шепчут ему гадости на ухо. Ему нужно большое количество свежего воздушного змея, чтобы их отпугнуть. Гермиона слабо улыбнулась, стараясь взять себя в руки. — Всё в порядке. Правда. Просто… жаль. Я так надеялась, что он… что он сможет быть счастлив за меня. За нас. — Он должен перебеситься, дорогая, — твёрдо сказала Молли, хотя в её глазах читалась материнская тревога. — А ты не должна из-за этого ни на секунду сомневаться в своём счастье. Ты сияешь. Ты нашла свою любовь, и он обожает тебя. Это главное. А Рон… Рону нужно время. И, возможно, хороший пинок под зад, — добавила она с неожиданной суровостью. Но успокоительные слова мало помогали. Тень от ухода Рона накрыла оставшийся вечер. Разговоры о свадьбе Джинни стали тише, выдохлись. Гермиона уехала из Норы раньше, чем планировала, с тяжёлым сердцем и чувством, что что-то ценное и хрупкое было разбито вдребезги. Апартаменты на Чистом переулке встретили её тишиной. Она сбросила туфли, но не стала переодеваться из того самого платья. Оно вдруг казалось ей глупым, вызовом, который обернулся скандалом. Она устроилась на диване в гостиной, взяла в руки журнал по интерьерному дизайну, пытаясь сосредоточиться на эскизах будущей парижской гостиной, но буквы расплывались перед глазами. Она просто сидела, перелистывая страницы, погружённая в тягостные мысли. Ключ повернулся в замке ровно в семь. Драко вошёл, и его появление сразу заполнило пространство. В руках он нёс невероятный букет — не просто букет, а целую охапку бордовых пионов, кремовых роз и тёмной зелени, завёрнутую в грубую крафтовую бумагу. Он пах летом, роскошью и им. — Я ждал этот момент с той секунды, как ты вышла из машины, — начал он, его голос был низким и полным обещания, но он замолк, увидев её выражение лица. — Гермиона? Он отставил букет, забыв о нём, и в два шага оказался рядом. Его пальцы мягко приподняли её подбородок, заставив посмотреть вверх. — Что случилось? Кто посмел? — в его голосе мгновенно появилась стальная опасная нотка. Его глаза сканировали её лицо, ища следы слёз. — Ничего страшного, — попыталась она отмахнуться, но её голос выдал её. — Просто… Рон. Он ушёл. С хлопком. И… я чувствую себя виноватой. Он сел рядом, не отпуская её подбородка. — Расскажи. Она вкратце передала суть, опуская самые резкие детали, но Драко и сам всё понял. Его лицо стало каменным, а в глазах зажёгся холодный, яростный огонь. — Он что, осмелился испортить тебе настроение? После всего? После твоей доброты, после подарков? — Его голос был тихим, но от этого лишь страшнее. — Всё. Я поговорю с ним. Сейчас же. Хватит это терпеть. — Нет! — она схватила его за руку. — Драко, прошу тебя. Не надо. Никаких разговоров. Он в ярости, он не в себе. Это только усугубит всё. Давай… давай просто оставим это. Мы скоро уедем. В Париж. Давай просто сосредоточимся на этом. Прошу. Он смотрел на неё, его челюсть была напряжена. Он видел её искренний страх, её желание избежать нового конфликта. — Он не остановится сам, — с горечью произнёс Драко. — Он будет отравлять себя этой ненавистью дальше. И в какой-то момент он может… — А мы уедем, — настаивала она. Она встала и, прежде чем он мог возразить, забралась к нему на колени, обвивая его шею руками. Платье зашипело, обтягивая её бёдра. — Мы уедем, и у нас будет наш дом, и наша жизнь. И… и наши дети. Давай просто… давай забудем на сегодня. Её близость, её шепот, её тело в этом чёртовом платье — всё это действовало на него, как мощное усыпляющее зелье на гнев. Он тяжело вздохнул, его руки сами обхватили её талию. — Ты используешь нечестные приёмы, миссис Малфой. — А ты любишь мои нечестные приёмы, мистер Малфой, — она прошептала ему прямо в губы, прежде чем поцеловать. Этот поцелуй стал искрой в пороховой бочке страсти, которая тлела в нём с самого утра. Все мысли о Роне, о злости, о разговорах — всё было сметено одной волной. Он ответил ей с животной жаждой, его руки потянулись к молнии на её спине. — Букет… — пробормотала она между поцелуями. — Забудь про букет, — он сорвал с неё платье с тем самым лёгким треском ткани, который она обожала. — Он меркнет рядом с тобой. Я так долго ждал, чтобы снять это с тебя… и чтобы больше никогда не надевал. Он поднял её на руки и понёс в спальню, не отрывая губ от её кожи. Не было прелюдий, не было нежности. Была только накопившаяся за день ярость, преобразованная в безудержную страсть, и её ответное пламя. Он входил в неё глубоко и резко, и она принимала его, впиваясь ногтями в его спину, с каждым толчком выталкивая из головы тёмные мысли. Это было утверждение, очищение, побег. — Давай… давай сделаем этого маленького Малфоя, — задыхаясь, прошептала она ему на ухо, когда их ритм достиг критической точки. — Я так этого хочу… я так ждала этого… Спасибо за букет… ты совершенство… — Ты… ты моё совершенство, — выдохнул он, и его тело напряглось в финальном спазме, увлекая её за собой в пучину. Они лежали, сплетённые, дыша на один ритм. Казалось, буря миновала. Неделя пролетела в хлопотах. Они упаковывали книги, Драко заключал последние контракты с поставщиками мебели в Париж, Гермиона прощалась с коллегами из Министерства. Отъезд был намечен через три дня. Именно в один из таких вечеров, когда Драко задержался на встрече с юристом по поводу французской недвижимости, а Гермиона осталась дома доделывать упаковку, в дверь апартаментов Малфоев настойчиво постучали. Гермиона, думая, что это курьер или Драко забыл ключ, открыла дверь без звонка в мысленный глаз. На пороге стоял Рон. Он был пьян. Это было видно по шаткой позе, мутным глазам и тяжёлому запаху виски, смешанному с потом. Его одежда была помята, а во взгляде бушевала та самая чёрная, неконтролируемая буря. — Рон… — она осторожно попятилась. — Где он? — просипел Рон, шагнув внутрь и захлопнув дверь за собой. — Где твой… муж? — Его нет дома. Тебе лучше уйти. — О, нет, я подожду, — он прошёл в гостиную, смотря на коробки. «Собираетесь? В свой райский Париж? Убегаете?» В этот момент щёлкнул замок, и в прихожей появился Драко. Он мгновенно оценил обстановку: испуганная Гермиона, пьяный, агрессивный Рон в его доме. Его лицо стало ледяной маской. — Уизли. Вон. Из моего дома. Сейчас же. Рон обернулся, и его лицо исказила гримаса чистой ненависти. — А, он самый. Хозяин. Приехал. Ну что, Малфой, доволен? Украл всё, что можно? Теперь ещё и увозить её собрался, спрятать подальше? Чтоб даже видеть её было нельзя? Чтоб я не напоминал? — Ты перешёл все границы, — тихо, но с такой силой сказал Драко, что воздух, казалось, задрожал. Он снял пальто, не спеша, его движения были смертельно опасными. — Ты оскорбил мою жену. Ты вторгся в мой дом. Этого достаточно. — Твою жену? — Рон захохотал, и этот звук был ужасен. — Мою девушку! Мою! Мы были вместе! Мы прошли через ад! А ты что? Пришёл, когда всё кончилось, и подобрал, как стервятник! Ты думаешь, ты изменился? Ты всё тот же гнилой, трусливый ублюдок, каким всегда был! Просто теперь прикидываешься человеком! И она… она поверила! — Заткнись, — голос Драко прогремел, как хлыст. — Или что? — Рон выхватил палочку. Он был пьян и неуклюж, но злобен. — Убьёшь меня, как твой папаша убивал? Давай! Покажи, какой ты «изменившийся»! Драко не стал доставать палочку. Он просто двинулся навстречу. Быстро, неожиданно быстро для своего роста. Удар кулаком пришёлся Рону точно в челюсть, сокрушительный, слышался глухой щелчок. Рон отлетел на коробки, разбрасывая их. — Не смей, — шипел Драко, нависая над ним, — не смей никогда говорить с ней или обо мне в таком тоне. Ты ничего не понимаешь. Ни в войне, ни в жизни, ни в ней. Ты просто слепой, завистливый дурак, который опоздал. Рон, рыча, попытался встать и ударить в ответ, но Драко поймал его руку, скрутил и отправил на пол вторым ударом — в солнечное сплетение. Рон захрипел, изгибаясь от боли. Драко придавил его коленом, его лицо было близко к лицу Рона, и в нём не было ничего, кроме холодной ярости. — Ты заставил её плакать. Ты омрачил её счастье. За одно это я мог бы сломать тебе всё. В этот момент в комнату ворвалась Гермиона. — Драко, остановись! Хватит! Она бросилась к ним, пытаясь оттащить мужа. Рон, увидев её, выкрикнул сквозь боль и ярость: — И ты! Предательница! Поменяла нас, свою семью, на этого… этого змея! На его деньги, на его фамилию! Надеюсь, тебе будет весело нянчить его чистокровных отпрысков! Надеюсь, ты будешь смотреть на них и видеть, какую ошибку ты совершила! Ты отдала себя тому, кто даже в самом лучшем виде никогда не будет достоин чистить ботинки Гарри или… или меня! Эти слова повисли в воздухе, отравленные и окончательные. Гермиона замерла, её лицо побелело, как будто её ударили. В её глазах не было слёз, только огромное разочарование и боль. Драко, увидев это выражение на её лице, с силой отшвырнул Рона от себя. Тот ударился о стену и осел на пол. — Вон, — сказал Драко, и в этом слове была такая сила, что Рон, пошатываясь, поднялся. — Если ты когда-нибудь подойдёшь к ней ближе чем на сто ярдов, если ты посмотришь на неё, если ты произнесёшь её имя… я не буду разбираться магией, Уизли. По-магловски. И я закончу то, что не сделал мой отец. Рон, сплёвывая кровь, бросил на них последний взгляд, полный сломленной, но всё ещё тлеющей ненависти, и вывалился за дверь. В комнате воцарилась тишина. Гермиона стояла, дрожа. Драко подошёл к ней, но она отстранилась. — Собирай самые необходимые вещи. Мы уезжаем. Сегодня. Сейчас. Я не могу… я не могу оставаться здесь, где он может прийти. Где он… где он такое мог сказать. Она повернулась и пошла в спальню, её плечи были напряжены. Драко понял, что любые слова сейчас бесполезны. Он взял свой телефон и начал звонить, отдавая резкие, чёткие распоряжения: срочно вызвать частный самолет в аэропорт, связаться с управляющим в Париже, отменить все встречи. Через два часа их машина мчалась по ночной дороге в аэропорт. Гермиона молча смотрела в окно, её рука лежала в руке Драко, но она была холодна и безжизненна. Она думала не о Роне, а о том, что какая-то часть её прошлого, её мира, была сегодня окончательно и грубо растоптана. И единственным убежищем теперь был Париж. И он. Рон пришёл в себя в полумраке дешёвого мотеля, куда доплёлся на автопилоте. Голова раскалывалась, всё тело ныло от ударов и падений. Но физическая боль была ничтожна по сравнению с тем, что выворачивало душу наизнанку. Он помнил её лицо — белое, с глазами, полными не слёз, а разочарования. И его собственные слова, отравленные ядом, который он годами копил. Он перешёл черту. Ту самую, за которой нет возврата. Стыд горел огнём в его горле. Он встал, пошатываясь, глядя на своё разбитое отражение в мутном зеркале. Нужно… нужно было что-то сделать. Извиниться? Объяснить? Он был пьян, он не соображал… Мысли путались. Он наспел умылся, смягчив синяки простым заклинанием, и, не в силах больше оставаться в этой убогой комнате, отправился туда, где, как ему ошибочно казалось, его всё ещё могут понять. Нора встретила его не запахом пирогов, а ледяным молчанием. Стоило ему переступить порог кухни, как все разговоры резко оборвались. За столом сидели Молли, Артур, Гарри и Джинни. На лицах родителей была не привычная забота, а усталое, глубокое разочарование. Гарри смотрел на него с холодной, отстранённой непроницаемостью, которую Рон раньше видел только у него на допросах пожирателей. А Джинни… Джинни вскочила, и её лицо, обычно такое живое и весёлое, было искажено гневом. — Ну вот и он! Явился! — её голос дрожал от ярости. — Осмелился показаться! Иди сюда, посмотри, что ты натворил! Она схватила со стола сегодняшний выпуск «Вестника Волшебников» и швырнула ему под ноги. На светской странице мелькнула фотография: Драко Малфой в безупречном костюме помогает Гермионе в таком же безупречном пальто подняться по трапу частного самолёта. Заголовок: «Внезапный отлёт: Малфои экстренно покидают Британию». — Что… — Рон пробормотал, не понимая. — Они уехали! — закричала Джинни, и в её глазах блеснули слёзы гнева и обиды. — Уехали сегодня ночью! Досрочно! Из-за тебя! Из-за твоего пьяного дебоша! Ты думаешь, Драко после того, как ты вломился в его дом, стал орать и полез в драку, станет сидеть и ждать, пока ты созреешь для следующего подвига? Он её защитил. От тебя! Он увез её туда, где она будет в безопасности и спокойствии! Молли не выдержала, её голос прозвучал с непривычной строгостью: — Рональд Билиус Уизли! Как ты мог? Как ты мог так поступить с Гермионой? С девушкой, которая была для нас дочерью! Она приехала, сияющая от счастья, делилась своей радостью, а ты… ты взял и выплеснул на неё своё горе, свою злобу! Ты оскорбил её, её мужа, их будущее! Ты думал о чём-нибудь, кроме своей гордыни? Артур тяжело вздохнул, снимая очки: — Мы всё понимаем, сын. Тебе тяжело, ты не нашёл своего места. Но это… это низко. Оскорблять женщину в её доме? Бросать ей в лицо такие слова? Это не поведение мужчины, и уж тем более не поведение друга. Гарри молчал, но его зелёные глаза, прикованные к Рону, говорили красноречивее любых слов: «Я тебя не узнаю. И мне за тебя стыдно». — А теперь она уехала! — снова вступила Джинни, её голос сорвался. — И я даже не знаю, приедет ли она теперь на мою свадьбу! Как я буду без своей лучшей подруги, Рон? Как? Из-за чего? Из-за твоей детской, утробной ревности? Ты же видишь, как он с ней! Он живёт ею! А ты… что ты сделал, чтобы её заслужить, когда она была свободна? Ничего! Только обижался и дулся! Она сделала свой выбор! Самый правильный для себя выбор! И ты должен был смириться, как смирился я! Рон стоял, опустив голову, сжимая и разжимая кулаки. Слова близких, как острые осколки, вонзались в самое сердце. Самый страшный удар был не в том, что его ругали. А в том, что они были правы. И в том, что они сказали вслух самое ужасное: Она уехала. И, возможно, никогда не вернётся. Мысль об извинении, которая теплилась в нём по дороге сюда, умерла, не успев родиться. Перед чем извиняться? Перед кем? Её здесь не было. Он опоздал. Он своим идиотским, пьяным выпадом сам загнал её в самолёт. Он подарил Малфою блестящий предлог увезти её подальше, сделав себя монстром в глазах всех, кто ей дорог. И вместо волны раскаяния его накрыла новая, ещё более чёрная и бездонная волна ненависти. Не к себе. К нему. К Драко Малфою. Это он во всём виноват. Это он украл его жизнь, его славу, его девушку, а теперь ещё и выставил его сумасшедшим агрессором, из-за которого пришлось бежать. Он манипулирует всеми: Гермионой, её чувствами, теперь вот и общественным мнением — «бедные Малфои, спасаются от неадекватного бывшего друга». — Говори же что-нибудь! — крикнула Джинни. Рон поднял на неё глаза. В них не было ни сожаления, ни стыда. Только ледяная, выжженная пустота на поверхности и бурлящая лава ярости — в глубине. — Что я должен сказать? — его голос прозвучал хрипло и глухо. — Что вы все правы? Что я последний неудачник, который всё испортил? Вы уже всё сказали за меня. Он повернулся и пошёл к выходу. — Рон! Куда ты?! — окликнула его мать, и в её голосе впервые прозвучала тревога, а не гнев. — Туда, где меня не будут осуждать, — бросил он через плечо. — И не ждите меня к свадьбе. Чтобы не омрачать своим присутствием ваш праздник с почти-родственниками. Дверь захлопнулась. Он шёл по тёмной дороге, и каждая его мысль теперь оттачивалась, как лезвие. Она уехала. Она выбрала его. Его мир, его страну, его жизнь. Они будут устраивать свою сказку в Париже, рожать своих идеальных детей, а он останется здесь — посмешищем, изгоем, «проблемным Уизли». Нет. Так не будет. Если он не может вернуть её, он сведёт счёты с тем, кто её забрал. Если он не может быть счастлив, то и Малфой не будет наслаждаться победой. Мысли, смутные и тёмные, начали обретать чёткие, ужасающие очертания. Он не знал как. Но он найдет способ. Очернить его. Унизить. Разрушить его репутацию, его бизнес, его благополучие. Или… или просто стереть его с лица земли. Мысль об убийстве, которая раньше пугала его своей грандиозностью, теперь казалась логичным, почти неизбежным финалом. Он остановился, глядя на тёмные очертания холмов. Где-то там, за Ла-Маншем, в светящемся Париже, они обнимались, строили планы, зачинали этих самых ненавистных белокурых детей. А здесь, во тьме, вызревала буря. Буря по имени Рон Уизли. — Это ещё не конец, Малфой, — прошептал он в ночь, и его слова затерялись в ветре, но решимость осталась, холодная и неумолимая. — Это только начало войны.