По ту сторону выбора

Три месяца, прожитые в Париже после разрушенной свадьбы, стали для Гермионы временем глубокого, почти инстинктивного погружения в новую реальность. Это была реальность, сотканная из запаха свежеиспечённого багета по утрам, звуков французской речи за окном их теперь полностью обжитого дома, и тихого, упрямого присутствия новой жизни внутри неё. Идея выйти на работу в местное отделение Международной федерации магических законодателей, которую она лелеяла, была решительно, но мягко похоронена Драко. Он не сказал «нет». Он сказал: «Давай подождём. До тех пор, пока я не буду уверен на тысячу процентов, что ни одна молекула стресса не коснётся тебя или нашего сына». Он уже говорил «сын», хотя тогда они ещё не знали пола. Его уверенность была непоколебимой. И он действительно стал сверхопекающим. Иногда это доводило её до белого каления. Он нанял не только постоянную акушерку-волшебницу, мадам Элен, с серыми, всевидящими глазами и руками, мягкими как пух, но и целую команду экспертов по магической и магловской перинатологии. Каждую неделю её возили на осмотр, измеряли магическую ауру плода, проверяли совместимость её собственной магии с развивающимися способностями ребёнка. Драко присутствовал на каждом приёме, задавая вопросы, которые заставляли даже мадам Элен поднимать брови в уважительном удивлении. И вот, на четвертом месяце, во время ультразвукового исследования в частной клинике на авеню Фош, они увидели его. Маленькое, уже совершенно человеческое существо, которое сосало палец на экране. А затем врач-маг, улыбаясь, произнесла: «Félicitations, madame, monsieur. C’est un garçon». Это был миг абсолютной, кристальной тишины, а потом — взрыв. Драко не закричал, не запрыгал. Он просто замер, его пальцы, сжимавшие руку Гермионы, слегка задрожали. Он пристально смотрел на экран, словно пытаясь запечатлеть каждую черточку. — Сын, — произнёс он наконец, и это слово прозвучало на удивление хрипло, как будто его вырвали из самой глубины души. — Наш сын. Гермиона плакала, смеясь, глядя на это маленькое чудо внутри себя и на лицо мужа, на котором читалось такое благоговение, какого она никогда раньше не видела. С этого дня дом заполнился новой энергией. Детская, та самая «комната возможностей», теперь стала объектом пристального внимания. Драко, вопреки своему обычному сдержанному вкусу, скупал всё: от антикварной колыбели из орехового дерева, которая, как клялся продавец, когда-то качала маленьких графов, до самых современных магловских гаджентов для мониторинга сна. Он мог просиживать часами, изучая каталоги игрушек, с серьёзным видом обсуждая преимущества развивающих кубиков перед магическими мобилями. Именно во время одной из таких закупок, в шикарном детском бутике на улице Сен-Оноре, к ней присоединилась Джинни. Она прилетела на выходные, как делала всё чаще, будто тянулась к этому островку безмятежного счастья. — Боже мой, посмотри на это! — Джинни, уже щёгольски одетая по последней парижской моде (на которую она переключилась с поразительной скоростью), вертела в руках крошечную пару кожаных сандаликов. — Это же вообще для куклы! Он точно влезет в такие? — Мадам Элен говорит, что у него будут длинные пальцы, как у Драко, — улыбнулась Гермиона, поглаживая аккуратно округлившийся живот сквозь ткань своего платья — эластичного, изящного, но всё ещё безумно элегантного. Драко продолжал заказывать для неё наряды у своего любимого кутюрье, только теперь линии стали мягче, а ткани — более нежными. И да, вырезы всё ещё вызывали у него тот самый взгляд, смесь восхищения и лёгкой паники. — А имена? Придумали? — Джинни опустила сандалики и взяла с полки плюшевого дракончика. — Драко очень хочет Скорпиуса, — призналась Гермиона, перебирая стопку постельного белья с вышитыми звёздами. — Скорпиус Гиперион Малфой. Мне… мне нравится. Это звучит сильно. И он настаивает, что второе имя должно быть Гиперион, в честь звезды. Говорит, чтобы сын всегда шёл к своей цели, как путеводная звезда. — Скорпиус Малфой, — прочувствованно произнесла Джинни. — Да, звучит. Будет разбивать сердца, как его папаша. А ты как, не боишься, что он унаследует его склонность к драматизму? — Я надеюсь, он унаследует его преданность, — тихо сказала Гермиона. — И его умение любить. Всё остальное мы как-нибудь переживём. Они вышли из бутика, нагруженные коробками (Драко сразу же прислал курьера, чтобы забрать покупки), и устроились в уличном кафе. Парижское солнце ласкало кожу. — А у вас с Гарри? — осторожно спросила Гермиона. Тень пробежала по лицу Джинни. Она покрутила браслет на запястье — подарок Гарри на годовщину. — Пытаемся. Пока… не получается. Врачи говорят, что всё в порядке, просто нужно время и поменьше стресса. Но после всего с Роном… — она вздохнула. — Мы переехали в свой дом, подальше от Норы. Мама понимает, но ей тяжело. А Рон… я его почти не вижу. Он живёт где-то в Лондоне, пьёт, по слухам. Мама плачет. Гарри пытался поговорить с ним, но он… он как будто не слышит. Он одержим. Мы все это чувствуем. Иногда мне кажется, что он… что он что-то замышляет. Гермиона почувствовала, как холодок пробежал по спине, несмотря на солнце. Она инстинктивно прикрыла живот ладонью. — Драко увеличил охрану. Дом заколдован так, что сюда не проникнет даже призрак с недобрыми намерениями. — Я рада, — искренне сказала Джинни. — И я за тебя безумно счастлива, Гермиона. Смотри на себя. Ты… ты расцвела. Ты стала такой… уверенной, сияющей. Настоящей парижанкой. И этот мужчина твой… — она покачала головой. — Я помню, каким он был. А сейчас… когда он на тебя смотрит, кажется, мир для него существует только в радиусе трёх футов вокруг тебя. Гермиона покраснела, но улыбка не сходила с её лица. Это была правда. Беременность сделала Драко не только гиперопекающим, но и невероятно нежным. Он носил её на руках по лестнице, хотя она протестовала. Каждый вечер, как бы ни устал после дел (а его бизнес-империя, похоже, только расширялась — он приобрёл несколько виноградников в Бордо и запустил линию магических ароматов), он усаживался у её ног и делал ей массаж стоп, втирая дорогое масло, пахнущее лавандой и мёдом. — Ты моя самая хрупкая и самая сильная вселенная, — говорил он, его сильные, умелые пальцы разминали её опухшие лодыжки. Их интимная жизнь тоже претерпела изменения. После того как мадам Элен дала добро («avec délicatesse, monsieur» — «с осторожностью, месье»), Драко проявил невероятную, почти мучительную для себя выдержку. Он был нежен до трепета, каждое прикосновение было вопросом и подтверждением одновременно. Это был новый вид близости — медленный, глубокий, наполненный не только страстью, но и каким-то благоговейным трепетом перед чудом, которое они вместе создали. И хотя Гермиона иногда плакала от гормонов, переживая, что стала «бегемотихой», он лишь смеялся, целуя её живот и шепча, что она прекрасна, как Венера, и что он хочет закормить её до невозможности, чтобы у их сына были все силы. Именно в такие моменты, когда Джинни видела их вместе — Драко, подносящего Гермионе кусочек шоколадного эклера со смесью шаловливости и обожания в глазах, — её собственное сердце сжималось от смешанных чувств: радости за подругу и тихой, невысказанной грусти за себя. — У вас всё получится, — говорила ей Гермиона, держа её за руку. — Просто дайте себе время. Вы с Гарри — вы предназначены друг для друга. И дети придут, когда будут готовы. Однажды вечером, за ужином в их саду, Джинни, немного захмелев от вина, выпалила: — Знаешь, Гарри присмотрел один особнячок недалеко отсюда, в Сен-Клу. Говорит, воздух хороший для будущих детей. И чтобы быть ближе к… ну, к нормальной жизни. Гермиона просияла: — Это же чудесно! Вы бы стали соседями! — Это пока лишь мечты, — улыбнулась Джинни. — Его продвигают по службе, он теперь чуть ли не правая рука начальника отдела авроров. А твой муж, между прочим, стал чем-то вроде финансового оракула для всего магического Парижа. Все только и говорят о его новых предприятиях. И, — она обвела его фигуру восхищённым взглядом, — надо отдать ему должное, он… ну, он выглядит так, будто может одной левой снести стену. Это была правда. Драко, всегда следивший за собой, теперь посвящал тренировкам в личном спортзале дома ещё больше времени. Он будто налился силой, его плечи стали шире, движения — ещё более отточенными и мощными. Это была не просто физическая форма. Это была броня, которую он надевал в мире, где, как он чувствовал, назревала угроза. Разговор зашёл о предстоящей встрече выпускников Хогвартса, которую организовывали на двадцатилетие битвы. Письмо-приглашение лежало у них на камине. — Ты поедешь? — спросила Джинни. Гермиона замялась, поглаживая живот. — Не знаю. В таком положении… да и Драко… — Он, конечно, будет против, — закончила за неё Джинни. — Но представь, какой эффект! Гермиона Грейнджер, вернее, Малфой, появляется на встрече всех, кто её помнит занудной отличницей, беременной ребёнком Драко Малфоя! Да это же будет самый громкий слух десятилетия! Все эти Пэнси Паркинсон обзавидуются до зелёных соплей! Гермиона рассмеялась: — Ты неисправима. Но… возможно. Если он разрешит. И если я буду хорошо себя чувствовать. Проводив Джинни до портала обратно в Лондон, Гермиона вернулась в гостиную. Драко сидел у камина с бумагами, но взгляд его был рассеянным. Она подошла, забралась к нему на колени (что с каждым месяцем становилось всё сложнее, но он всегда помогал) и прижалась к его груди. — О чём думаешь? — спросила она. — О том, что ты сегодня съела только один эклер, а должны были два, — он притворно строго щёлкнул её по носу. — И о том, что Поттер смотрел на тебя слишком долго, когда ты смеялась. — Гарри? Драко, он же как брат! — У братьев не должно быть такого выражения лица, когда они смотрят на сестру, — проворчал он, но в его глазах играли искорки. Он знал, что ревнует без повода, но не мог остановиться. Это был его способ справляться с беспокойством. Он обнял её, положив руку на её живот. В последнее время сын начал активно пинаться. — Он сегодня активный, — прошептала Гермиона, водя его ладонью по месту, где ребёнок выписывал сальто. — Сильный, — с гордостью сказал Драко. — Будет великим волшебником. Или магл-атлетом. Неважно. Главное — будет счастливым. Они сидели молча, слушая, как потрескивают поленья в камине. Для Гермионы это был момент абсолютного, безоговорочного счастья. Да, её тело менялось, гормоны играли, и она могла расплакаться из-за разлитого молока. Но в основе всего лежала прочная, как скала, уверенность в любви этого человека. В то время как в Париже царили покой и ожидание, в грязной лондонской квартирке на окраине магловского района Рон Уизли пребывал в состоянии холодного, безэмоционального кипения. Неудавшаяся атака на свадьбе не унизила его. Она закалила. Ярость выгорела, оставив после себя холодную, расчётливую ненависть, похожую на черный алмаз. Он следил за ними. Не сам, конечно. У него не было ресурсов Малфоя. Но у него были глаза и уши в магическом Лондоне. Старые знакомые, которые из чувства жалости или за несколько галлеонов передавали ему слухи. Он знал, что она беременна. Знает, что будет мальчик. Знает, что Малфой купил пол-Парижа, чтобы обеспечить им безопасность. Каждый новый клочок информации был для него иглой, вонзающейся в мозг. Его сын. Будут растить в роскоши, учить снобизму и высокомерию. Будут любить. Ту любовь, которую он, Рон, мог бы дать своему ребёнку, но теперь никогда не даст. Он больше не пил до беспамятства. Он пил ровно столько, чтобы притупить острую боль, но оставить сознание ясным. И в этой ясности рождались планы. Примитивные, жестокие, но планы. Убийство Малфоя было целью-максимум. Но как? Подобраться к нему в Париже, где тот окружён охраной и чарами, было самоубийством. Нужно было выманить. Или ударить по тому, что для него дороже жизни. По ней. Мысль причинить вред Гермионе или её ещё не рождённому ребёнку вызывала у него приступ физической тошноты. Даже в его помутнённом сознании это была священная, неприкосновенная грань. Но сделать так, чтобы Малфой думал, что угроза нависла над ними… чтобы заставить его паниковать, совершить ошибку… это было возможно. Рон узнал о встрече выпускников. Узнал, что Гермиона, возможно, приедет. Его план, смутный и злой, начал обретать форму. Хогвартс. Знакомая территория. Место, где когда-то он был счастлив. Теперь оно могло стать ареной для его мести. Он не знал всех деталей. Но он знал, что будет там. И что сделает всё, чтобы их «счастливое возвращение» в стены школы обернулось кошмаром. Он сидел в темноте, точа зазубренное магловское лезвие и представляя, как страх и боль исказят самодовольное лицо Драко Малфоя. Этого было пока достаточно. Чтобы ненависть горела ровным пламенем и вела его вперёд. Тень, отброшенная из Лондона, становилась длиннее и гуще, медленно, но неуклонно протягиваясь через Ла-Манш к светящемуся дому в парижском переулке, где двое людей, обнявшись, мечтали о будущем, даже не подозревая, насколько хрупким может быть стекло, из которого сделана их идиллия.