По ту сторону выбора

Письмо из Хогвартса, приглашающее на двадцатую годовщину окончания войны и встречу выпускников их года, лежало на столе в парижском кабинете, словно безобидный, но потенциально взрывоопасный артефакт. Драко смотрел на него так, будто это был не пергамент с печатью директора, а официальный вызов на дуэль. «Это безумие,» — сказал он, откинувшись в кресле. «Абсолютное, неподобающее, опасное безумие.» Гермиона сидела напротив, её руки лежали на округлившемся, уже заметном животе. Шёл шестой месяц. Их сын заявлял о себе всё более активными толчками и кувырками. Она знала, что этот разговор будет сложным. Но она также знала свою новую, мощную тактику. Гормоны, превратившие её в эмоциональный вихрь, были не только испытанием, но и оружием. Драко не мог вынести её слёз. Видеть, как по её щекам текут капли горя или разочарования, для него было физической болью, хуже любого проклятья «Круциатус». «Это всего одна ночь,» — начала она, голосом, который старался быть разумным, но уже дрожал на предпоследнем слове. «Это наша история, Драко. Наши друзья. Я хочу увидеть, как изменилась школа. Хочу показать всем... показать, что мы счастливы.» Она опустила глаза, и её губы задрожали — сначала едва заметно, потом всё явственнее. Драко замер, как олень в свете фар. «Гермиона, не надо...» «Я просто хочу нормальной жизни!» — вырвалось у неё, и первые предательские слёзы брызнули из её глаз, горячие и быстрые. «Хочу гулять, видеть знакомые лица, не прятаться в этой золотой клетке, как... как какая-то пленница! Да, ты заботишься, ты оберегаешь, но иногда мне кажется, что я дышу под стеклянным колпаком!» Она всхлипнула, закрыв лицо ладонями, и её плечи затряслись в самой что ни на есть искренней, подогретой гормонами истерике. Это был низкий удар, и она это знала. Но это сработало. Драко вскочил и был рядом за секунду. Он опустился перед её креслом на колени, его большие руки осторожно обхватили её запястья, оттягивая ладони от лица. «Ты не пленница. Ты — всё. Ты знаешь это,» — его голос был сдавленным, в глазах бушевала буря из вины, страха и обожания. «Каждая твоя слеза для меня — нож. Перестань, пожалуйста. Я не могу этого видеть.» «Тогда отпусти меня. Отпусти нас. Всего на одну ночь. С тобой. С охраной. С целым легионом авроров, если хочешь! Но отпусти!» — она смотрела на него сквозь слёзы, и её взгляд был таким уязвимым и полным надежды, что устоять было невозможно. Он закрыл глаза, сражённый. Его лоб упёрся в её колени. «Чёрт возьми, Грейнджер... Малфой. Чёрт возьми,» — прошептал он. «Ладко. Хорошо. Мы едем. Но условия: мы появляемся в последний момент и уезжаем в первый же. Ты не отходишь от меня ни на шаг. Охрана будет в гражданском, но их будет шестеро. И если я почувствую малейшую угрозу, малейший намёк на него... мы исчезаем мгновенно.» Она кивнула, слёзы тут же сменились сияющей, победоносной улыбкой. Она наклонилась и поцеловала его в макушку. «Спасибо. Я буду самой послушной, бережной женой на свете. Обещаю.» В последние дни перед отъездом она часто думала о Нарциссе. Свекровь стала неожиданной, но бесценной опорой, особенно в последние месяцы. Она приезжала в Париж почти каждую неделю, и эти визиты были наполнены не светской холодностью, а тёплой, практической заботой. Именно Нарцисса, с её безупречным тактом, давала советы о том, как справляться с тяжестью на поздних сроках, какие чаи безопасны для успокоения, и как подготовить тело к предстоящим родам с помощью специальной, очень старой магии Малфоев. «Мой мальчик смотрит на тебя, как на чудо,» — как-то сказала Нарцисса, поправляя складки на покрывале в уже почти готовой детской. «Я никогда не видела его таким... живым. Таким счастливым. Спасибо тебе за это, дорогая. И за моего будущего внука.» В её глазах стояли неподдельные слёзы. Гермиона обняла её, и в тот момент между ними исчезли последние призраки прошлого. Вечер встречи выпускников в Хогвартсе был событием, к которому готовились месяцами. Великий зал сиял, как в лучшие времена: тысячи свечей парили под заколдованным потолком, на котором медленно плыли розовые от заката облака, столы ломились от яств, а в воздухе витал запах ностальгии, дорогих духов и волшебства. Уже собралось большинство. Невилл Лонгботтом, профессор травологии Хогвартса, заметно повзрослевший и уверенный в себе, стоял в кругу бывших однокурсников, время от времени бросая нежные взгляды на Ханну Эббот, которая, краснея, поправляла свою изящную диадему. Луна Лавгуд, теперь известный магический натуралист и автор бестселлеров о фантастических тварях, в платье, напоминавшем крылья голубой бабочки, спокойно беседовала с директором МакГонагалл, которая, казалось, даже улыбалась. Близнецы Уизли, Джордж и Анджелина, задавали тон веселью. Билл и Флёр сияли, как и пятнадцать лет назад. Гарри и Джинни, король и королева вечера, принимали поздравления, но их взгляды часто метались ко входу. И вот, когда вечер был в самом разгаре, огромные дубовые двери Великого зала снова распахнулись. Вошел Драко Малфой. И это был не тот надменный юноша в школьной мантии и не даже тот изящный аристократ со свадьбы. Это был мужчина в полном расцвете сил, в идеально сидящем чёрном фраке, под которым угадывалась мощь тренированного тела. Его плечи казались ещё шире, осанка — прямой, как клинок, а взгляд, медленно скользящий по залу, был холодным, оценивающим, лишённым былой высокомерной скуки. В нём читалась сила, не требующая демонстрации. А рядом с ним, держась под руку, шла Гермиона. На ней было платье глубокого тёмно-синего, почти ночного цвета, из струящегося шифона. Оно было скроено так, чтобы подчеркнуть не уязвимость, а царственную, зрелую красоту беременности. Ткань мягко облегала её округлившийся живот, который уже нельзя было скрыть или не заметить. Её волосы были убраны в сложную, но воздушную причёску, открывая лицо, сияющее спокойным, глубоким счастьем. Она была воплощением уверенности, любви и жизни. В зале на секунду воцарилась абсолютная тишина. Десятки пар глаз — удивлённых, шокированных, восхищённых — были прикованы к ним. Потом тишину взорвал шквал голосов. «Боже мой, Гермиона!» — первой пришла в себя Джинни и бросилась к ним, забыв про всё. «Посмотрите на неё! Она просто сияет!» «Малфой… он выглядит так, будто может голыми руками сломать дементора.» «Она беременна?! Но это же…» Поток поздравлений, вопросов, объятий обрушился на них. Гарри, широко улыбаясь, пожал Драко руку со словами: «Не думал, что ты когда-нибудь станешь темой всех сплетен вечера, Малфой. Поздравляю, старина.» Драко ответил короткой, но искренней улыбкой. Особенно тепло, что было удивительнее всего, их встретили слизеринцы. Пэнси Паркинсон подошла одной из первых. Её улыбка была искренней, без прежней язвительности. «Гермиона, — сказала она, и даже имя прозвучало без привычной издёвки. — Ты выглядишь потрясающе. По-настоящему счастливой. Я так рада за вас обоих.» Она повернулась к Драко. «Ты сделал прекрасный выбор. И, кажется, стал от этого только сильнее. Поздравляю с наследником.» Блез Забини поднял бокал с дружеской ухмылкой: «Малфой, ты, как всегда, задаёшь планку. Первый по успехам, первый по превращению. И теперь, я вижу, первый по части продолжения славного рода. Поздравляю. Скорпиус, говоришь? Достойное имя для будущего главы клана.» Теодор Нотт, выглядевший спокойным и здоровым, кивнул, его взгляд был уважительным: «Он будет сильным. У него лучшие черты обоих родителей. Поздравляю вас обоих.» Его слова, обращённые к Гермионе, застали её врасплох, и она с искренней благодарностью улыбнулась ему в ответ. В какой-то момент, когда Гермиона смеялась над шуткой Невилла, Драко наклонился к ней, отодвинул прядь волос с её шеи и прошептал что-то на ухо, от чего она покраснела и засмеялась ещё сильнее. Затем он поцеловал её в висок — нежно, но с такой интимной страстью, что нескольким наблюдающим стало не по себе. Это был поцелуй, полный обладания, обожания и обещания. На самом дальнем конце зала, в тени одной из готических арок, прислонившись к холодному камню, стоял Рон Уизли. Он видел всё. Её сияние. Его гордую осанку. Тёплый приём их общих друзей и даже бывших врагов. Каждое рукопожатие, каждый смех, каждый взгляд, полный восхищения в адрес Малфоя, был для него ударом молота по наковальне его души. Ненависть кристаллизовалась, становилась твёрдой, холодной и острой, как алмаз. Его план был примитивен и отчаянён: подойти, высказать всё в лицо, сорвать этот их праздник. Он не думал о последствиях. Он ждал. Ждал, когда Гермиона, под руку с Джинни, отойдёт в сторону, к столу с безалкогольными напитками. Драко на секунду отвлёкся, отвечая на вопрос Забини. Это был момент. Рон двинулся вперёд, скользя между гостями, как тень. Его глаза были прикованы к ней. К её профилю, к её улыбке, к руке, лежащей на животе. В голове гудел один только звук: Его сын. Его. Его. Его. Он был уже в нескольких шагах, когда двое мужчин в безупречных костюмах, которые до этого казались просто гостями, плавно и без суеты сомкнулись перед ним, образовав живую стену. «Мистер Уизли, — сказал один из них тихо, но так, что слышал только Рон. — Будьте так добры, остановитесь.» «Отойдите! — прошипел Рон, пытаясь обойти их. — Я должен с ней поговорить!» «Это невозможно,» — ответил второй охранник, и в его тоне не было угрозы, только констатация факта. Рон попытался протолкнуться, но его мягко, но неумолимо взяли под локти. Он закричал, привлекая внимание: — Гермиона! Посмотри на меня! Ты должна меня выслушать! Гул в зале стих. Все обернулись. Гермиона побледнела, её рука инстинктивно легла на живот. Джинни обняла её за плечи. Драко уже повернулся. Увидев сцену, его лицо не исказилось гневом. Оно стало холодным и абсолютно спокойным, как поверхность озера в безветренный день. Он сделал несколько неторопливых шагов в их сторону. — Отпустите его, — сказал Драко охранникам. Те немедленно ослабили хватку, но остались рядом. Рон, вырвавшись, тяжело дышал, его глаза метались от Гермионы к Драко. — Всё кончено, Рон, — тихо сказал Драко. Его голос был ровным, но нёс в себе такую силу абсолютной уверенности, что даже самые шумные гости замерли. — Ты перешёл все границы. Сначала мой дом, теперь это. Ты пугаешь мою жену. Ты нарушаешь покой в месте, которое должно быть для всех нас убежищем. Мне это надоело. — Ты! Ты всё украл! — выкрикнул Рон, но его голос звучал уже не так грозно, а скорее отчаянно. — Я ничего не крал, — парировал Драко. — Я построил свою жизнь. И свою семью. А ты разрушаешь свою. Посмотри на себя. Посмотри, до чего ты дошёл. В этот момент к ним подошли Гарри и профессор МакГонагалл. На лице директрисы была гримаса глубокого огорчения и строгости. — Мистер Уизли, — сказала она ледяным тоном. — Ваше поведение неприемлемо. Вы нарушаете покой этого вечера и омрачаете память о тех, кого мы здесь чествуем. Я вынуждена попросить вас покинуть Хогвартс. Немедленно. — И я поддержу это решение, — добавил Гарри, и в его голосе звучала усталость и боль. — Рон, пора заканчивать. Ты нуждаешься в помощи. Не в скандалах, а в настоящей помощи. Рон оглядел их всех — холодного Драко, разочарованного Гарри, строгую МакГонагалл, испуганную Гермиону. Он увидел, что он один. Совершенно один. И что даже его крик уже ничего не изменит. Плечи его сникли. Вместо ярости на его лицо накатила пустота, страшная и бездонная. Охранники мягко, но настойчиво взяли его под руки и повели к выходу. Он не сопротивлялся. Он просто шёл, уставившись в пол. Когда дверь за ним закрылась, в зале на мгновение повисло тяжёлое молчание. Затем Драко повернулся к Гермионе. Он подошёл к ней, не обращая внимания на окружающих, и осторожно обнял её, положив одну руку ей на спину, а другую — на её живот. — Всё хорошо, — прошептал он ей на ухо. — Он ушёл. Никто не причинит тебе вреда. Никто. Она кивнула, прижимаясь к нему, чувствуя, как под его ладонью их сын, Скорпиус, отозвался лёгким, успокаивающим шевелением, будто чувствуя защиту отца. — Мне жаль, что так вышло, — тихо сказала она. — Не твоя вина, — ответил он, целуя её в волосы. — Его выбор. Его путь. Но с этого момента он пойдёт по нему в другом месте. Они провели в зале ещё полчаса, Драко демонстративно сохранял спокойствие и даже обменивался парой фраз с окружающими, показывая, что инцидент исчерпан. Но вскоре он встретился взглядом с Гарри и кивнул в сторону двери. Пора было ехать. В машине, мчавшейся в аэропорт, Гермиона спросила: — Что будет с ним теперь? Драко смотрел в темноту за окном. — Гарри и его родители давно хотели уговорить его пройти курс лечения. Магловского и магического. После сегодняшнего у них появились веские основания для принудительного лечения. Он отправится в специальное учреждение. Не в тюрьму. В лечебницу. Там ему помогут… или, по крайней мере, не дадут навредить другим. И нам. — А если он… выйдет оттуда? Тогда Драко повернулся к ней, и в его глазах в свете фонарей промелькнула твёрдая, как сталь, решимость. — К тому времени мы будем недосягаемы. У него не будет ресурсов, связей, сил. А у меня будет всё, чтобы защитить тебя и нашего сына. Но я надеюсь, что лечение ему поможет. Для его же блага. Он снова положил руку на её живот. — Не думай о нём. Думай о нём, — прошептал он. — О нашем будущем. Рон Уизли сидел в белой, стерильной комнате частной магической лечебницы «Серебряный Лев». Окна были забраны не решётками, а мягкими, подавляющими магию чарами. Лечение только начиналось. Сначала — детоксикация от зелий и алкоголя. Потом — сеансы с целителем разума. Он смотрел на чистую стену, и его лицо было пустым. Но внутри, под слоем лекарственной апатии, шевелилась старая, знакомая злоба. Более холодная, более расчётливая. Они думали, что сломали его? Изолировали? Ошибались. Здесь, в тишине, у него было время. Время подумать. Вспомнить каждую обиду, каждую неудачу. И построить новый план. Малфой был силён. Очень силён. У него были деньги, влияние, охрана. Но у каждого есть слабое место. Его слабость — она. И его сын. И однажды, когда они перестанут ждать, когда решат, что опасность миновала… он найдёт способ. Не грубой силой. Нет. Он найдёт тех, кто ненавидит Малфоев так же, как и он. Он найдёт брешь в их защите. Он будет терпелив, как паук. Он медленно сжал кулак, глядя на свою бледную, лишённую силы руку. «Стройте своё счастье, — прошептал он в тишину. — Растите своего наследника. Наслаждайтесь своей perfect жизнью. Я дам вам время. Но это не конец. Это только начало настоящей войны. И в этой войне я научусь бить там, где больнее всего. Я разобью вашу семью. Окончательно.» И впервые за долгие месяцы на его губах появилось подобие улыбки. Безрадостной, пугающей, но полной новой, страшной целеустремленности.