По ту сторону выбора

Три года, промчавшиеся после той памятной встречи в Хогвартсе, спрессовались в парижской жизни семьи Малфоев в густой, сладкий сироп повседневного счастья, окрашенного в золотые оттенки рассветов над Сеной и серебристый смех ребёнка. Их дом на тихой улице окончательно стал живым организмом. Здесь пахло свежими круассанами, дорогим кофе, воском для паркета и безошибочным, тёплым запахом детства. Центром этой вселенной был он — Скорпиус Гиперион Малфой. Мальчику было два с половиной года, и он был живым воплощением мечты своих родителей. От отца он унаследовал белоснежные, тонкие как шёлк волосы, которые вились непослушными прядями, и безупречные, аристократические черты лица — высокие скулы, прямой нос, решительный подбородок. От матери — огромные, тёмно-карие, невероятно выразительные глаза, полные любопытства и ума, и ту самую, едва уловимую искру упрямства в уголках губ. Он был настолько красив, что прохожие на улицах Парижа оборачивались, а друзья семьи в шутку называли его «маленьким принцем Сены». И все действительно обожали его. Но больше всех — Драко. Трансформация, произошедшая с ним после рождения сына, была поразительна даже для близких. В этом холодном, властном мужчине пробудился неиссякаемый источник нежности. Он мог часами сидеть на полу в гостиной, строя с Скорпиусом башни из блоков, серьёзно обсуждая прочность конструкции. Он научил его отличать магловские машины по маркам, читал ему на ночь не сказки, а адаптированные версии мифов о созвездиях, и каждое утро начинал с того, что сажал сына к себе на плечи, и они вместе «инспектировали» дом. Гермиона иногда, смеясь, жаловалась Джинни: — Я начинаю его ревновать. Кажется, если бы Скорпиус попросил у него луну, Драко бы уже договорился с НАСА о доставке. Он смотрит на него так, будто тот высек солнце своими маленькими руками. — Зато посмотри, как он на тебя смотрит, — парировала Джинни, указывая взглядом на мужа, который, обнимая сына, не сводил глаз с жены. — Ты для него — та, что подарила ему это чудо. Ты — источник его вселенной. И это была правда. Но правдой было и то, что Гермиона снова оказалась дома. После рождения Скорпиуса она всерьёз задумалась о возвращении к работе, возможно, в парижский офис Международного магического правового комитета. Она даже наметила план. Но Драко, с его теперь уже поистине глобальным влиянием (его финансовые сети раскинулись на три континента, а магические элиты Европы считали за честь быть с ним на короткой ноге), действовал не запретами. Он действовал… отвлекающим манёвром. Романтические уикенды в Швейцарии, внезапные полёты в Японию на цветение сакуры, ночи такой страсти и внимания, что мир сужался до размеров их спальни. И вот, когда Скорпиусу не исполнилось и двух лет, Гермиона снова увидела две полоски на тесте. На этот раз они ждали девочку. Эстрея Селена Малфой — Ты сделал это намеренно, — обвиняюще сказала она ему, пытаясь скрыть улыбку. — Я? — он притворился невинным, прижимая её руку к своему сердцу. — Я просто очень люблю свою жену. А если в результате этой любви наша семья становится больше… Разве это не прекрасно? Теперь у Скорпиуса будет сестрёнка, которую он сможет защищать. А у нас — принцесса. — Принцесса… — задумчиво повторила Гермиона, глядя на него. — А как насчёт Эстреи? Эстреи Селени? Драко замер, его глаза смягчились. Он произнёс имя вслух, как бы пробуя его на вкус: «Эстрея Селена Малфой». Звучало как стих, как обещание. — Это… идеально, — прошептал он. — Наша звёздная девочка. Она будет светиться, как и её мать. Джинни, сияющая, как и её подруга, была их постоянной союзницей и отдушиной. Мечта о парижском доме осуществилась: они с Гарри купили изящный таунхаус в двух кварталах от Малфоев. Гарри, ставший главой Отдела авроров, был прикован к Лондону, но Джинни проводила в Париже всё больше времени. И не только из-за дружбы. После долгих попыток и небольшой магической помощи, у них с Гарри тоже всё получилось. Более чем. На ультразвуковом сканировании они увидели два чётких сердечка. Джинни ждала близнецов — мальчиков, которых они планировали назвать Джеймсом Сириусом и Фредом Артуром. — Мы будем растить их вместе, — говорила Джинни, сидя с Гермионой в солнечном саду и наблюдая, как Скорпиус пытается поймать садовую фею. — Наши дети будут как братья и сёстры. Вот увидишь. Нарцисса Малфой нашла в бабушке своё истинное призвание. Она не просто баловала внука — она занималась его светским воспитанием с пелёнок. Она учила его французскому языку, правилам этикета за столом (что для двухлетки сводилось в основном к «не бросай пюре в папу») и рассказывала семейные истории, из которых, конечно, тщательно вымарывала все тёмные страницы. Для неё Скорпиус был не просто внуком — он был будущим рода, чистым и светлым, воплощением надежды. Она стала для Гермионы незаменимой помощницей, с лёгкостью освобождая её для свиданий с Драко или просто для отдыха. Округ их счастливой жизни расширялся. Пэнси Паркинсон, превратившаяся из язвительной сплетницы в успешную, уверенную в себе женщину, стала частой гостьей. Она привозила Скорпиусу диковинные игрушки из своих поездок и как-то призналась Гермионе за бокалом вина: — Знаешь, я всегда завидовала тебе. Сначала — твоим мозгам. Потом — твоей силе. А теперь… теперь я просто рада, что вижу, как настоящая история любви побеждает все наши глупые школьные предрассудки. Он стал лучше с тобой. И ты расцвела с ним. Блез Забини и Теодор Нотт, ставшие неотъемлемой частью делового круга Драко, тоже обожали маленького Скорпиуса. Забини, с его вечной иронией, подначивал: — Ну что, Малфой, растишь себе конкурента? Смотрю, он уже смотрит на твой кабинет с таким видом, будто оценивает, где поставить свой стол. — Ему придётся подождать. Очень долго, — сухо парировал Драко, но гордость в его голосе была очевидна. Теодор же, более сдержанный, проявлял свою заботу иначе: он приносил редкие книги, которые, как он считал, могли бы заинтересовать юного наследника, или сложные головоломки. Скорпиус, к удивлению всех, щёлкал их как орехи, а потом с серьёзным видом объяснял Нотту логику решения. Отец и сын были неразлучны. Каждое утро Драко брал Скорпиуса с собой в кабинет на «работу» — мальчик сидел за своим маленьким столиком с игрушечным пером и «важными бумагами», копируя отцовскую осанку. Они вместе ходили выбирать цветы для Гермионы — алые розы от папы и маленький, немного помятый одуванчик, подобранный сыном. Скорпиус, подражая отцу, уже научился целовать маму в щёку по утрам и говорить: «Ты прекрасна, мама». Драко воспитывал в нём джентльмена и защитника: «Мы, мужчины, — говорил он сыну, сажая того перед собой, — обязаны защищать тех, кого любим. Маму, сестрёнку, наш дом. Всегда. Это наша главная работа.» Однажды вечером, когда Скорпиус уже спал, прижавшись к плюшевому дракону, а Гермиона перебирала каталог детских вещей для будущей дочери, Драко обнял её сзади, положив руки на её округлившийся живот, где уже жила их Эстрея. — Счастлив? — тихо спросила она, leaning back. — Это слово слишком мало, — ответил он, целуя её в шею. — У меня есть всё. Абсолютно всё. Моя вселенная заключена в этих стенах. И в этот момент он посмотрел в окно, на тёмную улицу, и его глаза, только что полные нежности, на мгновение стали острыми и бдительными, как у хищника, чутко улавливающего малейший шорох в ночи. Потому что он знал. Знал, что идеальные миры, как хрустальные шары, самые хрупкие. В то время как в Париже жизнь текла как полноводная, спокойная река, в одном из дешёвых магловских отелей на окраине Лондона Рон Уизли заканчивал свообразный «труд». На столе перед ним лежала стопка фотографий, вырезок из светской хроники, отчётов, купленных за немалые деньги у не слишком щепетильных частных детективов. Фотографии были одного содержания: Драко Малфой с сыном на плечах. Гермиона, беременная, гуляющая с коляской. Нарцисса, ведущая за руку белокуро мальчика. Скорпиус, смеющийся, Скорпиус, серьёзный, Скорпиус, спящий на руках у отца. Рон вышел из лечебницы полгода назад. «Курс лечения» не исцелил его. Он закалил. Сделал тише, хладнокровнее, опаснее. Ярость не ушла — она научилась носить маску. Он тщательно, как учёный, изучал объект своей ненависти. И пришёл к выводу: прямое нападение на Драко — самоубийство. Сила Малфоя была тотальной: финансовой, магической, социальной. Но у каждого Колосса есть пятка. И этой пяткой была не Гермиона — её охраняли слишком ревностно. Этой пяткой был ребёнок. Маленький, беззащитный, обожаемый наследник. Мысль о похищении Скорпиуса вызревала в нём медленно, как ядовитый гриб в тёмном лесу. Это был не просто акт мести. Это был бы удар в самое сердце. Лишить их смысла, их будущего, их гордости. Посмотреть, как треснет их идеальный мир. Он презирал этого ребёнка. В его глазах Скорпиус был не невинным малышом, а символом всего неправильного: союза чистоты (как он всё ещё считал) с грязной кровью предателей, торжества того, кто не заслужил. «Грязный отпрыск грязного союза», — шептал он, вглядываясь в карие глаза мальчика на фотографии. Но страх перед мощью Драко был реален. Одному ему не справиться. Нужны были союзники. Люди, которые ненавидели Малфоев не меньше, но были умнее и опаснее, чем он в своём прежнем, пьяном гневе. Он начал осторожные поиски в тёмных уголках магического мира. Вспоминал старые связи отца, слухи о недобитых сторонниках Тёмного Лорда, которые так и не простили Люциусу Малфою его падения и последующего «искупления», а его сыну — предательства идей чистоты крови. Возможно, среди них найдутся те, кто увидит в похищении наследника не просто месть, а символичный акт — уничтожение будущего выродившегося рода. План был пока в зачатке. Нужно было найти слабое звено в охране, изучить распорядок, подобрать момент. И, самое главное, найти тех, у кого хватит смелости (или глупости) бросить вызов Драко Малфою. Рон откинулся на стуле, его глаза блестели в свете настольной лампы не здоровым блеском, а лихорадочным, одержимым огнём. — Радуйтесь, — прошептал он в тишину номера, глядя на счастливые лица на фотографиях. — Растите своего принца. Наслаждайтесь каждым днём. Потому что я буду ждать. Я буду терпелив. И когда вы меньше всего будете ждать… я заберу то, что вы любите больше всего. И тогда мы посмотрим, насколько прочен ваш хрустальный замок. Тень, тонкая и ядовитая, протянулась из лондонской ночи через Ла-Манш, к светящемуся окну парижского дома, где маленький мальчик спал, обняв игрушку, даже не подозревая, что стал мишенью в войне, которую объявил прошлому человек, не сумевший построить своё будущее.