По ту сторону выбора

Скорпиус вернулся в Хогвартс с загаром на щеках, лёгкой грустью от расставания и чемоданом, полным подарков для друзей. Первую же вечернюю встречу в гостиной Слизерина они с Фениксом устроили в их привычном углу у камина. К ним присоединились Лориэн и Фрэнк, притаившийся под плащом-невидимкой из любопытства к «неслизеринцам». Скорпиус разложил угощения: маленькие коробочки тосканского печенья с миндалём для всех, для Феникса – сложный механический календарь из Флоренции, для Лориэна – пузырёк, в котором, если приглядеться, танцевали микроскопические солнечные зайчики, пойманные над Амальфи, для Фрэнка – семена редкого итальянского целебного кактуса. — Вау, — сказал Фрэнк, осторожно разглядывая семена. — Папа говорил, что их почти невозможно достать вне Италии! Твои родители – волшебники! — Это ещё что, — с полным ртом печенья сказал Феникс, уже разбирая календарь. — Он всё утро рассказывал про виллу, про море, про этот браслет… Он указал на платиново-деревянный браслет на запястье Скорпиуса. Тот прикрыл его рукавом, но Лориэн уже смотрел на него своими огромными светлыми глазами. — Он поёт тихую песню защиты, — заявил Лориэн. — Как колыбельная из чистого серебра. Твой отец вложил в него много… заботы. И тревоги. Скорпиус кивнул, не удивляясь проницательности Лориэна. — Да. Это… система связи. На случай крайней необходимости. — А торт? — не унималась Эстрея в его воспоминаниях, и он невольно улыбнулся. — Торт был в форме метлы. Зелёный, как наша гостиная. Эстрея настояла. А потом мы ели джелато в Италии, и Лео… Лео впервые попробовал лимонный сорбет и скривился так, будто съел слизняка. Он рассказывал о закатах, о смехе матери, о том, как отец молча стоял рядом, просто глядя на него, как будто проверяя, цел ли он. Рассказал про разговоры о Роне, про предостережения. Друзья слушали, и восхищение в их глазах постепенно сменилось серьёзностью. — Они тебя очень любят, — тихо констатировал Феникс. — И очень боятся за тебя. — Я знаю, — сказал Скорпиус. — Поэтому я и вернулся. Чтобы они не боялись зря. Следующие недели пролетели в интенсивной подготовке к межшкольным товарищеским соревнованиям. Рон Уизли взял командование в свои руки. Он был собран, точен, как часовой механизм. Но в его подходе к Скорпиусу появилась новая, тревожная нота. Он всё чаще ставил его в условия, граничащие с риском: полёты в густом искусственном тумане на предельной скорости, манёвры на высоте нескольких дюймов от земли, тренировки один на один с опытными загонщиками, которые играли жёстко, почти жестоко. — Настоящий ловец не боится синяков, Малфой! — кричал Рон, когда Скорпиус, уклоняясь от бладжера, едва не врезался в трибуну. — Он их презирает! Твоя цель — снитч! Всё остальное — помехи! Скорпиус летал. Летал так, как никогда. Адреналин, одобрение тренера, восхищённые взгляды болельщиков — всё это кружило голову. Но в самые опасные моменты его пальцы инстинктивно нащупывали браслет, и холодок платины возвращал его к реальности. Он видел, как Рон наблюдал за ним — не как за учеником, а как хирург, оценивающий готовность пациента к сложнейшей операции. И в его собственном уме, унаследованном от матери, выстраивались тревожные логические цепочки. Зачем столько риска? Почему именно такие манёвры? Почему тренер постоянно твердит о «последнем, победном полёте»? Он поделился сомнениями с Фениксом. Тот, после долгого молчания, сказал: — Он готовит тебя к чёткому сценарию. Как инженер готовит машину к работе в конкретных условиях. Он знает, какая будет погода. Знает маршрут. Он… программирует тебя, Скорп. За день до отлёта на Лох-Ломонд Скорпиус получил короткое, зашифрованное послание через перо, подаренное отцом (оно могло писать невидимыми чернилами, проявляющимися только под его прикосновением). Сообщение было лаконичным: «Завтра. Туман. Не лети за пределы стадиона. Доверяй агенту «Грифон». Твой щит рядом. Отец.» Сердце Скорпиуса заколотилось. Отец знал. Знал всё. И был рядом. Утро было холодным и туманным, как и предсказывали. Огромные вайперги, арендованные для перелёта команд, извивались в предрассветной дымке над Хогвартсом. Скорпиус сел на своего, чувствуя напряжённые взгляды нескольких сопровождающих — преподавателей и, как ему показалось, двух незнакомых мужчин в форме службы безопасности школы. Агенты отца, — подумал он. Лох-Ломонд встретил их стеной густого, молочного тумана. Видимость была не больше десяти ярдов. Стадион, выстроенный на берегу, тонул в нём, как призрак. Матч был жёстким и нервным. Соперники из Академии магии Северной Шотландии играли грубо. Бладжеры летали с угрожающей силой. Сниtч то и дело исчезал в тумане. Скорпиус, следуя инстинктам и натренированному чутью, носился сквозь белую пелену, его мантия хлестала по ветру. Он ловил взгляды Рона на трибуне. Тренер не кричал, не жестикулировал. Он просто сидел, сосредоточенно наблюдая, как скульптор за глиной. И вот, после двух часов игры, когда счёт был почти равным, Скорпиус увидел его. Золотое мерцание на фоне тёмной воды озера, далеко за пределами стадиона. Сниtч метнулся в туман, к скалистому, дикому берегу. Порыв. Инстинкт. Жажда победы. Всё смешалось в нём. Он рванул вперёд, оставив позади крики комментатора и рев трибун. Его «Звездочёт-Х» (подарок отца на день рождения, доставленный утром) взревел, рассекая туман. Он мчался к золотой мушке, уже почти чувствуя её в пальцах, когда чей-то голос в памяти перекрыл всё: «Не лети за пределы стадиона». Он резко затормозил, едва не вылетев из седла. Сниtч, будто дразня, завис в метре от него, над самой водой у скал, и вдруг рванул в узкую, тёмную расщелину между утёсами. Туда, где туман был самым густым. И в этот момент он понял. Это была ловушка. Идеальная, красивая ловушка. Он развернул метлу, чтобы лететь назад. Но из тумана, прямо перед ним, возникла фигура на другой метле. Рон Уизли. Его лицо было спокойным, почти печальным. — Что случилось, Малфой? — спросил Рон. Его голос звучал странно громко в туманной тишине. — Сниtч же там. Твоя победа. Слава. Разве не ради этого мы работали? — Тренер… — начал Скорпиус, отступая на метле. Его рука потянулась к браслету. — Не надо, — мягко сказал Рон, и в его руке блеснула палочка. Не угрожающе. Просто… наготове. — Ты устал. Нервы. Сейчас я тебя провожу на берег, в безопасное место. Идём. Это был приказ. Но в тоне сквозила непоколебимая уверность, что Скорпиус послушается. Он был тренером. Авторитетом. Скорпиус взглянул за его спину. В тумане, у кромки воды, мелькнул слабый, искажённый свет — будто кто-то активировал что-то крупное. Портал. Время замедлилось. Он увидел всё: расчётливый взгляд Рона, туманную ловушку скал, мерцание портала. И в этот миг из тумана, будто из ничего, вынырнули три фигуры на мётлах. Двое незнакомцев в форме охраны, и между ними — один из загонщиков команды Хогвартса, коренастый парень с каменным лицом. Тот, кто играл против него так жёстко на тренировках. — Всё кончено, Уизли, — сказал загонщик, и его голос был низким и твёрдым. Это был агент «Грифон». — Что?.. — Рон обернулся, и на его лице впервые за все эти месяцы появилось чистое, неподдельное изумление, переходящее в панику. — Охрана Малфоя, — коротко представился «Грифон». — Мы играем за одну команду. Игра окончена. Сдавайся. Рон зарычал, в его глазах вспыхнула знакомая, дикая ярость. Он взмахнул палочкой не на агентов, а на Скорпиуса! — СТУПОР! — закричал он. Красный луч вырвался из его палочки. Скорпиус инстинктивно рванул метлу в сторону, но заклинание задело его по руке, держащей древко. Дикая, обжигающая боль пронзила предплечье. Он вскрикнул, потерял равновесие и свалился с метлы в ледяную воду Лох-Ломонда. Хаос. Крики. Ещё заклинания, вспышки света в тумане. Сильные руки схватили его, вытащили на берег. Он лежал на камнях, хрипло дыша, сжимая повреждённую руку. Боль была оглушительной. Над ним склонился «Грифон», его лицо было напряжённым. — Всё в порядке, юный господин. Рука сломана, но это поправимо. Главное — ты жив. Мы его взяли. Скорпиус поднял голову. В метре от него, сдавленный двумя агентами, стоял Рон Уизли. Его палочка была сломана. На лице не было ни ярости, ни страха. Только пустота и горькое, невыразимое поражение. Его план, выношенный годами, рухнул за минуту. Его предали свои же «наёмники». Драко Малфой видел всё. С самого начала. — Он… он всё знал? — с трудом выговорил Скорпиус. «Грифон» кивнул, набрасывая на него тёплый плащ. — Мистер Малфой получил информацию о найме Уизли ещё месяц назад. Мы внедрились в его операцию. Всё было под контролем. Вы были в безопасности всегда. Сегодня… сегодня мы просто позволили спектаклю достичь кульминации, чтобы предъявить неопровержимые доказательства. Последующие часы слились в кошмарный калейдоскоп. Больничное крыло Хогвартса. Вопли мадам Помфри о «безрассудстве». Прибывший через экстренный портал, бледный как смерть, Драко. Увидев сына с перевязанной рукой и синяком на щеке, он на миг застыл в дверях, и по его лицу прокатилась волна такой первобытной ярости, что даже воздух, казалось, затрепетал. Но он взял себя в железные тиски. Сделав два стремительных шага, он оказался рядом с койкой и, не говоря ни слова, крепко-крепко обнял Скорпиуса здоровой рукой, осторожно, но с такой силой, будто хотел убедиться, что он цел, реален. — Папа… — начал Скорпиус, его голос дрогнул от этого неожиданного, всесокрушающего объятия. — Тихо, сын, — голос Драко прозвучал прямо у его уха, низкий, сдавленный, но не от ярости, а от сдерживаемых эмоций. — Тихо. Всё кончено. Ты держался гордо. Молодец. Я… я тобой горжусь. Он отстранился, держа сына за плечи, и посмотрел ему прямо в глаза. В его сапфировых глазах не было ни ледяной ярости, ни отрешенности. Была усталость, огромное облегчение и та самая, редкая, неприкрытая гордость. — Ты был лучше. Умнее его. Ты почувствовал ловушку и остановился. Это главное. — А где мама? — спросил Скорпиус, оглядываясь. — Дома, — твёрдо сказал Драко, его пальцы слегка сжали сыновьи плечи. — Ждёт. Я не стал вести её сюда. Ей и без того потрясения хватило, когда пришло известие. А твоя сестрёнка… — его взгляд скользнул вниз, будто он видел сквозь стены ту самую, едва округлившуюся линию живота Гермионы, — ей сейчас нужен только покой и мамино спокойствие. Я обещал привезти тебя целым. И привезу. Она дома, варят твой любимый двойной крепкий чай с мёдом и ругает меня, что я слишком медлю. Затем его выражение всё же потемнело, но теперь это была не ярость, а холодная решимость. — Мне нужно на минуту выйти. Остаться с ним наедине. Ты поймёшь. Жди меня здесь. Он снова крепко, по-мужски похлопал Скорпиуса по здоровому плечу и вышел из палаты. Через приоткрытую дверь Скорпиус успел увидеть, как его отец, с идеально бесстрастным лицом, прошёл мимо двух авроров, конвоировавших Рона в кабинет директора. Драко остановился прямо перед Роном. На секунду воцарилась ледяная тишина. Потом Драко двинулся — одно быстрое, чёткое, сокрушительное движение. Раздался глухой хруст и сдавленный стон Рона. Драко, не повышая голоса, произнёс что-то ему прямо в лицо, столь тихо, что никто не расслышал. Но по тому, как побелел и обмяк Рон, можно было понять — слова были страшнее любого заклятия. Затем Драко, вытерев руки белоснежным платком, как после неприятного рукопожатия, развернулся и, не оглядываясь, вернулся в палату к сыну. Его лицо снова стало сосредоточенным на одном — на Скорпиусе. Он сел на стул рядом с койкой, скинул мантию. — Всё. Больше он никогда никому не навредит, — сказал он просто, как констатировал факт. — А теперь расскажи мне всё с самого начала. Не торопись. У нас есть время. И Скорпиус заговорил, чувствуя, как тяжесть страха и боли наконец начинает отступать, смываемая тихим, но непоколебимым спокойствием отца, который был здесь. Который пришёл. Который обнял его и сказал, что гордится им. Это было важнее любых побед, важнее любой сломанной руки. Драко вышел из палаты ненадолго, чтобы отдать последние распоряжения своим юристам и дать короткие показания аврорам. Суд над Роном Уизли был стремительным и беспощадным, как удар гильотины. Он прошёл в кабинете директора при закрытых дверях, но с участием ключевых фигур: директора Хогвартса, представителя Министерства магии, Гарри Поттера (как главы Отдела авроров и… как брата обвиняемого) и Драко Малфоя (как потерпевшей стороны и отца жертвы). Никаких публичных слушаний. Никаких утечек в «Пророк». Гарри Поттер сидел напротив Рона, и его лицо было высечено из камня. В нём не было ни капли прежней братской снисходительности, только холодная, профессиональная ярость и горечь. — Ты планировал похитить ребёнка, Рон, — сказал Гарри, его голос был тихим, но каждое слово падало, как свинцовая гиря. — Ребёнка. Моего племянника, по крови и по духу. Ты хотел использовать его, чтобы причинить боль его родителям. После всего… после всего, что для тебя сделали, после второго шанса. — Они её не заслужили! — вырвалось у Рона, но это уже был не рык, а хриплый, сломанный звук. — Они украли её у меня! Они… — Они построили свою жизнь, — безжалостно перебил его представитель Министерства, женщина с холодными глазами. — А ты застрял в прошлом. Ваши показания, мистер Малфой? Драко не смотрел на Рона. Он смотрел в пространство перед собой, излагая факты чётко, сухо, без эмоций, как отчёт о неудачной сделке. Но когда он дошёл до момента, где Рон направил палочку на его сына, его голос на долю секунды дрогнул, обнажив стальную хватку под спокойствием. — Он намеренно пытался обездвижить моего сына, чтобы облегчить его похищение. Когда план рухнул, он атаковал его в отчаянии. Прямое нападение на несовершеннолетнего студента с причинением тяжких телесных повреждений. Сломанная рука — лишь видимая часть ущерба. Психологическая травма… — тут он впервые прямо посмотрел на Рона, и в его взгляде было что-то такое, от чего даже у Гарри похолодела кровь, — будет оценена нашими специалистами. Доказательства были неоспоримы. Записи, финансовые переводы, показания агентов «Грифона». Приговор был предрешён. Рона Уизли лишили всех прав, званий и отправили в Азкабан в тот же вечер, под усиленным конвоем. На этот раз — в крыло для особо опасных преступников, где не было ни послаблений, ни надежды на досрочное освобождение. Гарри, выходя из кабинета, прошёл мимо брата, не взглянув на него. Это было страшнее любого приговора. На следующее утро Скорпиуса выписали. Драко сопровождал его домой через частный портал, прямо в парижскую гостиную. Воздух здесь пахло свежей выпечкой, воском и… напряжённым ожиданием. Первой, как всегда, слетела с лестницы Эстрея. Она увидела брата с гипсом, её огромные синие глаза наполнились ужасом, а нижняя губа задрожала. — Скорпи! Твоя рука! — закричала она и, не раздумывая, впилась в него в объятья, осторожно обходя травмированную руку. — Тебе больно? Я убью того, кто это сделал! Я превращу его в головастика и буду кормить салатом! За ней, на руках у улыбающейся, но бледной Нарциссы, топал Лео. Малыш, увидев брата, заулыбался и потянулся к нему ручками, бормоча: «Ба-ба! Баба!» (что в его лексиконе явно означало и «брат», и радость). И тогда из дверного проёма появилась Гермиона. Она двигалась медленно, одна рука лежала на заметно округлившемся животе, другая прижимала к груди край шали. Её лицо было бледным, глаза — огромными, с синяками под ними от бессонной ночи. Она подошла, и Скорпиус увидел, как в её глазах борются ярость, облегчение и материнская боль. — Мама… — начал он. Она не дала ему договорить. Она обняла его, так же крепко, как и Драко в больнице, но с бесконечной нежностью, избегая гипса, и зарылась лицом в его шею. Он почувствовал, как по его коже скатилась горячая слеза. — Мой мальчик, — прошептала она, её голос срывался. — Мой бедный, храбрый мальчик. Господи, как я боялась… как мы все боялись… Потом она отстранилась, и её взгляд, полный слёз, устремился на Драко, стоявшего чуть поодаль. В её глазах вспыхнул огонь. — А ты! — её голос зазвучал резко, с горьким упрёком. — Ты же всё знал! Ты всё контролировал! Как ты допустил, чтобы он… чтобы его руку… Посмотри на него, Драко! Сломанная рука! Он же ребёнок! Драко не оправдывался. Он стоял, приняв этот удар, его челюсть была напряжена. — Чтобы поймать змею, нужно дать ей укусить наживку, Гермиона, — тихо, но твёрдо сказал он. — Я допустил минимальный риск, чтобы устранить максимальную угрозу навсегда. Его рука срастётся. А тот, кто хотел его украсть, больше никогда не увидит солнечного света. — Минимальный риск?! — всплеснула руками Гермиона, и ещё одна слеза скатилась по её щеке. Она снова обернулась к Скорпиусу, лаская его здоровую щёку. — Прости, солнышко, прости, что так вышло… Я… я так зла, что не могла быть там! — Мама, всё хорошо, — Скорпиус постарался улыбнуться, хоть и чувствовал ком в горле от её слёз. — Папа был рядом. И его люди. И… я справился. Почти. — Ты справился блестяще, — вмешался Драко, и в его голосе снова зазвучала та самая, редкая, тёплая гордость. Он подошёл к Гермионе, осторожно положил руку ей на спину. — Он проявил ум и выдержку, достойные нас обоих. А сейчас, — он перевёл взгляд на Скорпиуса, и в его глазах мелькнула тень улыбки, — лучше с твоей мамой сейчас не спорь. Она последние сутки только тем и занималась, что варила целебные отвары и изводила наших знахарей звонками. И, кажется, приготовила нам всем столько еды, что хватит до следующего Хеллоуина. Это сработало. Гермиона фыркнула, вытирая слёзы, но уголки её губ дрогнули. — Это не еда, а лекарство от стресса! И ты тоже будешь есть, Драко Малфой! Потому что у тебя вид, будто ты сам провёл неделю в Азкабане, а не вытащил оттуда кого-то. — С удовольствием, мой грозный лекарь, — с лёгкой, почти неуловимой усталой улыбкой сказал Драко и наклонился, чтобы поцеловать её в висок. — Но сначала дай сыну присесть. И Лео, кажется, требует внимания. Вечер они провели тихо, в гостиной, укутанные в пледы. Гермиона, успокоившись, действительно накормила всех досыта. Скорпиус, сидя между родителями, с загипсованной рукой на мягкой подушке, чувствовал себя как в детстве — в абсолютной, нерушимой безопасности. Эстрея устроилась у его ног, рисуя на гипсе свирепых драконов, пожирающих человекоподобных существ с рыжими волосами. Лео мирно спал на груди у Нарциссы. — А что с ним будет? С… Роном? — тихо спросил Скорпиус, когда Эстрея отвлеклась на выбор нового цвета. Драко и Гермиона обменялись взглядом. — Азкабан, — коротко сказал Драко. — На этот раз навсегда. У него не осталось друзей в Министерстве, которые могли бы ему помочь. Даже Гарри… Гарри отрёкся от него. Он перешёл черту, которую нельзя переходить. Гермиона вздохнула, её рука инстинктивно легла на живот. — Это грустно. Грустно и бесконечно жаль. Жаль того мальчика, каким он был. Но не того мужчину, которым он стал. Он сделал свой выбор. А мы сделали свой — защищать нашу семью. Любой ценой. Позже, укладывая Скорпиуса в его старую комнату (всё такой же, как он оставил), Гермиона ещё раз поправила ему одеяло и поцеловала в лоб. — Спи, герой. Ты дома. Когда она вышла, Скорпиус ловил обрывки их тихого разговора за дверью. — …чуть не сошла с ума, Драко, когда пришло сообщение о ранении… — Я знаю, любовь моя. Я тоже. Но теперь он дома. И мы все вместе. И больше никто никогда не посмеет… Голоса затихли, растворившись в тишине парижской ночи. Азкабан. Вечный холод, пронизывающий до костей. Рон Уизли сидел на каменном выступе в своей крошечной камере. Сломанные кости уже зажили под присмотром тюремного знахаря, но рука всё равно болела — тупой, постоянной болью, напоминанием о силе и решимости Драко Малфоя. Он не видел неба. Только серые стены и решётку. И тишину. Такую густую, что в ней можно было утонуть. Здесь не было безумия, которое владело им раньше. Не было и ярости. Осталась только пустота. Полная, всепоглощающая. Он проиграл. Не просто проиграл битву — он проиграл войну, которую вёл в своей голове одиннадцать лет. Его тщательный план оказался детской игрой в песочнице по сравнению с холодной, всевидящей машиной, которую построил Драко. Его «наёмники» оказались агентами Малфоя. Его триумф обернулся абсолютным крахом. Он думал о Гермионе. О её глазах, полных слёз и упрёка сегодня в больничном крыле (ему описали эту сцену). Даже в её гневе была жизнь, страсть. А у него не осталось ничего. Даже ненависть выгорела, оставив пепел. Он думал о Гарри. О том последнем, ледяном взгляде брата на суде. Это было хуже, чем приговор суда. А потом его мысли, против его воли, вернулись к мальчику. К Скорпиусу. К его умным, карим глазам, полным недетской серьёзности, когда он разгадал ловушку. К тому, как он держался, даже падая в ледяную воду. «Он был лучше», — сказал тогда Драко. И это была правда. В темноте камеры Рон Уизли закрыл лицо руками. Не для того, чтобы плакать. Слёз не было. Просто чтобы не видеть ничего. Не видеть будущего, которого у него не было. Не видеть прошлого, которое он сам превратил в кошмар. Он был просто тенью, навсегда запертой в каменной гробнице, в то время как жизнь — яркая, шумная, полная любви — шла своим чередом где-то там, далеко, в солнечном Париже, в уютном доме у Сены, где мальчик с гипсом на руке засыпал в своей кровати, зная, что его любят и защищают. И эта мысль была для него самой страшной пыткой из всех возможных.