До встречи в плей-офф

• 🏒 •

      Фламель ведет носом по яремной вене на шее, мажет губами по коже, которая покрывается мурашками. И едва сдерживается от того, чтобы не облизать адамово яблоко. Ограничивается легким прикосновением зубов совсем рядом. Ровно таким, от которого не останется следа после.       Внутри у него все пылает от желания заставить мужчину напротив скрывать шею, смущаться от одного воспоминания о том, что было между ними. О, Бо бы сделал это с огромным удовольствием, но им придется выйти из туалета всего через несколько минут. И обязательно соблюсти правило, согласно которому их не должны видеть вместе.       Идиотское правило, установленное их тайной связью. Будто кто-то в здравом уме может вообще заподозрить его в связи с мужчиной, особенно с таким как Ладимит. Слишком правильный, скрывающий личную жизнь от посторонних, предпочитающий уходить от любого вопроса про семью, возвращая все к хоккею, одним словом — скучный. И установленное единогласно правило не подавать виду о том, что между ними есть нечто большее нервирует. В характере Бо не скрываться. Ему нравится просматривать перед сном ленту с собственными снимками, сделанными папарацци или поклонниками. Здесь же все работает иначе.       — Какого черта ты творишь? — Виктор упирается ладонями в грудь, заставляя отстраниться.       Рука Бо слетает с талии, перемещается на край раковины и сжимает до побеления костяшек. Его взгляд расфокусированный из-за ноющего желания в паху, мешающего думать и сохранять последние капли самообладания.       — Не я накинулся на тебя в туалете, — упирается взглядом в возмущенные голубые глаза напротив. Тот самый цвет, в которой он заказывает затюнинговать новый спорткар тремя месяцами ранее сразу после их первого раза. У Бо даже нет прав, так что – дебильная идея.       — Речь не об этом, — Виктор хмурит брови из-за чего морщина между его бровей становится отчетливее. Это делает его горячее.       — Какого черта игноришь меня три месяца? — вторая рука соскальзывает с затылка, а пальцы цепляются за растрепанные волосы. Он замечает как Виктор щурится, но молчит.       За дверью доносится шум голосов, проникающий даже в туалетную комнату, оказавшуюся в тишине сразу же после вопроса. Бо находится в игноре у Виктора около 90 дней. Их первая встреча за все это время — сегодня. Игра и затем вечер, на котором не коснуться его колена было бы преступлением высшей тяжести. Таким, приговор по которому не смог бы смягчить даже собственный отец.       Ладимит выглядит так, что не коснуться его значит разучиться дышать — невозможно. Каждый его мускул зажат, будто перед броском. Белая рубашка, мокрая от пота на спине и в разрыве у груди, прилипла к коже, благодаря чему вырисовывается рельеф: широкие плечи и ключицы переходят в узкую талию. Ту, которую Бо сжимал до красных отметин месяцами ранее, вдалбливая того в матрас отеля, выбивая громкие рваные стоны из влажных приоткрытых губ. Кожа Виктора, обычно матовая, сейчас вся покрыта неравномерным румянцем. Волосы, которые Бо только что рвал пальцами, теперь падают темными мокрыми прядями на лбу, делая лицо моложе и яростнее одновременно.       И взгляд напротив наконец настоящий, живой. В нем нет той расчетливой скуки, за которой Виктор прячется на публике. Кажется словно они горят изнутри, а в этом пламени отражается и их секс в четыре раунда три месяца назад, последующий игнор, и сегодняшняя схватка у борта, и прикосновения под столом. Его пальцы находились ровно в том месте, где расходились послеоперационные шрамы на колене. Там, где от прикосновения губ к коже, Виктор дрожал и сжимал простынь сильнее.       — Потому что между нами ничего не было. Случайный секс, — голос почти ровный.       — Четыре раза подряд.       — Ничего из того, что могло бы быть причиной для твоих сообщений.       — Ты проигнорировал даже мемы.       — Мы не друзья.       Фламель хмурится.       Из всех вариантов, которые только могли прийти к нему в голову, когда он листал чаты и натыкался на их без ответа со стороны Виктора, этот — последний. Их секс как минимум заслуживал звания друзей после. Речи о постоянной связи не могло идти, но реально? Даже не друзья?       — Солнце, — пробует на вкус прозвище, которым одаряет Ладимита в их первую встречу. И сам не понимает интонацию, потому что в ней звучит что-то среднее между мягкостью и издевкой.       — Нет, — ерзает в попытке отодвинуться и бьется коленом о локти Бо. — Даже не произноси.       — В чем проблема?       Виктор выглядит сбитым с толку и Бо готов поклясться, что это самое лучшее выражение на лице, которое он видел. Ему льстит, что причиной становится он сам, что именно его руки помяли белую рубашку, в которой тот очевидно приехал сразу после игры и очевидно, которую возьмет с собой и на следующую. Этот парень чертовски любит ритуалы. По его пальцам проходит мелкая дрожь от желания снова зарыться в волосы на затылке и устроить хаос, которой был позволителен всего минуту назад. Он опускает взгляд на опухшие губы, в которые мог впиваться, спускается на яремную вену на шее, под кожей которой мог чувствовать пульс, и отчетливо помнит как естественно ощущалось держать за бедра.       А теперь Виктор упирается ладонями в его грудь, пытаясь отодвинуть, и Фламель позволяет. Им движет догадка: истинная сущность мужчины напротив может проявиться лишь в эти моменты раздражения. Только под воздействием катализатора в лице Бо тот способен отпустить себя и проявить хоть какие-то яркие эмоции, плевать даже на то, что они негативные. Это новое, неизведанное, такое отчего появляется азарт и желание.       — Палишь так, будто мысленно сортируешь по пакетам тело и высчитываешь точное количество бутылок с растворителем, — говорит Бо, голос низкий, почти восхищенный. Он ловит одну из ладоней Виктора на своей груди, прижимая сильнее, заставляя чувствовать под тканью тот же бешеный ритм сердца. — Ты меня хочешь.       Взглядом скользит вниз, к расстегнутому воротнику, к вспотевшей коже. Он снова хочет дотронуться языком, зубами. Прикоснуться так, чтобы остался след до их следующей встречи через недели.       — Нет.       — Серьезно? — Бо выгибает бровь, бросает многозначительный взгляд на пах мужчины. — Не пизди самому себе.       — Не здесь.       Он наблюдает за тем, как тот сглатывает, закрывает глаза. Его длинные ресницы дрожат несколько долгих секунд.       Бо едва сдерживается от желания засмеяться в лицо. Все слишком сложно, словно тот специально накидывает условий сверху, превращая элементарное желание потрахаться в нечто замысловатое.       — Игра в Тампе завтра днем. Я улетаю сразу после ужина, — Фламель отпускает руку Виктора и отходит на шаг назад, давая тому пространство. Он не собирается никого упрашивать и носиться следом, будто пес. Если для Ладимита между ними просто случился разовый и ничего не значащий секс после всего флирта и вполне однозначных намеков, то хер с ним.       Даже не будет пытаться что-то прояснить и забивать голову, но … очевидно ему понравилось то как хорошо ощущалось его тело, как член сжимали стенки Виктора и с каким желанием тот принимал.       Гребанное издевательство.              Никто после не ощущался также хорошо. Также … правильно.       — Я, — Виктор запинается, мажет языком по губам. Бо готов поклясться, что замечает как бегают глаза. А следом руки Ладимита оказываются на пряжке ремня.       — Чт…       Все мысли резко выбивает из головы. Сердцебиение усиливается, кровь приливает к паху, когда пальцы уверенно расстегивают ширинку одним быстрым движением.       Он подается бедрами вперед, задирает край рубашки вверх. Виктор смотрит ему в лицо, пронизывая взглядом насквозь, видя внутри Бо саму суть. И от этого ползут мурашки. Ладимит плюет на собственную ладонь, а другой опускает резинку его боксеров. В глазах цветная лиловая плитка начинает расплываться. Его член подрагивает от желания, от одного лишь взгляда на то как слюна блестит в тусклом свете, растягиваясь тонкой нитью между головкой члена и ладонью. Тонкие и больше подходящие для пианиста пальцы крепко обхватывают ствол пениса, мозолистая подушечка большого едва касается набухшей головки. Он дразнящим движением хлопает по ней, прежде чем резко ведет вверх-вниз.       И время замирает.       Шум ресторана за дверью, завтрашняя игра, его обида, их идиотские правила отходят на задний план, занимают последнее место в списке приоритетов.       Причина – Виктор. Он спрыгивает с раковины и оказывается между ног. Его влажное теплое дыхание у самого паха, прерывистые вдохи. Это что-то значит. Для него, блять, происходящее между ними что-то значит.       Член Бо, и так наполовину возбужденный, болезненно дергается, отвечая на давление и влагу.       Фламелю не сразу удается сделать вдох, так как он буквально запинается, когда ловит на себе взгляд снизу вверх. В нем смесь просьбы, извинения за свое мудачество и желание. То знакомое желание взять свое, отдать другому часть себя, которое послужило катализатором в прошлую их встречу.       Твою мать, Виктор.       У него не остается никакого выбора, намека на обиду и задетое эго. Бо позволяет происходить тому, что происходит, потому что он чертовски устал, а еще заслужил как минимум один минет за свою шикарную игру на льду, за победу. Пусть все идет нахер.       Голова Виктора наклоняется, голубые глаза исчезают из поля зрения. Первое, что ощущает Бо не тепло, а влажный вздох на самой чувствительной коже. Потом неровный, неуверенный, прочертивший снизу вверх мазок самым кончиком языка. Бо сдерживает стон, превращая его в хрип, закрывает глаза. Перед веками плывут багровые пятна. Он чувствует каждое не идеальное движение языка, головка задевает нёбо, судорожные глотки, когда Виктор берет глубже. Ощущает, как слюна Виктора смешивается с выделяющийся из члена смазкой, становится липкой и теплой, растекается по основанию ствола, пачкая пальцы Виктора, губы, кожу мошонки.       Туалетную комнату наполняют отвратительные и желанные звуки: хлюпающие, влажные, рвущиеся давившимся дыханием Виктора. Свои глухие стоны Бо прячет за звуком работающей сушилки для рук. Фламель смотрит вниз сквозь прищур на темные волосы Ладимита, на то как его голова ритмично двигается между ног. Собственный живот напряжен до дрожи, на коже выступают капли пота, скатываясь в пупок.       Внезапно Виктор отрывается, чтобы глотнуть воздуха. Его подбородок и щеки все в слюне, поте, липкой смазке Бо. Он чертовски сексуален в этот момент: разгоряченный, опустошенный, прекрасный. И в его взгляде, поднятом на пару секунд нет ни злости, ни нервозности.       — Блядь, — на выдохе произносит Бо.       Происходящее значимо. Каждая капля, каждый хрип, каждое неловкое движение его челюсти. Ладимит не умеет делать минет хорошо, но… Виктор заглатывает так сильно как только может, учитывая размер. Далеко не каждый партнер Фламеля мог дойти хотя бы до половины, но мужчине между его ног удается. И то с каким умением тот ласкает выступающие вены на пенисе, говорит об умелости языка, а не глотки.       Довольная ухмылка появляется непроизвольно. Бо явно знает над чем тому стоит поработать в их следующие разы, а в том, что они будут сомнений не остается.       Бо опускает одну руку, нежно, почти нерешительно, касается пальцами влажных волос на затылке Виктора. Делает не с целью направить, надавить, скорее почувствовать. Ему необходимо вернуться к ощущению реальности.       Тело сжимается в знакомом неуловимом спазме. И внизу живота сильнее затягивается узел, вызывая желание продлить момент.       — Виктор, — имя, поделенное на слоги, срывается хриплым шепотом. — Я… сейчас…       Предупреждение бесполезно.              Виктор лишь глубже берет его в рот, и Бо не удается продержаться. Волна накатывает с такой силой, что у него темнеет в глазах. Он кончает ему в рот грубо. Горло Ладимита судорожно сжимается, пытаясь все принять. Часть спермы проливается, оставляет густой белый след на подбородке, шее и воротнике рубашки.       Тишина между ними глухая, разрываемая только хриплым дыханием. Виктор медленно почти гипнотизирующе ведет своими пальцами по коже, собирая сперму, а после подносит те ко рту и слизывает языком, смотря прямо в глаза Бо.       — Пиздец, я хочу тебя трахнуть прямо сейчас еще раз, — произносит Фламель, спотыкаясь в прерывистом дыхании.       Виктор криво улыбается, поднимаясь с колен.       — Посмотрим, — он разворачивается спиной и включает воду.       Вот только Бо ловит его взгляд в отражении и считывает именно то, что искал.

• 🏒 •

      Пять дней спустя. Бостон       В квартире Ренесми стены увешаны теми же коллажами фото группы, в которой она выступает на протяжении последних пяти лет. В углу та же ваза из цветного стекла с искусственными цветами, в которой Бо все также с похмельями порывается заменить воду. Даже цветной плед на своем прежнем месте в углу дивана.              Он оказывается здесь после случайной встречи в клубе прошлой ночью. Нью-Йорк выиграл матч с Бостоном. А не попробовать напроситься на ночь к бывшей, где вместо жесткого матраса мягкая постель – тупо.       Прошлая ночь отдает сушняком и горьким привкусом выпитого алкоголя во рту. На кончике языка оседает вкус от цитрусового вейпа, который Бо лениво, но слишком часто, потягивает из изящных женских пальцев. Он лежит на мягких бедрах, сдавливая те пальцами и пытается вникнуть в повтор матча Нью-Джерси с Монреалем. Те вышли в плей-офф и теперь играли свою первую игру, наблюдение за которой вызывало спортивный интерес и ничего более.       — Новое утро — новый повод для форса наших отношений, — с усмешкой протягивает Рене. — Зря только согласилась приютить тебя на ночь.       — М? — Бо следит за сменой звена, после неудачной серии атак на ворота Монреаля. Их вратарь Пабло Блуберри после серии неудач в прошлых матчах, кажется, возвращается в строй.       — Весь интернет пестрит нашими фотками.       — Старыми?       Она толкает его рукой шутки ради, явно понимая, что Фламель рядом лишь физически. И в данный момент ее это более чем устраивает, несмотря на собственный наигранный протест уехать из клуба вместе с ним.       — Ночных, — добавляет в закладки пару удачных.       — Мм, — закусывает губу, смотря на повтор точного удара по воротам от Виктора. — Пишут что-то интересное?       — Ничего из того с чем бы пришлось работать твоему отцу, — отвечает на автомате. — Я тебе скину пару эдитов поностальгировать.       — Единственное по чем я ностальгирую — сиськи.       Рене закатывает глаза. Она зарывается пальцами в его кучерявые отросшие за сезон волосы, ведет ногтями по коже головы. Бо морщится, расплываясь в улыбке.       — Сделаю вид, что поверила в твою склонность к ностальгии по нашим отношениям.       — Я скучаю по тебе, — бросает на Рене быстрый взгляд, — но точно не по отношениям.       — Засранец, — усмехается.       — Реально ни одной хорошей? Уверен я на всех более чем ахуенен, — возвращается к просмотру матча и устраивается поудобнее, подкладывая ладонь под щеку. На той красуется ссадина и уже пожелтевший синяк – результат стычки на льду.       На экране Лич Мальфатто делает боковую передачу, но ее тут же перехватывает игрок под номером 64. Крупным планом берут лицо тренера Нью-Джерси, который матерится настолько очевидно, что каждое его слово легко считывается по губам. Момент точно уже завирусился в соцсетях.       Комната наполняется чем-то средним между хрипом и усмешкой, а Рене закатывает глаза сильнее. Помешанность на хоккее всегда была одной из причин их вечных ссор.       — Они играют отвратительно, — тянет Фламель с пренебрежением. — Но…       — Тогда зачем смотришь? — она оттягивает его волосы с привычной резкостью, на которую Бо в ответ едва слышно шипит. Он свою очередь шлепает по ноге. Попытка показать превосходство.       Отношения между ними нельзя назвать тихой гаванью, скорее вечное преддверие шторма. Ты уже знаешь как себя вести, выучил последовательность действий, запомнил после чего именно появится азарт, когда придется встать с кровати и уйти на месяцы, громко хлопнув дверью на прощанье. Каждый чертов раз кажется — не вернешься, но стоит оказаться в Бостоне и все повторяется. Флирт, издевка, поцелуи, признание в любви, ревность, ссора. Рене — привычка и из всех для Бо, пожалуй, самая любимая.       Девушка делает затяжку, выпускает пар и пространство вокруг наполняется уже ставшим родным запахом цитрусовых. От Виктора пахнет иначе. Бо не может точно описать. Тогда в туалете ресторана, когда Виктор опустился перед ним на колени, этот запах смешался с потом, адреналином после игры и чем-то ещё. Чем-то, что Бо не может выкинуть из головы пять дней подряд.       Трясет головой, отгоняя воспоминание. Он переводит взгляд на экран плазменного телевизора — и видит его. Центрального нападающего Нью-Джерси, номер пять на алой форме.       На экране Виктор получает грубый, нечестный фол. Игрок Монреаля толкает его в борт и быстро говорит что-то. Бо ждет, что сейчас Виктор взорвется, полезет в драку, схватит за форму, повторив все то что было на их совместном матче, но… Виктор просто уезжает. Даже не оборачивается.       — Что за хрень? — бормочет. Его брови хмурятся, отчего складка на лбу становится глубже. Фламель бы не оставил подобное без реакции, не кинулся бы в драку, но точно не промолчал бы. Виктор же… другой. И, блять, возможно, в этом и кроется причина почему тот не выходит из головы. Почему для Ладимита игнорирование на протяжении трех месяцев после секса норма, попытка проанализировать случившееся.       — Что? — Рене отрывается от телефона.       — Он проигнорировал.        Рене смотрит на экран, потом на Бо.       — Может, он просто взрослее тебя, — усмехается. От ее взгляда не ускользает, как пальцы Фламеля сжимают кожу на оголенном бедре сильнее, словно тот пытается заземлиться. Но она молчит.       — Давно болеешь за команду соперника? — принимает попытку сменить тему, даже уводит взгляд от экрана, хоть через пару секунд снова возвращается.       — Бостон не вышел в плей-офф из-за вас, — пожимает плечами блондинка, — а болеть за твою команду до одурения скучно.       — Зато за моего соперника весело?       — Твоего? — ее бровь вопросительно выгибается, а в глазах мелькает знакомый огонек.       Бо не находит ответа. — Ревнуешь? — спрашивает она с тенью обвинения.       И хоть вопрос слетает с губ Ренесми, но в нем чувствуется изначальный посыл. Та кто ревнует она. Им хватает меньше двенадцати часов, чтобы снова оказаться в привычном положении дел.       Бо открывает рот, чтобы отшутиться в своей привычной манере, вот только слова застревают в горле.       На экране все происходит быстро.        Слишком быстро.       Виктор входит в зону атаки, принимает шайбу от партнера. Защитник Монреаля — крупный, тяжелый — идет на него в лоб. Столкновение выходит грубым. Тела сшибаются у борта с глухим ударом, который, кажется, слышен даже через динамики телевизора.       Виктор падает.       И в этом падении нет ни капли нормальности. Так не падают после обычного силового приема. Бо видел тысячи таких падений, падал сам и десятками толкал других за сезон. Здесь что-то не так.       Ладимит не может подняться.       — Какого... — Бо резко сбрасывает руку Рене с головы и поднимается. Его пальцы впиваются в ее бедро, та шипит от боли.       — Эй!       — Тихо, — обрывает он, не отрывая взгляда от экрана.       Камера приближается. Виктор лежит на льду, одна рука вцепилась в борт, другая сжимает колено. То самое. Левое. Там, где расходятся послеоперационные шрамы. Там, где Бо касался губами, чувствуя под кожей неровности старой травмы, и Виктор дрожал, сжимая простыню.       Лицо Виктора искажено в гримасе боли. Той, которую невозможно скрыть как не старайся. Он делает попытку встать, опираясь на клюшку, но нога подгибается.       — Вставай, — шепчет Бо, сам не понимая, что говорит вслух. — Вставай, блять.       У Виктора не выходит.       К нему подъезжают партнеры, тренер Кеннет уже спускается к борту на нереальной для человека скорости. Врач команды выбегает на лед. Камера ловит крупным планом лицо Виктора — бледное, губы сжаты в тонкую линию, челюсть напряжена. Он качает головой на слова врача, взгляд которого чрезмерно серьезен. Словно Ладимит не понимает произошедшего. А уже через несколько секунд он отрицательно машет головой, когда рядом появляются медики с носилками.       — Дебил, — удары собственного сердца бьют по горлу от напряжения.       Ладони становятся влажными от пота, а дыхание сбивается напрочь. Происходящее абсурд. Виктор должен встать — взрослый, контролирующий себя, невозмутимый, но лежит на льду в позе эмбриона, подтянув к себе колено. На лбу капли пота, а вся кожа лица чертовски бледная.       Ебаный дебил.       Двое игроков подхватывают его под руки, помогают подняться. Виктор едва касается льда левым коньком, а весь свой вес переносит на правую ногу и на Лича с Максом. Он старается сдержаться, но Бо видит больше нужного. Видит как сжимаются пальцы на плече товарищей по команде, как закусывает губу до крови.       Они медленно везут его к скамейке. Камера следует за ними, и комментатор что-то говорит — про старую травму, про операцию два года назад, про риски, но Бо не слышит слов. Тупо не понимает, не в состоянии разобрать из-за белого шума в ушах и собственного пульса.       Ему стоило смотреть матч в прямом эфире.       Сука.       — Бо? — голос Рене доносится, словно из-под толщи воды. — Ты как?       Он не отвечает. Не может оторвать взгляд от экрана, где Виктора усаживают на скамейку, где врач опускается перед ним на колено, проверяет ногу. Виктор откидывает голову назад, закрывает глаза и морщится.       И Бо накрывает нечто отвратительное, внезапное и ошеломляющее — страх.       Не просто волнение за игрока соперника. Въедающийся под кожу страх за человека, который игнорировал его три месяца. Который опускался перед ним на колени пять дней назад, пах чем-то неописуемым и не выходил из головы ни на одну блядскую секунду.       — Дай телефон, — Бо сбрасывает ноги Рене с дивана и вскакивает с него, не зная куда деть руки.       — У тебя есть телефон, — она смотрит на него непонимающе.       — Мне нужно... — он обрывает себя, проводит рукой по лицу.       Что он скажет? Что ему нужно позвонить Виктору? Написать? Узнать как он? После трех месяцев игнора?       На экране показывают повтор столкновения. Замедленная съемка. Удар. Неестественный угол ноги. Падение.       К горлу подступает тошнота.              — Вы знакомы? — голос Рене тихий, но в нем появляется понимание. Пугающее понимание происходящего. Она цепляется за подпись игрока на экране, — ты знаком с Ладимитом.              Бо не находит ответа. Его взгляд прикован к экрану, где Виктора уводят в раздевалку. Тот скачет, опираясь на двух человек, левая нога не касается пола.       Это пиздец как плохо.       Они не встретятся на льду в плей-офф. В этом, блять, нет ни малейшего смысла.       — Бо, — Рене встает, подходит ближе. Она осторожно кладет руку на его голое напряженное плечо. — В чем дело?       — Ни в чем, — автоматически. И фальш настолько очевидна, что тошнит с большей силой.       — Разожми кулаки, — она разворачивает его к себе со всей силой. — Вдохни и выдохни нормально, и, ради всего святого, прекрати смотреть на этого парня так, будто … О, черт.       Рене ловит его взгляд и прерывается на полуслове.       Бо встречается с ней глазами и просто не в состоянии спрятать тревогу.       — Сколько? — спрашивает она тихо.       — Что?       — Сколько времени? Месяц? Два?       — Рене…       — Просто скажи.       Бо сглатывает.       — Один раз. Три месяца назад.       Она смеется.       — Один раз, — повторяет. — А ты смотришь на него так, словно он единственный человек в мире.       Бо не находит ответа, потому что она права.       Мерзость. Ему не следует так реагировать из-за соперника на льду, из-за игнорщика. И ему явно не стоило говорить ей обо всем.       Рене убирает руку с его плеча и делает шаг назад. Она будто осознает в какой момент за период их очередного расставания произошли те самые изменения. Бо не до нее. Ей остается вернуться на диван, взять телефон и дать тому время сделать то, что нужно.       Бо кусает нижнюю губу, когда находит свой телефон на кофейном столике. Быстрым движением снимает блокировку и смахивает все оповещения. Сейчас важно открыть ту самую переписку. На экране односторонний монолог из сообщений, мемов, вопросительных знаков. Последнее от него датировано неделю назад. Все прочитаны, но без ответа.       Это даже не раздражает так, как до этого.       Пальцы зависают над клавиатурой.       Я: Ты в порядке?       Отправляет сиюсекундно, пока не успел передумать. Надежды на ответ нет, ‘прочитано’ рядом с сообщением загорается тут же.       Три точки появляются. Исчезают. Появляются снова.       Бо смотрит на экран, сжимая телефон сильнее.       Солнце: Да       Две буквы. Всего две после трех месяцев молчания.       Бо громко выдыхает. Напряжение в мышцах ослабевает.       Виктор отвечает впервые за девяносто дней. Если, чтобы вспомнить зачем вообще существует телефон надо получить травму на игре, то оно того стоило.       Я: Врешь       Три точки появляются почти сразу.       Солнце: Ничего серьезного       Я: Да ладно              Солнце: Обычный ушиб       Во рту появляется солоноватый привкус. И только тогда Бо замечает, что от стресса прокусил губу.       Чертов Виктор. Дурацкое колено.       Бо моргает пару раз, когда приходит еще одно сообщение следом: ‘Спасибо, что спросил. Извини’       Он хмурится, набирая неловкое: ‘ Встретимся?’       Солнце: Посмотрим.       Пока что этого более чем достаточно.       Сердцебиение возвращается в норму, а слюна вспоминает, что вообще-то скапливаться во рту – норма.       – Мем, — Рене произносит с издевкой.       Бо поднимает взгляд, не выпуская телефон из руки. Корпус обжигает кожу.       — Что?       — Ты, — она качает головой. — Пялишься в телефон с улыбкой.       — Тебе показалось.       — Неа, — Рене закидывает ногу на ногу. — Никогда не видела тебя таким довольным с телефоном в руке. Обычно тебе нет до него никакого дела, если я рядом.       Пальцы обхватывают титановый корпус сильнее. Кончик языка упирается в щеку.       — К чему ты?       — К тому что на тебя не похоже, — она усмехается. — Я ухожу, хлопаю дверью, а ты приходишь когда захочешь. Никогда не бегаешь. А тут…       — А тут? — Бо сжимает челюсти, желваки начинают играть.       — Тут ты за телефоном кинулся быстрее чем я моргнула, — Рене выгибает бровь. — Из-за парня который игнорил тебя три месяца. Прям новый опыт для тебя, да?       — Рене, завязывай.       — С чем завязывать? — она пожимает плечами невинно. — Делюсь наблюдениями. Обычно не отвечаешь, исчезаешь, появляешься когда удобно. А сейчас сидишь и ждешь ответа, будто снова зашел чат с Марленой. Думала то постыдное прошлое.       Спорить сейчас бесполезно.       — Он ответил? — спрашивает Рене.       — Сказал что в порядке.       — Как мило, — она фыркает.       — Бросай, блять, — обрывает Бо.       — Конечно, — Рене поднимается и захватывает вейп с собой. — Просто раньше не видела, чтобы ты так проверял чат. Очень забавно со стороны. Со мной было так же? А с Марленой? Это реально до одурения смешно, когда видишь лишь ту сторону, где ты неделями молчал и появлялся после как ни в чем не бывало.       Она делает затяжку, смотрит на него долгим взглядом.       — Несешь херню.       — Ну конечно, — Рене качает головой. — Ты же особенный, – разворачивается к окну, затягивается. — Знаешь что самое смешное? — говорит тише, не оборачиваясь. — На этот раз мне даже не обидно.       Ее слова встречает тяжелое молчание.       — Ладно, — бросает через плечо. — Мне пора в душ. Можешь остаться, можешь идти. Как обычно — сам решишь.       Дверь ванной за ней закрывается тихо.       Бо остается наедине с собой. Против своей же воли открывает чат и смотрит еще раз на короткие и полные очевидного вранья ответы Виктора.       Телефон вибрирует и пробуждает от зависания.       Солнце: Не волнуйся       Бо смотрит на сообщение пару секунд, а после блокирует экран. Любой его ответ сейчас будет лишним. Надо взять паузу и отвлечься. Он пихает телефон в карман спортивных штанов.       Из ванной доносится шум воды.       На экране телевизора показывают конец второго периода. Взгляд утыкается на пустую скамейку Нью-Джерси.       И Бо не понимает с какого хрена он все еще здесь сидит. Обычно он уже давно бы ушел.