9. глава, в которой у Бо сбивается дыхание, а Виктор вздыхает полной грудью
4 апреля 2026 г., 19:09
• 🏒 •
конец августа Офис Джулии находится на двадцать первом этаже, и Ньюарк за окном выглядит миниатюрно. Словно моделька для игры. Подобное иронично для Виктора, который абсолютно точно не может справиться с жизнью, но готов попробовать передать управление собственному психиатру. Может быть, дело в том, что находясь на высоте свыше семидесяти метров, расстояния между точками кажутся измеримыми и проблемы не такими масштабными какие есть на самом деле. Виктор сидит на мягком диване с цветочным принтом напротив кресла психиатра и смотрит мимо нее, прямо в окно. Он не в состоянии выдержать зрительный контакт. Кажется Джулия сможет его считать за пару секунд, а пустить ее внутрь вот так сразу… Ему нужно время. К счастью, Джулия умеет ждать как никто другой. Ручка для заметок лежит на краю кофейного столика рядом с открытым на пустой странице блокнотом, куда она обычно вносит записи о приемах. Виктор точно помнит, что в прошлую их встречу она исписала около трех страниц пометками в замысловатом шифре, понятной ей лишь одной. — Последний раз мы виделись в июне, — осторожно произносит Виктор, не отрывая взгляда от капли воды на окне. — Второго, — уточняет Джулия. — Да. — Почти три месяца. Могло бы быть забавно, но больше смахивает на цикл. Может еще и ОКР до кучи? Виктор сглатывает, не найдя подходящих слов для поддержания разговора. Вся их встреча кажется бесполезной, а ведь он только пятнадцать минут назад переступил порог ее кабинета. И впервые за все время смог выдавить из себя лишь общеизвестные факты. Дело дрянь. — Кветиапин принимал регулярно? Облизывает нижнюю губу, прежде чем вернуться в комнату мыслями. На периферии возникает соблазн соврать, но подобное не будет правильным и точно никак не способствует возвращению контроля над собственным телом. — Не совсем, — пожимает плечами. — Как часто нарушал схему? — В середине июня, — перед глазами сотня уведомлений на экране с упоминанием ника его и Пабло, — потом снова перестал в середине июля. Джулия впервые за их встречу открывает блокнот и делает запись левой рукой, на которой красуются тонкие золотые часы от Patek Philippe. Те самые, которые он подарил на Рождество и от которых она отказывалась из вежливости. — Давай восстановим цепочку событий и найдем закономерность, — ее тон спокойный и размеренный ровно настолько, чтобы Виктор мог сконцентрироваться. — Ты написал мне ночью третьего июня про то, что действие препарата не помогло с увеличенной дозировкой. Гипоманию не удалось подавить, так? Мы должны были созвониться утром, но ты не смог, уехал в Нью-Йорк. На следующий день ты уже не вышел на контакт. — Есть такой момент. — Что именно произошло той ночью? Дышать становится тяжело. Он растерянно ведет из стороны в сторону, пока не цепляется за непроницаемое лицо Джулии. В уголках ее зеленых глаз собираются морщинки, выдающие возраст. До этого момента он даже не замечал как сильно она успела постареть. Они работают с его восемнадцати лет и этой осенью будет ровно восемь лет. Это дольше, чем он знает Чанса ровно на три года. Дольше, чем он знаком с любым другим игроком в хоккей. Джулия знает его лучше чем кто-либо на всей планете и, возможно, по этой причине у него нет никакого иного выбора кроме как довериться. — Монреаль поднял кубок в двадцать три сорок один по восточному, — произносит отрепетировано, — а Пабло Блуберри умер в начале первого. Всего тридцать минут разницы. — Ты смотрел матч, — делает еще одну пометку. Взгляд устремляется прямиком на лицо, туда, где тень от темных кругов под глазами отчетливее остального. — Как и любой другой матч плей офф. — Не так, — акцентирует Джулия с легким нажимом в голосе. Большой палец правой руки автоматически движется к ключице, где раньше лежала цепочка с маленьким солнцем, которую можно было зажать в кулак. Сейчас ее там нет. Он опускает руку на колено, не давая себе времени осознать жест. — Финал был мне интереснее остальных, — соглашается в своей манере, не давая прочитать себя с легкостью. — Расскажи мне про Пабло. — Ты и так читала новости, зачем? — Я хочу услышать от тебя. Молчание становится тягучем подобно мазуту, который в любое мгновение начнет застывать, лишая возможности выбраться. Часы на стене рядом с лицензией медленно двигаются к половине, показывая, что говорить придется в любом случае. Сеанс оплачен. Кроме того, у Виктор истек срок годности рецепта, а скоро начало сезона. Взглядом сверлит минутную стрелку, движение которой чертовски медленное. — Пабло умер ровно через семнадцать минут после того, как поднял кубок. Тромбоэмболия… это процесс, — бросает быстрый взгляд на психиатра, словно спрашивая требуется ли объяснить, но она кивает. То ли с целью не перебивать его, то ли с целью послушать его трактовку, — когда происходит закупорка сосудов. Я читал пару ночей, — и Джулия делает пометку в блокноте, кивая ему. — Пабло оказался один в раздевалке, так как ушел раньше всех. Но его действия во время игры… Он нервничал и явно устал уже к концу первого периода, — голос звучит как из-под воды, что помогает отстраниться. — Мы бы… — останавливается. Мысль обрывается на полуслове, что заставляет психиатра сделать очередную пометку. — Наши отношения были тайными. Он не хотел публичности по ряду причин, о которых я могу догадываться и спустя время прихожу к одной настолько банальной и очевидной, что… В любом случае, мне приходилось делать вид, что мы незнакомы. Это мой выбор и, наверное, меня все устраивало раз я оставался в отношениях, да? — Ты чувствуешь вину? — Я чувствую, что он умер не зная того, что я мог бы сказать. Что я игнорировал его звонки и сообщения после получения травмы. Я поступил так после аварии, а затем снова уже в этом году. Мне стоило поговорить с ним и прояснить. Может быть, выскажи я ему и он мне, то все сложилось иначе. — Это и есть вина. — Констатация факта. Джулия делает еще одну пометку, но на этот раз ее рука остается на бумаге дольше предыдущего. И потому возникает ощущение облегчения, словно чужой рукой весь бардак раскладывается по полочкам, превращая в нечто осмысленное. — Что насчет того поста, который ты выложил ночью? — она делает глоток из стеклянного стакана. — Я заметила его, прежде чем ты удалил. Взгляд задерживается на ее лице на долгую секунду. Родинка над левой бровью кажется заметнее обычного. — Следишь за моим инстаграмом? — Не только за ним, за всеми соцсетями. Ты мой пациент и я бы сказала любимый, но это будет неэтично с моей стороны. — Sic transit gloria mundi, — произносит Виктор так, как будто сама фраза может объяснить за себя. — Пабло использовал ее как своего рода… — пауза, — талисман от самомнения. Говорил, что помогает не принимать победу слишком серьезно. — Короткий выдох. — Я удалил, потому что люди начали делать из этого контент. — Понимаю. — Я не уверен, что ты понимаешь насколько это омерзительно ощущается. Они лезут под кожу, пытаются узнать больше о том, что их не касается. В чем их проблема? — он откидывается на спинку дивана, направляя взгляд на белый потолок. — Почему людям так интересна моя личная жизнь, семья, партнеры, а не игра? Этого мало? Разве мало просто хорошо играть и выполнять свою работу? Быть хорошим человеком? — Когда ты чувствуешь недосказанность, то начинаешь хотеть узнать больше. В твоем случае, Виктор, ты не публичная личность и подобное внимание после громкого события один из вариантов нормы, — Джулия аккуратно делает предположение и меняет тему. Сейчас ее задача выстроить цепочку событий, а не разобрать каждое из них. — Что происходило после четвертого июня? — В июне я не вставал с кровати. Телефон существовал для трех человек — Чанс звонил каждые несколько дней пока я не начал брать трубку, Гелия отправляла сообщения про суп и режим сна, Айзек приехал в июле и три часа просидел у меня на кухне, не задав ни одного лишнего вопроса. — Им известно о твоем диагнозе? — Нет. — Виктор… — Нет, — повторяет тверже. — Я не собираюсь объяснять им разницу между депрессивной фазой и тем, каким я бываю в остальное время. Я не хочу, чтобы Чанс начал считать мои плохие дни и сравнивать с хорошими. И тем более, чтобы Гелия изучала биполярное расстройство второго типа в три ночи после своей смены, — сжимает запястье. — Они хорошие люди и поэтому это было бы невыносимо. — Ты боишься, что они начнут воспринимать тебя через призму диагноза. — Я знаю, что начнут. Это нормальная человеческая реакция. Мне не нужна нормальная человеческая реакция от них. Джулия дает его словам осесть между ними. Пауза помогает Виктору проанализировать озвученное и отложить в одну из сотен полок в собственной голове, в которой задымление мешает ориентироваться. Настоящий лабиринт из мыслей. — Ты сказал, что с Пабло не было публичности, — произносит она спустя некоторое время. — В мае ты упоминал о другом мужчине, хочешь обсудить? Виктор смотрит в окно. — Можно, — большой палец снова двигается к ключице и останавливается на полпути, встречая пустоту. — Это тоже закончилось, но здесь уже я не был готов к публичности. — Что именно тебе нужно? Долгая пауза. — Что-то настоящее, — слова вылетают непроизвольно и тем самым побуждают сесть на диване таким образом, чтобы спина касалась спинки вплотную. За всю их встречу он впервые держит спину ровно, а глаза не уводит в сторону. То самое мучающее все лето напряжение внезапно исчезает и давление в груди ослабевает. — Я нуждался в этом в июне особенно, когда умер Пабло, но вместо этого мне пришлось отдалиться. Я не был на его похоронах, потому что держать лицо перед людьми, которые не должны были знать… У меня никогда не получается. — Ты злишься на него? — На кого из них? — На обоих. Стрелка часов на стене движется к концу их сессии, заставляя ускориться в мыслительном процессе. — На Пабло, наверное, нет. Глупо злиться на того, кто умер. Что касается второго, то не знаю. Злость требует огромного количества энергии, а я ее всю потратил. — Это усталость, не прощение. — Вероятно. За окном Ньюарк продолжает жить своей жизнью. Мелкие люди, медленные машины, измеримые расстояния. — В середине июля, — произносит Джулия, — ты возобновил прием кветиапина. Что изменилось? Виктор смотрит на подрагивающие руки, на кольцо на пальце. — Айзек сидел на кухне и молчал гребанные три часа. Делал вид, что мое безучастие вариант нормальности. А я смотрел на него и думал о том, что он специально приехал из Бостона, чтобы просто сидеть рядом. И, когда он уехал, оставив после себя еды на несколько дней, приготовленной его мужем, то мне показалось это достаточным поводом начать снова принимать таблетки. — Весомый повод, согласна. — Не вздумай меня хвалить. — Не буду, — в голосе легкие нотки тепла. — Август лучше? — Сплю по семь часов, ем что-то кроме кофе. И выхожу из квартиры. — Пауза. — Был на пресс-конференции в начале месяца, где Элио Пагано сделал каминг-аут перед переходом в другую команду, — делает паузу, понимая, что только что раскрыл личность второго упомянутого. К счастью, Джулия не показывает удивления. Она даже не помечает в блокноте, прекрасно понимает насколько утечка подобного рода может повлиять на ее репутацию как специалиста. — Какие твои чувства по этому поводу? — Это было хорошее решение, но просто не мое? Джулия молча кивает, сглаживая и размывая те темы, которые можно обсудить позже. Она прекрасно расставляет приоритеты и это та самая причина, по которой Виктор к ней все еще ходит. — Предсезонка, — обозначает новую точку. — Через сколько? — Через десять дней официально. По факту я уже начал. — Готов? Виктор смотрит в окно долгую секунду, а после переводит взгляд на нее. — Нет, — говорит он и потом, чуть тише, — но дальше… Джулия открывает новую страницу блокнота. — Тогда давай разберемся что именно значит твое ‘дальше’. Виктор смотрит на чистую страницу в ее блокноте. Факт того, что психиатр открыла новую страницу и не пробежала глазами по предыдущему записанному за сеанс кажется важным. — Дальше предсезонка, — говорит тверже. — Колено, то самое выбившее меня из плей офф в полном порядке, — усмехается, когда ловит на себе взгляд Джулии. — Физически я в форме. — Я не про физически. — Мне нужно вернуться на лед, — звучит проще, чем есть на самом деле. — Это единственное место, где у меня нет ощущения, что я делаю что-то неправильно. На льду все очевидно. Шайба либо в воротах, либо нет. Ты либо успел, либо нет. — А за пределами льда? Виктор смотрит на большой палец правой руки. Опускает его обратно на колено и уже даже не замечает, когда начинает это движение. — За пределами льда все диаметрально противоположно. — Расскажи про противоположное. — Джулия. — Виктор. Он выдыхает. Медленно, через нос, как учила три года назад, когда паническая атака заставала его в раздевалке перед выходом на лед. — Я провел лето в квартире. Три месяца я принимал таблетки с переменным успехом, почти не выходил, не отвечал на звонки. Это плохо. Я знаю, что это хуже чем просто плохо. Одновременно с этим,человек, с которым у меня были долгие отношения, которого я любил, умер через семнадцать минут после того как поднял кубок Стэнли. — Голос не дрожит. Виктор научился заранее говорить об этом голосом, который не дрожит. — Мне кажется три месяца на дне соразмерной реакцией. — Реакция соразмерная, — соглашается Джулия. — Но ты провел три месяца без медикаментов во время депрессивной фазы. Это не одно и то же, что горевать. — Я знаю разницу. — Тогда скажи мне, как ты себя чувствовал на самом деле. И будь честен с самим собой. За окном проплывает еще одно перистое облако. Виктор следит за тем, как тень от него скользит по крышам внизу, медленно, как будто облако тоже не торопится. — Темно, — говорит он наконец. — Не было ни страха ни боли. Просто пусто и темно, будто убрали звук и выключили свет. Ничего из того, что могло бы выдернуть из состояния, — делает паузу и закусывает внутреннюю сторону щеки. — Гелия пришла после их с Айзеком дня рождения, на котором меня не было. Она принесла кусок вишневого торта, а затем включила передачу про историю искусств и молча сидела рядом. Я смотрел в потолок и думал, что это мой финиш. Апатия к самому себе, к тем, кто старался быть ближе и программа про историю искусств. — И что случилось после? — Я уснул и сам не понял. — Это первый раз, когда ты описываешь депрессивную фазу словом 'темно'. Обычно ты говоришь 'тяжело'. Виктор поднимает на нее взгляд. — В этот раз было иначе, — произносит медленно. — Тяжело тогда, когда давит, но эти три месяца не давили, а просто лишали интереса, смысла во всем, раздражения, злости. Мне показалось, что это хуже. — Это ангедония, — говорит Джулия ровно. — Мы говорили о ней раньше, но не в таком масштабе. Я хочу скорректировать схему. Кветиапин оставим, но добавим еще один препарат после сдачи анализов. — Договор. — И я хочу видеть тебя раз в неделю. Хотя бы первый месяц предсезонки. Рот Виктора открывается и закрывается беззвучно. Внутри просыпается привычное сопротивление. Сессия раз в неделю слишком часто, это значит придется выделять время и выстраивать расписание вокруг этого, а не вокруг льда. — Раз в две недели. — Раз в неделю, Виктор. Ты пропал на три месяца. — Я писал тебе. — 'Бессонница третью ночь. Гипомания?' — это не замена сессии. Это правда и оспаривать ее неудобно. — Хорошо, — сдается. Джулия делает пометку. — Ты помянул, что злость требует энергии и ты всю потратил. Вот только прямо сейчас ты здесь. Значит что-то появилось обратно, не так ли? Виктор смотрит на нее. — Злость о другом. — Расскажи. — В июне я злился на обстоятельства и на то, что нельзя было прийти и сказать, на невозможность быть тем кем являешься. Сейчас злюсь на себя и это продуктивнее. — Не всегда. — В моем случае всегда. Злость на обстоятельства не дает развиваться, а мне движение необходимо. — Ты умеешь упаковывать деструктивное в звучащее правильно, — произносит она тихо. — Это один из твоих навыков, Виктор. Мы работаем над ним уже восемь лет. У него не находится ответа. — Злость на себя не движение, — продолжает она. — Злость на себя — это иллюзия направления. — Тогда что движение? — Ты здесь и вот это уже движение. — Ты сказала, что не будешь хвалить. — Я не говорю 'молодец'. Я говорю что ты здесь, а это не является оценкой твоих действий. — Есть кое-кто, — говорит Виктор с неуверенностью, но стойким ощущением, что сказать необходимо больше, чем наполнить легкие кислородом. — Не знаю, что между нами и, вероятно, ничего, блять. Большой палец снова тянется вверх и касается кожи там, где висела цепочка. Она невероятно горячая, что контрастирует с холодными от стресса пальцами. — Я прекрасно понимаю, что в данный момент я не могу никак повлиять на происходящее между нами. — Понимание важно. — Но понимать и не делать это два разных навыка, — произносит на выдохе Виктор. — Второй у меня очевидно хромает на две ноги. Джулия смотрит на него и впервые за сессию ее лицо смягчается, дает повод расслабить плечи и грудную клетку для комфортного дыхания. — Расскажи мне про этого человека. — Нечего рассказывать. — Виктор. — Мы почти не разговариваем, — прикусывает губу, — я отправил его номер телефона в черный список. Он написал мне в инстаграм в июне после смерти Пабло, спросил в порядке ли я, а я соврал. И это оказалось намного труднее, чем обманывать всех остальных. — Почему труднее? За окном облако проходит мимо и Ньюарк снова становится светлым, когда лучи солнца попадают на стекло. — Не знаю, — говорит он. И это правда, хотя звучит как ложь даже для него самого. — Мы не близки. Мы едва знакомы в том смысле, в котором это слово работает. Но он... — перебирает слова, однако так и не находит нужного,. — Он тот с кем невозможно быть тем, кем не являешься. Это неудобная редкость. — Неудобная почему? — Потому что мне удобнее быть тем, кем не являюсь. Джулия тщательно записывает последние сказанные слова и после принимается быстро черкать рядом, вырисовывая только ей понятную модель. — Ты написал 'да' человеку, которому труднее соврать, — повторяет она. — И больше ничего? — Он не написал снова, — его голос дрожит, срываясь на полтона. — Это правильно, потому что он и не должен был. — Но что-то не так, верно? — Иногда думаю о том каким мог быть наш диалог на самом деле, — произносит Виктор тихо и без интонации, факт, который неудобно произносить вслух. — Если бы он написал и, если бы я ответил по-другому. Звучит глупо? — Нет. — Это бессмысленно. — Это не одно и то же, — говорит Джулия. — Глупо и бессмысленно диаметрально разные вещи. Думать о человеке не глупо и это просто то, что происходит. — Она смотрит на него прямо. — Ты позволяешь себе думать о нем? — По возможности нет. — И как эта стратегия себя показала за лето? Виктор смотрит на нее и поджимает губы. — Примерно так я и думала, — произносит Джулия без торжества. — Виктор, я хочу сказать тебе кое-что, и хочу чтобы ты услышал это не как рекомендацию, а как наблюдение. Ты умеешь быть рядом с людьми, которые тебя любят и не подпускать их ни на сантиметр ближе, чем сам решил. Чанс, Гелия, Айзек волновались о тебе все лето. Они делали то, что умели и так как могли, а ты принимал это с благодарностью и абсолютной непроницаемостью. — Я не обязан быть проницаемым. — Абсолютно верно, но ты платишь за это цену, — Джулия делает паузу. — Тебе не нужно рассказывать обо всем каждому, но тебе нужен хотя бы один человек — один, не десять — которому ты можешь сказать правду. Это должен быть тот, рядом с которым невозможно быть тем, кем не являешься, — повторяет его же слова. — Это звучит как подходящее описание. — Ты говоришь о человеке, которого я едва знаю. — Я говорю о том, кого ты сам только описал как редкость. И это только твои собственные суждения, не мои. — Он не знает о диагнозе, Пабло, ни о чем из моей жизни. — Пока не знает. — Джулия… — Я не говорю выйти из моего кабинета и позвонить ему. Я говорю: найди человека, которому можно сказать правду. Не нужно всю сразу, начни с малого, — она смотрит на него. — Айзек молчал рядом с тобой три часа. Может быть дело не в том, что он не способен услышать, а в том, что ты не даешь этой возможности? — Айзек другое. — Почему? — Потому что с Айзеком у меня нет... — он останавливается. — Нам нечего терять. — Значит с этим человеком есть, — произносит она тихо. Виктор не отвечает и смотрит как за окном Ньюарк блестит в позднем тяжелом, почти горчичном августовском свете, который говорит лишь о том. что лето сдается. Сезон заканчивается, позволяя начать умирать старому. — Я не прошу тебя рисковать, — говорит Джулия. — Я прошу перестать прятаться от людей которые, судя по всему, выдержали бы правду. Подумай об этом. — Подумаю, — говорит он. И это не отказ, что само по себе уже что-то.• 🏒 •
3 сентября За день до пресс-конференция служба НХЛ отправляет схему рассадки, файл с именами всех присутствующих и порядком вопросов с примерным временем на каждый из ответов. Та самая банальность, которая дает ему чувство контроля над собственной жизнью. Вот только пульс учащается с каждой новой строкой имен, среди которых все еще не видит того самого. Роберт Фламель — Виктор Ладимит — Марк Элиас. Моргает, пытаясь понять реальность или плод воображения. Разумеется они бы пересеклись, но факт того, что их посадили за одну панель… слишком резкое столкновение с реальностью. — Ладно, — произносит в тишину и откидывается на подушки, разбросанные в хаотичном порядке. Сон рваный. Виктор просыпается несколько раз за ночь в холодном поту, а затем не замечает как проваливается обратно в мерзкий сон, где Пабло обвиняет того в своей смерти. Утром, лишенный сил на пробежку, он все списывает все на начало предсезонки. Голова не понимает, что пора вернуться в режим, а тело приятно ноет от физической нагрузки. Да еще не в том виде, который требует старт сезона, но уже больше чем за все время с момента травмы в апреле. И рука вносит в планы на неделю еще три тренировки, которых раньше не было. Тело в двадцать семь после депрессии выглядит не самым лучшим образом, несмотря на относительно приличную форму во время игр. На конференцию в отель приезжает заранее, просто чтобы подготовиться. Обычно так себя не ведет, появляясь ровно минута в минуту, вызывая вокруг себя лишний ажиотаж со стороны пресс-службы. Ему нравится наблюдать за тем, как Айвин О’брайн хмурит брови и закатывает глаза, общаясь с представителями других команд, а он своим появлением выдергивает ту и заставляет начать работать в полной мере. Сегодня на помощь ей не приходит, потому что в Нью-Джерси перешел из команды Лас-Вегаса ее муж на позицию вратаря. Собственно благодаря ему Чанс и возвращается к привычной игре на льду в качестве полузащитника. Виктор хватает бутылку с водой и устраивается около окна, недалеко от общей массы. — Шимус, — высокий широкоплечий мужчина протягивает руку с улыбкой, когда подходит в компании Айвин. — Виктор, — мягко улыбается и жмет руку, отмечая крепкое рукопожатие и россыпь звезд на руке, нарисованных серебряным маркером. — Дети? Лицо Шимуса в то же мгновение меняется, превращаясь в совершенно довольное, словно только что стал свидетелем невероятного везения. — Мелкая, ей 7 в этом году. Она изрисовала абсолютно все в нашем доме, Айвин даже не пытается бороться с этим, — голубые глаза светятся. Что касается Виктора, то… он испытывает стыд. Как можно было не знать про дочь пресс-секретаря команды? Дебил. И следующие минут десять Виктор лишь кивает на каждое слово Шимуса, который излучает такое невероятное количество положительной энергии, что, кажется, умудряется передать часть и ему. Полная противоположность Чансу. За их динамикой на льду уже хочется наблюдать с особым пристрастием. Зато этот парень точно понравится их тренеру Кеннету, который собирает игроков в Нью-Джерси словно покемонов. Усмехается собственным мыслям. Шимус рассказывает про велосипед и картину пальцами, когда Айвин вырывает из его рук черничный маффин и буквально тянет за собой. — Ты обязан подойти к Блишвику и Кеннету! Обязан, — последнее произносит по слогам. — О, Виктор, я так рада тебя снова видеть. Смотрел список вопросов? Я попыталась отселить все про травму и состояние, ну и личные вопросы, но сам понимаешь не всемогущая! — Всемогущая! Айвин аккуратно шлепает мужа по руке, который тянется забрать маффин. — Прости, мы еще увидимся. И ты мне будешь нужен позже для ролика на аккаунт, — машет рукой и удаляется в компании Шимуса. Они вместе невероятно шумные. Ровно такие, что с ними можно спокойно оставаться персонажем второго плана и не вмешиваться. Между тем конференц-зал заполняется. А Виктор устремляется взгляд на улицу, где асфальт Нью-Йорка блестит после дождя. Прохожие спешат по своим делам, ловко обходя лужи. И в поле зрения попадает каждый, кто входит в здание. Бо Фламель заходит за пятнадцать минут до начала. И Виктор старается не повернуться в ту же секунду, а когда проходит достаточное, по его мнению, время, то замечает насколько Бо загорелый. Не тот пресловутый бледный загар, которым сам Виктор не удостоен этим летом, а настоящий неровный с белой полосой от кепки у линии волос. Идет с той ленью в шаге, которая всегда выглядит так будто ему некуда торопиться. Берет воду со стола, перекладывая из руки в руку и окидывает зал. Они встречаются взглядами. В желудке подозрительно медленно начинает зарождаться трепет, от которого импульс передается к телу. Иного объяснения почему Виктор первым делает шаг навстречу нет. — Бо, — он протягивает руку с легкой улыбкой, которую не удается скрыть. — Рад встрече. — Виктор, — рукопожатие крепкое, а подушечка большого пальца мажет по костяшке на запястье. — Как лето? Вопрос пролетает мимо, потому что с губ слетает: — Выглядишь отдохнувшим. Бо смотрит на него секунду, что-то отмечая про себя. — Тебе бы тоже не помешало отдохнуть на юге. Солнце там бесплатное. — В отличии от? — От всего остального, — усмехается и отпускает руку. Уголок рта зависает сверху, благодаря чему сразу становится тепло, как от настоящей усмешки, в которой нет места наигранности или издевки. Карие глаза сканируют, останавливаясь на коленях. И Виктор видит, как Бо сглатывает, прежде чем интересуется о состоянии колена. Скажи правду. — Полный порядок, — разумеется, Виктор врет. — Можно не проверять список моих травм. — Я не проверял список травм. — Ты проверял список травм. Фламель открывает рот и тут же закрывает. Смотрит на него с тем прямым, чуть прищуренным выражением которым, Виктор подозревает, он смотрит на большинство людей прежде чем решить стоят ли они его времени. — Ладно, — говорит Фламель. — Проверял. — И каков вердикт? — В порядке. Виктор переводит взгляд на зал, так как в груди становится неуместно тепло. — Мы сидим вместе, — говорит в воздух. — Ты, я и Элиас из Монреаля. — Элиас? Марк который? — Бо открывает бутылку с водой и делает большой глоток. — Точно, ему двадцать один и пришел в лигу в ноябре на замену одного из игроков. Будет отвечать на вопросы с видом человека, которому только что сказали о существовании Санты. — Вы знакомы? — Я знаю всех, — говорит Виктор с той ровной интонацией, которую легко считать как хвастовство. И судя по реакции Бо, он готов закрыть глаза на подобное. — Профессиональная деформация. — У нас есть Элиас Маркс. Было бы ахуенно играй тот не за Монреаль, а… — За Нью-Джерси, да. Виктор выдерживает взгляд Бо спокойно, несмотря на трепещущее чувство внутри. Что-то в Фламеле изменилось за лето или стало заметнее без контекста плей-офф вокруг — он выглядит отдохнувшим, довольным в той мере, в которой не раздражает. — Ладимит, — подзывают от камер. — Три минуты. — Иду. Смотрит на Бо. — Марку не раскрывай секрет Санты, — говорит он и усмехается. По дороге к столу кивков здоровается с парой человек и после садится на свое место, согласно поставленной табличке. С противоположной стороны уже сидит Элиас, откинувшись на спинку стула, скрестив руки на груди. На его лице несколько неловкая улыбка. Виктор чувствует как Бо оказывается между ними раньше чем видит. Ему почему-то хочется быть дружелюбным с Элиасом, а потому наклоняется через Фламеля: — Первый медиа день? — Второй, — Марк потирает запястье, а затем принимается поправлять манжет. — Выглядишь, будто первый. — Виктор, — негромко произносит Фламель слева с интонацией,в которой чувствуется предупреждение остановиться. Смешной. — Это комплимент, — говорит Виктор, не поворачивая головы. — Во второй раз еще есть волнение, какой-то азарт от происходящего, а потом ничего не остается. Элиас чуть наклоняет голову и смотрит на него пару секунд пока очевидно не выбирает не обижаться. Правильное решение. Пресс-служба отсчитывает до трех. Слева чувствуется тепло от плеча Фламеля, а до слуха доносится шипящий звук открывающейся бутылки. — Слушай, — говорит Виктор шепотом, но лицо уже смотрит в камеру и на нем то самое привычное для прессы лицо. — У меня тут вопрос. — М, — отзывается Бо. — Твоя фамилия Фламель, — делает аккуратную паузу. — Ты когда-нибудь думал, что она созвучна с фамилией алхимика, который так и не смог? Тишина. — Николас Фламель, — добавляет он. — Средневековый алхимик целью жизни которого был поиск философского камня, но так и не вышло. Не твой предок? Слева раздается короткий смешок. Именно тот, который вырывается непроизвольно. И именно тот из-за которого Марка бросает на них непонимающий взгляд. — Добрый день, — произносит ведущий, а в голове мелькает мысль, что здесь хотя бы не Стейси. — Начинаем. Виктор отвечает на первый вопрос про ожидания от сезона. Говорит про команду, про предсезонку, вскользь затрагивает тему с коленом. Его слова до скрежета на зубах отрепетированные и в них нет ничего от него настоящего. И пока его голос наполняет пространство, в голове смех Бо. Вероятно, незначительная деталь. Вероятно. И после на вопросы принимается отвечать Марк Элиас. Его роль схожа с ролью Бо в прошлом сезоне, когда всем хочется больше узнать о молодых и перспективных игроках. Виктор слушает вполуха, отмечая что парень иногда переходит на французский, что выдает его тревогу. Но в целом не теряется, отвечает коротко и дарит улыбку в нужных паузах. — Бо, — ведущий переходит к следующему. — Первый сезон в статусе капитана после перехода Пагано в канадский клуб. Как принял капитанство? Виктор не поворачивает голову, контролируя каждый мускул на своем лице. Смотрит вперед и думает о том, как вспотели ладони, увидев эту информацию в официальном аккаунте Нью-Йорка. — Буква на джерси, — говорит Фламель. — И ответственность, но в основном буква. Смех в зале. Негромкий, настоящий. Виктор смотрит в камеру и думает, что Бо отлично справляется с тем, чтобы разряжать обстановку. — Пагано принял решение об уходе одновременно с каминг-аутом. Было ли это сложным для него и для команды? — Элио принял правильное для себя решение, — голос ровный, но вот его интонация закрытая. — Я уважаю его. — Вы остаетесь в хороших отношениях? — Мы в нормальных отношениях, — говорит Фламель. Ведущий делает короткую паузу, а журналисты делают пометки в телефонах. — Чанс Юэнс в этом сезоне возвращается на позицию защитника в составе Нью-Джерси после сезона на воротах. — Чанс на защите — это то, чем он является, — инициативу берет на себя Бо. — В воротах он был хорош, но его место в защите. На периферии мелькает мысль о том как точно описывает тот игроков. Фламель говорит о соперниках без украшений, с той прямотой которая либо обижает либо подкупает, третьего нет. — Виктор. — Да, — отзывается он. — Этот сезон первый после гибели Пабло Блуберри. Как ты себя чувствуешь, когда он вот-вот начнется? Зал становится тише. Виктор знал, что этот вопрос будет. Знал и прокручивал больше сотни ответов на вопрос пока не пришел к тому самому нейтральному, достаточно человечному, чтобы удовлетворить интерес. А еще слова ровно такие, которые точно не вызовут волну нового обсуждения связи с Пабло. Его нога аккуратно двигается вбок под столом и он едва не дергается, когда сталкивает с ногой Бо под столом. Это явно не случайно. Не случайно, потому что Фламель не убирает, а просто останавливается. Голень к голени, без давления, как точка в конце предложения, которое никто не произносил вслух. И еще никогда внутри не было столько благодарности к плотно закрытой тканью нижней части стола. Взгляд голубых и практически прозрачных из-за яркого освещения глаз устремляется в камеру, желая донести мысль не только до среднестатического болельщика, но и до Поль и даже до Сейдж, с которой ему пришлось столкнуться летом вновь. — Пабло был выдающимся игроком, — говорит он. — И выдающимся человеком. Первый сезон без него будет другим не только для меня, но и для лиги. Для всех кто его видел на льду, — делает короткий вдох. — Лучшее, что я могу сделать — играть так, чтобы в этом был смысл. Он бы понял такую формулировку. Тишина секунду. Нога Фламеля остается на прежнем месте и Виктор не двигается. Под столом, невидимо для камер, для Элиаса, для зала — просто две точки соприкосновения и достаточно давления, чтобы было намеренным. Виктор думает про Джулию. Про чистую страницу блокнота. Потом перестает думать и отвечает на следующий вопрос про предсезонные сборы. Нога Фламеля убирается примерно через минуту. Именно тогда, когда Виктор перестает в ней нуждаться так остро. — Последний вопрос для всех троих. Одно слово — каким будет этот сезон? — Голодным, — произносит Марк с ухмылкой на лице, что говорит о приобретенной уверенности. — Захватывающим, — говорит Фламель. Виктор смотрит в толпу: — Началом.• 🏒 •
Пресс-служба разгоняет всех за пятнадцать минут, в которые Виктор успевает оставить подпись на мерче Нью-Джерси и НХЛ, пожать несколько рук и даже ответить на короткий блиц-опрос у камеры. Ничего личного, никаких комментариев о травме колена, кроме тех, которые были сделаны лигой официально, а также никаких упоминаний Пабло или Элио. Просто и сухо, так как того и требуется от хорошего игрока, вернувшегося в новый сезон после травмы. Виктор замечает краем глаза, что Бо все еще стоит с телефоном в руке в то время как большая часть игроков, включая Элиаса и Шимуса уже растворились. И, когда Ладимит прощается с журналистом представителем одного из спортивных каналов и двигается прямо к Фламелю. — Виктор, — произносит по слогам и смотрит с легким блеском в глазах. Это заставляет задуматься пил ли тот воду, а не что-то покрепче. — Николас Фламель, — говорит он, — по некоторым источникам все-таки нашел Философский камень. Ему нужна ровно секунда. чтобы прогрузиться и сообразить о чем речь. — По некоторым источникам, — повторяет он. — По самым авторитетным. — И где он сейчас? — Очевидно, — Бо пожимает плечами и произносит с той интонацией, излагаемой общеизвестный факт, — в Нью-Йорке. В груди снова разливается неуместное тепло, но на этот раз Виктор позволяет тому расплыться. Даже не пытается отогнать ненужные мысли. — Ты на машине? — спрашивает он. — Такси. — Я остановился здесь, в отеле, — говорит быстро Виктор. — Поднимемся. Бо щурится, явно оценивая и очевидно уже приняв решение, но давая самому себе время на отступление в последний момент. Вот только Виктор сомневается, что тот передумает. — Окей, — соглашается Фламель и облизывает нижнюю губу, отчего во рту пересыхает. Они идут к лифту в полной тишине, пока центральный нападающий Нью-Йорка пишет сообщение в телефоне. В холле отеля пару постояльцев у стойки регистрации, музыка фоном и холодный после улицы кондиционированный воздух. Лифт открывается сразу и их плечи почти касаются, когда они заходят. Виктор нажимает девятый этаж. Двери закрываются. Движение на нужный этаж сопровождается тяжелым дыханием Бо, которое раньше Виктор не замечал и сейчас с целью отвлечься смотрит на меняющиеся цифры над дверью. Фламель стоит рядом, и Виктор боковым зрением видит как тот смотрит туда же — на цифры, на их медленное движение. Второй. Третий. Четвертый. На девятом двери открываются. Виктор выходит первым и оборачивается. Рука Бо инстинктивно придерживает дверь, а на лице то самое прямое и несколько ленивое выражение лица. То, которое Ладимит видит больше тысячи раз на видео во всех социальных сетях, то от которого в паху все напрягается. К черту. Пальцы Виктора оказываются на загорелом запястье Бо и он тянет его за собой. Фламель смотрит на него сверху вниз — он чуть выше, Виктор давно это знает, это один из тех фактов которые откладываются и живут где-то в голове без конкретной причины. — Восемь минут, — говорит Виктор тихо. — Че? — В июне. Ты написал и я ответил через восемь минут. — Помню. — Мне не стоило отвечать. — Хуй его знает, Виктор, — имя по слогам. Виктор делает шаг в сторону своего номера, убедившись, что на этаже кроме них никого, направляется к комнате с четырехзначным номером. В номере они погружаются в желтоватый от уличного фонаря свет. Тени размазываются по стенам, прыгают по книге и скетчубуку на прикроватной тумбочке, очерчивая силуэты беспорядка Виктора. Рядом с кроватью открытый чемодан с разбросанными вещами и обувью в перемешку. Ни намека на аккуратность и Виктор уверен, что Фламель закатит глаза от подобной картины. Почему-то ему так кажется. Он оборачивается. Бо упирается лопатками о дверь и внимательно смотрит, словно пытается запомнить в деталях происходящее. В полосе света с улицы его лицо наполовину в тени. Четкая линия скул, усы аккуратной полоской, родинка на подбородке. Ее не видно, но Виктор знает, что она там. Пальцы зудят от желания прикоснуться, провести по шероховатой коже и соединить маленькие точки между собой, вырисовывая только ему известную фигуру. Совсем как тогда… Сглатывает. Виктор подходит к нему в пару шагов, прихрамывая от усталости за день, и обхватывает скулы ладонями и прислоняется к его губам. Те настолько невероятны на ощупь после долгой разлуки, что внизу живота образуется нега. И пусть тот отвечает не сразу, но когда его рот открывается навстречу, то Виктор тянется глубже. Это именно это ему сейчас нужно. Руки Бо находят талию Виктора и сжимают, притягивают к себе так что между ними не остается воздуха. Виктор чувствует как тот медленно и с давлением проводит ладонями вверх по его спине. Что-то в этом жадном и внимательном движении заставляет задержать дыхание. Он позволяет сжать кожу сильнее, а языком провести по зубам, прежде чем его нижняя губа оказывается оттянутой и прикушенной. Следом Виктор тянет за собой в глубь комнаты. Туда, где полоски света делают лицо Бо отчетливее, а его руки на собственном теле перестают казаться плодом воображения. И первой слетает рубашка Ладимита, которую он расстегивает и бросает куда-то позади себя. Ладони Бо тут же оказываются на голой грудной клетки, большие пальцы ведут по выступающим ребрам к низу живота. Каждое прикосновение медленной и ощутимое физически, потому что он надавливает, сжимает кожу и обжигает кожу на шее Виктора дыханием. Рубашка Бо оказывается на полу. Под руками Ладимита широкие плечи, тепло кожи, и, когда он проводит ладонями по его груди, то не может сдержать стон. Это настолько правильно, что чувствуется таковым на физическом уровне. Виктор прогибается в пояснице ровно в тот момент, когда пальцы Бо оказываются на шее и притягивают к себе для жадного поцелуя. В нем весь голод, который в начале вечера Виктор принял за нечто другое, связанное в предвкушением сезона. Но сейчас, плавясь под крепкими рельефными руками, глупо отрицать очевидное. И, если он ошибается, то лучше так тому и быть. Губы Бо мягкие, горячие, требовательные к ответной реакции. Его руки скользят по спине, бокам, бедрам и на каждом участке кожи задерживаются, сжимая и притягивая еще ближе, давая ощутить возбуждение. Их дыхание рваное, а стоны приглушенные из-за сбивающего ритма поцелуев, где каждый пытается перехватить инициативу. В голове штиль. Тотальная тишина, в которой Виктор толкает Бо на кровать позади и оказывается на нем. Руки Фламеля сразу же сжимают бедра, тянут вниз на себя. Пальцы впиваются, оставляя красные следы даже сквозь ткань брюк. Виктор опускается и целует его — с весом, с нажимом, смещается вниз по шее, по ключице, и Фламель под ним двигается, запрокидывает голову, пальцы на бедрах Виктора сжимаются сильнее. На его коже останутся следы. Виктор это знает и не двигается. Ему хочется видеть подтверждение этой ночи на следующие утро, а лучше каждый день до их первой игры. Еще никогда не хотелось ничего так сильно. Это абсолютно иррационально, но правильно на другом уровне. Именно потому он поднимается и быстро расстегивает собственные брюки, кусая губу от того, что ткань задевает налившийся от возбуждения член. Он старается аккуратно перекатится на бок и вытащить из косметички смазку и презерватив так, чтобы попутно удалось стянуть с себя остатки одежды. Бо издает тихий смешок, наблюдая за картиной, а после ощутимо шлепает по голой коже на заднице и сжимает. Когда же ему удается и он возвращается обратно, то Фламель уже без брюк и белья. И увести взгляд от стоящего и дергающегося от желания члена попросту не удается, Виктор пытается не смотреть на тот, как на самый лучший шоколадный десерт в мире, но бесполезно. Он проводит языком по нижней губе, думая лишь о том как сильно хочет провести языком по каждой выступающей вене, ощутить тяжесть члена на своем языке. В желудке все дрожит, а лицо заливает краской. Он пальцами проводит по полосе от загара ниже тазо-бедренных костей и косых мышц, смотрит ровно столько на тело сколько требуется для полного запоминания. И только после кладет на них руки и сдавливает не с той силой, с которой делает это Бо по отношению к нему, не так собственнически, но намного увереннее чем раньше. Старается запомнить ощущения на физическом уровне. На те ночи, которые будут после и на случай того, что подобного больше не повторится. Виктор наклоняется к его шее, оставляет легкие влажные мазки на коже, прикусывает ту на ключице и под рваные тихие звуки Бо спускается ниже. Ведет языком вокруг бусин сосков, цепляясь зубами, когда Фламель особенно сильно сжимает его ягодицу в руке. Блядство. Виктор целует ребра, втягивая кожу и оставляя алые следы идентичные тем, что покрывают его тело, а после выпрямляется и вкладывает в руку Бо смазку. Они встречаются взглядом и хватает одного легкого кивка. То понимание, к которому некоторым приходилось идти годами и сдаться не дойдя. То, которое появляется между ними с первой встречи и от того пугает. Фламель меняется с ним местами, переворачивая спиной к себе и кладя подушку под него. И Виктор вздрагивает, когда губы Бо опускаются на его позвоночник, оставляют легкие поцелуи-бабочки до самой поясницы. Он проводит ладонями по его спине, бокам, сжимает крепко, с тем жадным и конкретным давлением бедра и Виктор опускает голову ниже. Прогибается настолько, что вспотевший лоб оказывается на скрещенных руках. Ладонь Бо останавливается на пояснице и замирает, словно оставляет свой след, тепло. И тогда из искусанных губ Виктора вырывается хриплый вздох, словно впервые за все время с июня позволяет себе это сделать. Когда же большой палец Фламеля начинает круговое движение по кольцу мышц, то Виктор закрывает глаза. Он отдается тому медленному и внимательному ощущению движения, как будто тот не имеет права ошибиться. Пальцы другой руки проходят по спине, вдоль позвоночника с нажимом и возвращаются обратно, запоминают. Виктору хочется верить в то, что те запоминают. Его собственное тело медленно дюйм за дюймом накапливает тепло, позволяя ему проникнуть в самую суть, дотронуться до бьющегося в бешенном ритме сердца. И он дает ощущениям остаться там. Когда Фламель меняет темп и прижимается ближе, то Виктор невольно сжимает пальцы в простыню. Не от боли, а от того, насколько это ощущается правильно. Слишком правильно, чтобы анализировать. И позже, когда пальцев становится на один больше, то ладонь на пояснице никуда не девается. Она служит якорем, не позволяющим отдаться потоку мыслей. Верхние зубы прокусывают кожу губы, когда Бо останавливается на долю секунду и заменяет пальцы на член. Виктор подается назад и только тогда Фламель начинает двигаться. Сначала его движения настолько медленные, что раздражает. Он растягивает каждый толчок, позволяя импульсу пройти вдоль всего тела и вырваться наружу протяжными стонами в такт. Пальцы Бо скользят по спине, перемещаются на бока и сжимают, оставляя после себя россыпь из синяков, которые тут же гладит. Его движения хаотичные, словно он не может определиться где именно стоит оставить руки, чтобы их тела оказались достаточно близко. Каждое его прикосновения загорается отдельной точкой на коже. И когда ощущение пальцев становится сильнее, то ритм толчков становится более плотным и быстрым. Кровать тихо двигается в такт, дыхание сбивается, и Виктор уже не пытается его выровнять лишь изредка вздрагивает, когда Фламель дышит громче нормального так, словно задыхается. Бо останавливается и обхватывает Виктора за талию, не забыв задеть пальцами сочащуюся преэякулятом головку члена, прижимает к себе крепче, и Виктор не сдерживает короткий глухой звук в собственные руки. Его предплечья влажные от слюны, но не настолько насколько наволочка подушки, о которую он трется в попытке получить большее удовольствие. Темнота за закрытыми веками становится плотной. В голове лишь ритм, давление, руки, которые держат так, будто не имеют права отпустить. Виктор разжимает пальцы на простыне и отпускает последнюю попытку контроля. Впервые не думает о том, что будет после и будет ли вообще. Концентрируется на руках Бо на бедрах, на том как тот прижимается влажной от пота грудью к его спине, а дыхание сбивается у шее, там где раньше висела подвеска. И, кажется, Фламель замечает ее отсутствие и от того становится резче. Он сжимает его так, что становится больно, и от этого Виктор сильнее подается навстречу, потому что хочется, чтобы не осталось ни одного места, где они не соприкасаются. Напряжение нарастает резко и внезапно. Бо сдавливает его бедра до побелевших пальцев, прижимает к себе и замирает на секунду, тяжело дыша в спину. Виктор зажмуривается, утыкается лицом в руки и просто дышит, кончая следом и пачкая подушку под собой молочной спермой. Пальцы Фламеля едва двигаются следующие секунд двадцать, будто он не уверен, что можно отпустить. И Бо острожно ведет рукой по бедру, спускаясь к тому самому колену, травма которого вывела Виктора из игры в прошлом сезоне. Его шершавые пальцы гладят шрамы легким круговым движением. Неуверенно. Словно проверяя границу, которую Виктор позволяет перейти в эти минуты. Через какое-то время матрас тихо прогибается, а их плечи соприкасаются. Голые руки лежат близко, но не касаются. Они просто лежат рядом, тяжело дышат и не произносят ни слова, делают вид, что этого достаточно. Виктор краем глаза замечает как часто вздымается грудь Бо вся покрытая засосами, а после переводит взгляд на потолок. Внутри спокойно. За окном Нью-Йорк не замолкает: машины, голоса внизу, далекая сирена. Рядом дыхание Фламеля постепенно выравнивается. Виктор лежит и просто смотрит в потолок. Потом встает и идет в душ, не приглашая Бо с собой, оставляя выбор. Поток воды обжигающий, но расслабляющий и не дающий появиться ноющей боли в пояснице. Виктор стоит в душе дольше нужного и и ни о чем не думает. Это редкость, которую принимает без вопросов. Когда выходит с полотенцем намотанным на бедрах и едва скрывающем россыпь наливающихся засосов, то отмечает насколько в комнате тихо. Виктор стоит в дверях ванной секунду. Покрывало смято, подушка сдвинута. Он подходит к кровати и садится на самый край, на то сторону, где лежал Бо ранее. Пальцы сами тянутся к телефону на тумбочке. Мысли о том, чтобы проверить уведомления не появляется ни разу за вечер. И, когда свет от экрана ударяет в глаза, то он морщится и смахивает уведомления о сообщениях от Чанса, в которых тот просит перезвонить позже, а еще ему пишет Шимус и Лич. Виктор открывает инстаграм без конкретной мысли и в запросах на подписку одобряет запрос от @bananflambe, кидая свой собственный в ответ. А после открывает контакты, находит заблокированный номер и разблокирует. Смотрит на пустой чат, прежде чем набрать дрожащей рукой. Я: мы даже не говорили.
