11. глава, в которой Бо дважды отвечает, а Виктор спрашивает
19 мая 2026 г., 22:28
Примечания:
Виктор спрашивает разрешения дважды. Оба раза Бо отвечает правильно.
Halfway to Hell - Eliot Summer
• 🏒 •
— … и-и-и гол! Да! Это еще одна отличная связка Юэнс-Ладимит за первый период. Чанс оказывается рядом за считанные секунды, а следом они с Виктором обмениваются короткими объятиями. Играть в старой связке невероятно комфортно, благодаря чему Нью-Джерси удается вести со счетом 2:1. — Красиво, — говорит Чанс в ухо и хлопает по плечу перчаткой. Виктор кивает, уже разворачиваясь к центру. Сейчас нет времени прочувствовать момент полностью, так как это первая игра после возвращения на лед и после публикации разбирательства по допинговому скандалу в финале кубка Стэнли. Ладимит здесь ради хорошей игры, той, которую может показать в связке с Чансом. И играть с ним рядом снова уникально, приятно до дрожи и это крайне опасная мысль в середине первого периода. Особенно с учетом того, что на коньках снова оказался тот злосчастный порванный шнурок с прошлого сезона. — Допустим, — бросает с усмешкой в никуда и едет к точке вброса. Клюшка в руке ощущается приятной тяжестью, той которую хочется сбросить ради прилива адреналина помогающего играть лучше. Показать себя способным на игру, тем игроком, которого не захочется обменять. Тем, кому подняли зарплату не просто так. Клуб прекрасно знает это. Виктору осталось доказать лишь самому себе. Рев трибун за бортом невероятен. Поддержка стандартная для первой домашней игры сезона, когда даже самые унылые болельщики приходят заряженными и готовыми верить в лучшее. Виктор не разделяет эту точку зрения. Верить в лучшее — значит рассчитывать на то, чего может никогда не произойти. Лучше работать с тем что есть. Сейчас перед ним лед, шайба и Нью-Йорк Рейнджерс. Есть еще кое-кто. — …возвращение Чанселлора Юэнса на позицию защитника стало одной из главных историй межсезонья, Марти. Напомним: в прошлом сезоне капитан Нью-Джерси провел весь год в воротах после травмы основного голкипера. Никто особо не верил, что это сработает, но Юэнс показал себя с лучшей стороны. Доказал, что может сработать в любых условиях! — Джим, у него двенадцать сейвов и ноль пропущенных в регулярное время. Статистика, которой позавидовали бы профессиональные вратари. И это при том что Юэнс — защитник до мозга костей. Его читаемость на льду, его позиционирование… Он буквально видит каждую атаку изнутри, чует ее. — Что же теперь он снова там, откуда начинал и рядом с ним по-прежнему Ладимит. — И это уже история, Джим. В апреле мы все стали свидетелями противной травмы колена, столкнулись с неопределенностью и упущенным сезоном. Да и слухи вокруг смена клубы при продолжающихся неудачах Виктора в прошлом сезоне словно не оставляли нам выбора, но вот он здесь! Ладимит показывает себя лучше прежнего — второй гол за двадцать минут. До Виктора голоса комментаторов доносятся сплошным потоком пока он меняется. Ему требуется быть в контексте, но куда важнее выпадать из него быстрее чем слова начнут оседать, обретать смысл и форму. Это не первый его сезон и даже не первое возвращение. Просто первый раз когда… Стоп. Лич с шайбой у борта, а Виктор оказывается там ровно за две секунды до передачи. Привычная математика тела, та в которой не нужно думать, ту которую тренер Кеннет заставил довести до автоматизма и перестать думать. Свести все к игре, к скольжению по льду на высокой скорости, к тому, что приносит положительные эмоции. — …и немного о происходящем за пределами льда. Расследование НХЛ по делу Блуберри официально закрыто на прошлой неделе. Три игрока Монреаля дисквалифицированы на следующий сезон, кубок остался у Монреаля. — Решение спорное. — Очень спорное, Марти. Особенно из-за того, что сам Блуберри уже не может ни подтвердить ни опровергнуть ничего. И это делает всю историю особенно… некомфортной? — Вопросов больше чем ответов. Звон в ушах становится громче. Виктор бьет клюшкой по льду пару раз, возвращая себя в игру. Показывая, кому принадлежит над телом контроль на самом деле. Ебучий новый антидепрессант. Закусывает щеку с внутренней стороны. Пабло поднял Кубок в двадцать три сорок один. Сейчас он на льду и Нью-Джерси ведет со счетом 2:1. Шайба переходит к нему раньше чем просчитал. Виктор принимает на крюк, одно движение корпусом и попадает в зону атаки. Вернон Сигрейв перекрывает правый угол, оставляя просвет слева. Штанга. — Блять! Он едет к скамейке на смену, и тренер Габриэль Кеннет смотрит на него с тем выражением, которое технически является нейтральным, но Виктор за три сезона научился читать. Это выражение говорит: ‘Обсудим позже, работай.’ — Нормально, — бросает Виктор, садясь на скамейку раньше, чем Габриэль успевает открыть рот и отпустить хоть один комментарий. Не важно поддерживающий или указывающий на косяк. — Пусть, — соглашается Кеннет и разворачивается к борту. В его рту оказывается еще одна пластинка жвачки, а пустая пачка летит под ноги ровно в тот момент, когда на экране показывают довольное лицо тренера Блишвика. Второй период начинается с удаления Макса. И это самое предсказуемое удаление, потому что МакБрайд начал создавать проблемы еще в конце прошлого сезона. И ровно в тот момент, когда они наименее уместны. Виктор просто благодарит вселенную за то, что не является капитаном и не обязан эти проблемы решать публично. У Чанса получается лучше находить общий язык (игнорировать). Нью-Йорк выходит в большинство. Виктор встает у борта и смотрит, сжимая в руке именную красную бутылку с Нью-Джерси Девилз. Фламель на льду. И это занимает свое место в голове рядом со счетом на табло и временем до конца периода. Рядом с последним голосовым, в котором тот заливисто и жутко заразительно ржет над своим же отправленным видео с таксами. Бо ведет шайбу вдоль синей линии с характерной напускной ленью в движениях. Виктор прекрасно знает, что это его манера, потому что просмотрел больше чем необходимо для анализа соперника. Настолько много, чтобы понять: Фламель всегда знает, где будет шайба быстрее чем она там окажется. И делает все, чтобы не показать раньше времени свою осведомленность. Словно не хочет казаться способным стратегически читать игру, оставляя себе роль любимчика фортуны. Вернон отдает передачу, а Бо разгоняется. И Макс, который должен сейчас сидеть в штрафном боксе и думать о жизни, вместо этого оказывается у борта за секунду до того, как к тому же месту подлетает Фламель с шайбой. Виктор не успевает среагировать. Раздается оглушительный удар и следом треск бьющегося стекла. Бо падает за борт с характерным звуком, который слышен даже сквозь рев трибун. Свисток. Бутылка с водой выскальзывает из рук, падая на пол и звук от удара растворяется в голосах вокруг. Виктор смотрит на место где секунду назад был Бо. Потом на Макса, который едет обратно к скамейке с довольным видом, и зубы сжимаются до боли в челюсти. Не сейчас. Взгляд возвращается за разбитый борт, где уже оказывается кто-то из персонала Нью-Йорка. Подъезжают судьи. Тренер Блишвик у бортика, лицо непроницаемое как всегда, только плечи чуть жестче нормального. — Виктор, — Чанс рядом, но не дотрагивается. Судя по голосу он тоже не ожидал подобного поворота. Никто блять не ожидал. Что с лапой?! Пальцы мелко дрожат, а глаза впиваются в силуэт напротив. Бо поднимается сам. Медленно, с той осторожностью с которой поднимаются когда еще не знают, что именно болит и болит ли вообще. То самое чувство, когда тупо не успеваешь осознать происходящее и болевой шок не дает этого сделать. Сначала на борту оказывается одна рука, потом вторая. И, когда Фламель встает, то Элайджа Маркс из его команды уже рядом, и Айзек Хайнс общается с судьей с таким выражением, которое явно не является дипломатическим. Виктор смотрит за тем, как Макс МакБрайд получает удаление до конца периода и штраф за опасную игру. Где-то на трибунах реакция делится пополам. Виктор слышит это как отдельный, параллельный шум. Бо медленно едет к скамейке Нью-Йорка. Правое плечо чуть ниже левого. — Ладимит, — голос Кеннета, — ты где? — Здесь, — голос хрипит, а Виктор моргает. — Выход через двадцать секунд. — Принято. Он сверлит взглядом Бо у скамейки, который разговаривает с врачом команды и отрицательно мотает головой. Знакомый жест. Отказывается от носилок, отказывается от помощи, делает вид что все нормально. И от этого в горле застревает комок. — Ладимит. — Да, — выезжает на лед. Следующие восемь минут у Нью-Джерси большинство два к одному. Макс в штрафном боксе, потом добавляется Хайнс за разговоры с судьей. Это должен быть лучший отрезок периода. Виктор делает три броска, но ни один не попадает нужной цели. Чанс смотрит на него с той сдержанной обеспокоенностью, которую умеет прятать лучше всех в команде, но Виктор все равно видит. Счет остается 3:1. Виктор выезжает на вброс в зону Нью-Йорка. Бо стоит у точки с той расслабленной сосредоточенностью, которую Виктор за год с лишним научился считывать как сигнал опасности. Правое плечо чуть ниже левого, но только если знаешь куда смотреть и ищешь сам. В желудке по-прежнему тяжесть, а руки хочется то ли обвить вокруг талии Фламеля и убедиться, что он в порядке, то ли обвить вокруг шеи МакБрайда и задушить. Расстояние между Виктором и Бо чуть меньше метра, то самое в котором обычно ничего не происходит кроме хоккея. Бо смотрит на шайбу в руке судьи несколько мучительных секунд, а после поднимает взгляд. И Виктор, не зная зачем и не успевая это остановить, подмигивает. Одно короткое и практически незаметное движение. Фламель сглатывает и усмехается. Его глаза блестят и в них считывается то, что невозможно списать за азарт. — Отель на Пятьдесят третьей, — говорит тихо, в сторону, будто сам себе. — Четыреста двенадцатый. Судья поднимает шайбу. — Договор, — кивает и тут же устремляет взгляд вниз на точку вброса, туда где крюк клюшки сталкивается с перемотанным новой лентой крюком Бо. Виктор выигрывает вброс чисто, одним резким движением запястья, и шайба уходит назад к Личу раньше чем Бо успевает среагировать. Виктор уже разворачивается, уже едет вперед, уже думает только о следующих тридцати секундах игры. Четыреста двенадцатый. Четыре один два. В раздевалке между периодами Виктор смотрит на стену перед собой, пока изо рта тренера вылетают правильные слова про большинство и про позиционирование и про то, что второй период не результат матча. Виктор слушает, но вот только голове тихо. Плохой знак. Тот, который равносилен затишью перед бурей, намекающий о том, что в мыслях все занято не тем. Плечо Бо ниже левого на несколько градусов. Переключается на пол и принимается считать кафельные плитки. Одна, две, четыре, восемь… Трясет головой. Еще один плохой знак. Тот, о котором необходимо сообщить Джулии, написать прямо сейчас. Он даже тянется к телефону, но рядом оказывается капитан. — Виктор, — Чанс садится, выливая себе на лицо всю воду из бутылки. — Ты в порядке? — Да. — Виктор, — с нажимом, с тем самым тоном, которым проверяют врут ли, пытаются увидеть больше. — Чанс, — звучит хоть и мягче желаемого, но этого оказывается достаточным. Капитан смотрит на него секунду с прищуром, а после сдается и идет к своему шкафчику. Наверное, пишет смс Гелии. Чанс уважает чужие границы, а Виктор уважает его за это. Ценит больше всех остальных в своей жизни хоть пока и не готов озвучить. Телефон в руке не вибрирует. Он выключил уведомления перед игрой как всегда. Это один из тех ритуалов, оставшихся после порванного шнурка. Новый шнурок, новые правила. Телефон должен существовать после финального свистка. До финального свистка — только лед. Виктор закрывает глаза на пятнадцать секунд. Дышит. Правое плечо Бо ниже левого. Твиттер открывается одним нажатием на иконку.• 🏒 •
@hottwinhynes70 · 22:07 КАКОГО ХЕРА ЭТО ТОЛЬКО ЧТО БЫЛО, МАКС блять @IceInMyVeins · 22:08 он ТАК его бросил через борт??? фламель встал сам слава богу @SpittinChiclets · 22:09 МакБрайд получил удаление до конца периода + штраф. справедливо. удар был откровенно опасный @rip_ley · 22:09 подождите вы видели ладимита в тот момент @bagls · 22:10 @rip_ley я видела и не знаю что именно видела но видела @hockey_thread_account · 22:11 итак. тред потому что надо зафиксировать момент 1/ МакБрайд бьет Фламеля через борт. судьи дают двойное удаление. 2/ Фламель встает сам. плечо явно болит. идет к скамейке без посторонней помощи. @hockey_thread_account · 22:12 3/ камера ловит Ладимита в момент падения Фламеля. он стоит у борта и смотрит. бутылка падает из рук. 4/ его зовут на выход. он едет на лед и следующие восемь минут у Нью-Джерси большинство. результат — ноль. @hockey_thread_account · 22:13 5/ я не говорю что знаю что это значит. я говорю, что Виктор Ладимит не реализовал двойное большинство впервые за три сезона. и это произошло сразу после того как он смотрел на падение Фламеля за борт @caxapok_93041 · 22:14 вы ПОМЕШАНЫ. это просто неудачный отрезок у ладимита @IceInMyVeins · 22:15 @caxapok_93041 конечно просто отрезок именно поэтому он восемь минут бросал в молоко / В хоккее ‘бросать в молоко’ означает неудачный бросок, при котором шайба не попадает в цель и уходит мимо ворот. @ninja_android · 22:16 #VIII снова в трендах, потому что люди не слепые @no2nd.chance · 22:17 без комментариев. @hottwinhynes70 · 22:17 @no2nd.chance ТЫ ПРИБОЛЕЛ?! @no2nd.chance · 22:18 @hottwinhynes70 я сказал без комментариев. @bananflambe · 22:19 @no2nd.chance следующий раз объясни своему игроку что борт это блять не дверь @no2nd.chance · 22:21 @bananflambe МакБрайд принесет официальные извинения. @bananflambe · 22:21 @no2nd.chance не нужно @no2nd.chance · 22:22 @bananflambe нужно. @hockey_thread_account · 22:23 Юэнс только что написал Фламелю что МакБрайд извинится. публично. в твиттере. прямой эфир отношений двух команд продолжается @IceInMyVeins · 22:24 чанс юэнс лучший капитан лиги это не обсуждается @rip_ley · 22:25 окей но мы все еще говорим о том как ладимит стоял и смотрел да? или только я @bagls · 22:26 @rip_ley только ты и я и еще тридцать тысяч человек в этом хештеге. Бо, не вздумай отрицать мои тысячу скриншотов• 🏒 •
Финальная сирена раздается с итоговым счетом 3:2 в пользу Нью-Джерси. Виктор слышит трибуны и чувствует всем нутром насколько все происходящее правильно. Чанс сбивает его с ног раньше чем он успевает затормозить. Его захватывают в полноценное объятие, то редкое которое капитан Нью-Джерси позволяет себе только когда счет не оставляет сомнений, а вся игра складывается лучше чем он мог предположить. Лич налетает следом и Виктор смеется в чужое плечо коротко и почти удивленно, потому что смех вырывается сам по себе. От этого дерет легкие, а скулы почему-то сводит. До ужаса забытое чувство на льду. И это лишь первая победа сезона. И может его старый шнурок разорван, бывший парень мертв, а в командном штабе только что перестали обсуждать возможность обмена Виктора на кого-то перспективнее, все именно так как и должно быть. Или несколько лучше. Рукопожатия с Нью-Йорком ничем не отличаются от тысяч других рукопожатий, но Бо где-то в середине очереди и когда они встречаются, то Фламель жмет руку чуть крепче нормального и смотрит прямо с легкой улыбкой, той, которая громче любого ‘отличная игра, солнце’. В раздевалке царит тот особенный шум первой победы, в котором облегчение чувствует острее радости от победы на самой первой игре сезона. Они стали первыми победителями, совсем как в первый сезон Виктора, в тот где Нью-Джерси Девилз подняли кубок Стэнли. Ладимит излишне суеверен для этого, а потому на всякий случай привязывает кусочек старого шнурка к новому и проверяет, чтобы тот держался плотно. Шимус стаскивает с себя форму и что-то орет Личу через весь зал. Лич отвечает лениво, болтая по телефону то ли с Марой то ли с Ингой. Виктор честно даже не пытается разобраться с кем из своих девушек тот сходится в очередной раз, так как у того и вовсе полиаморные отношения. И пока на фоне включается музыка под протяжный стон и просьбу ее выключить нахер, Виктор стягивает форму и коньки. — Куда идем? — Шимус возникает рядом с Виктором с полотенцем на плечах. — У меня есть место в Атлантик-Сити, там владелец мой школьный друг и… — Хочешь продолжить балаган? — Виктор говорит с усталостью, ища в спортивной сумке флакон с лекарством. Трекер на телефоне отправил повторное уведомление и кто Ладимит вообще такой, чтобы пропускать прием препаратов, позволяющих играть результативно? — Мы выиграли первый матч и я хочу есть, — Шимус пожимает плечами. — Так алкоголь или еда? — У него жена повар, — Шимус расплывается. — Я договорился. Виктор смотрит на него секунду, коротко кивает, не давая обещаний прийти. Закидывает в рот таблетки и морщится, глотая. Экран телефона загорается от уведомлений. Он привычно смахивает верхний слой. Останавливается. Лапа: мне понравилось Два слова. Виктор смотрит на сообщение дольше нужного. Потом убирает телефон не ответив, потому что раздевалка это не место, а слова пока не находятся. Они находятся где-то между четыреста двенадцатым и тем как Бо пожал руку чуть крепче нормального. Телефон вибрирует снова. На этот раз Сейдж. Сейдж: Робин смотрел матч с планшетом и болел за Нью-джерси. не спрашивай почему. и спасибо, что свозил его тогда Уголки рта взмывают вверх. В районе груди разливается тепло, распространяясь по всему телу подобно ветвям дерева. Он пишет ей в ответ три точки, потом стирает. Я: передай ему счет 3:1 — …слышал, Виктор? — Лич откуда-то сбоку. — Ммм? — Говорю, что Макс хочет с Шимом. — Макс пусть хочет что хочет, — ровно говорит Виктор и Лич усмехается, потому что подобная позиция в отношении МакБрайда уже давно не нуждается в объяснении. Чанс сидит у своего шкафчика и смотрит в телефон. Его спина как всегда идеально прямая, но пальцы сжимают телефон с определенным нажимом, а губы поджаты. Виктор хмурится, но пока не задает вопрос. Звонок телефона Чанса разрывает пространство, заставляя того едва ли не вылететь из раздевалки. И пусть никто не обращает должного внимания, скидывая все на пресс-службу или любую другую причину, но Виктор засекает ровно три минуты отсутствия друга пока стягивает нательное белье и жадно глотает воду. Напряженное лицо Чанса выдает его за долю секунды, несмотря на то, что он успевает вернуть прежнее невозмутимое выражение по возвращению. — Ты как? — Виктор говорит достаточно тихо, чтобы их не услышал никто больше. Вот только в горле все комом от волнения, которое он не в состоянии подавить. Чанс бегло смотрит на него. — Гелия, — говорит так же тихо. — Она в больнице. Сказали, что ничего серьезного, но… — Я еду с тобой. — Нет. — Чанс. — Нет, — повторяет тот, и в голосе не упрямство, а что-то твердое и усталое одновременно. — Ты не нужен там прямо сейчас. — Мне не трудно. — Знаю, — Чанс смотрит на него. — Хоть один из нас должен провести вечер нормально, — пауза. — Иди с ребятами. Шимус ждет. — Шимус подождет. — Виктор. Это произносится с той интонацией, которая не является просьбой. Виктор знает эту интонацию. Чанс использует ее редко и именно поэтому она работает. Он смотрит на капитана. На то как тот двигается к шкафчику за ключами и курткой. — Позвони, — говорит Виктор. — Да. — Как только… — Позвоню, — Чанс останавливается на секунду и кладет руку на его плечо. — Один из нас обязан провести вечер хорошо. Будь с командой, а я буду со своей семьей. Поделим обязанности сегодня, ладно? Виктор кивает. Вот только внутри уже живет плохое предчувствие, а зубы сами находят искусанную внутреннюю сторону щеки. Когда Чанс поспешно уходит, попрощавшись с каждым из команды и пообещав угостить каждого за следующую победу, то шум в раздевалке не затихает. Шимус снова громко общается с Личом, стоя полуголым посреди раздевалки, Йен спорит с ними же насчет ресторана. Мир за пределами Чанса и Гелии существует как обычно и это правильно и одновременно жутко неудобно. Гелия в больнице. Он не знает подробностей и от того еще хуже. В голове появляются варианты один хуже другого, а ему приходится осмыслять каждый. Останавливать раскрутку событий и контролировать поток мыслей. — Едем через двадцать минут, ты с нами? — голос Шимуса совсем рядом, а запах его геля для душа с цитрусами бьет в нос резко. Гелия в надежных руках. Юэнс совершенно прав в своем указании, что хоть один из них должен провести вечер нормально. — Да, думаю да. В смысле почему бы и нет, да? — улыбается. И должно быть выглядит несколько смешно, потому что Шимус заливается натуральным смехом. Его рука задерживается в сантиметре от макушки словно спрашивая может ли и после все же треплет по волосам, раскидывая коротко стриженные по всему лбу. — Ужас, бля, — наигранно бросает Виктор, но все же улыбается. У Шимуса определенно есть потенциал. Он открывает чат с Бо и медленно набирает сообщение, облизывая губу. Я: что с плечом? Три точки появляются моментально, словно у того не с кем больше общаться. Словно за этот месяц непрерывного общения могло быть иначе. Лапа: пойдет Я: куда? Лапа: тебе в задницу Виктор смотрит на последнее сообщение. Чувствует как что-то в груди чуть отпускает — не сильно, ровно настолько, чтобы стало легче дышать. Четыреста двенадцатый. Сначала Шимус, ужин и черт возьми первая победа сезона.• 🏒 •
В Атлантик-Сити шумно ровно настолько, чтобы не дать собственным переживаниям за Гелию и Бо взять верх. Виктор физически не успевает зацепиться за паническую мысль или набрать обеспокоенное сообщение Чансу, потому что ресторан куда они приходят кипит жизнью. Это определенно точно не самое шикарное и дорогое место из всех где он был, но здесь все ощущается иначе. В зале нет ни единого пустующего столика, а малочисленные официанты перебегают от столиков к бару и на кухню, успевая перекидываться последними новостями с посетителями и комментируя сочетания заказов между собой. В нос ударяет аромат специй, запеченного мяса и фруктового алкоголя, которым Шимус угощает, кажется, каждого посетителя в честь первой победы в новой команде. И его подруга — Альма готовит самую вкусную пасту, которую невозможно найти в меню. В какой-то момент тарелки просто оказываются посередине стола с цветными яркими салфетками, а флер от ее пряных духов ударяют по рецепторам. Виктор едва успевает поблагодарить, потому что кто-то за соседним столиком тут же просит Альму сделать фотографию и та соглашается с самой искренней улыбкой. Ее лицо кажется знакомым, но этим вечером он просто не в состоянии сосредоточиться и вспомнить где мог ее видеть. — Альма! — Шимус окрикивает ее, пробуя пасту, — Передай Борису, что я руки его целовать буду! Она лишь закатывает глаза и смеется, исчезая в входной группе, где уже собралась толпа зевак. Лич заказывает второе пиво раньше чем допивает первое. Йен рассказывает что-то про предсезонку и все слушают вполуха и кивают в нужных местах. Первая пробная вилка пасты с томатами, гуанчале и пекорино буквально тает на языке и заставляет аппетит проснуться. И это не просто хорошо, а больше чем было в июне в разы, это то, что позволяет почувствовать себя живым. Телефон лежит экраном вниз рядом с бокалом с колой без сахара, лед на дне бокала растворяется практически полностью и мелкие льдинки плывут по поверхности. Чанс не звонит — значит все еще ждет и, возможно, Айзек уже там тоже. Виктор повторяет про себя с той методичностью, с которой считает плитку и вдохи. Все под контролем. Она в порядке. — Монреаль выпустил заявление, — Йен смотрит в телефон с выражением, словно наткнулся на нечто малоприятное. — Про Пабло. Виктор аккуратно следит за тем, чтобы макаронина не упала с зубцов вилки и не потянула с собой вниз соус. — И? — Лич потягивает пиво, откидываясь на спинку и делая попытку вытянуть ноги больше. Его рост под два метра всегда доставляет неудобства за столом. — Соболезнования семье, уважение к памяти, — Йен листает. — Все по стандарту, но, — делает паузу, — в конце говорят, что Блуберри не был осведомлен о препарате. Мол все это решение сугубо тренерского штаба. — Конечно говорят, — Макс цокает. — Мертвый не опровергнет. За столом становится тише, а голоса на фоне громче. — Три игрока дисквалифицированы, — продолжает Йен осторожно. — Кубок оставили. Монреаль говорит, что готовы судиться в случае, если лига захочет пересмотреть дело. — Пусть делают что хотят, хоть судятся хоть в жопу долбятся, — Шимус пожимает плечами. — Кубок поднял Пабло, а не тренерский штаб. Виктор смотрит на пасту перед собой. Он читал это заявление перед игрой. Прочитал один раз, закрыл, открыл снова, закрыл снова. Потом поехал на игру и убрал телефон в шкафчик и больше не открывал. Сейчас слова возвращаются и верить в них нет желания снова. Согласиться с Максом сейчас хочется больше обычного. Не был осведомлен. Пабло всегда знал про каждого игрока в своем составе, про каждое решение тренерского штаба, про каждую мелочь, которая могла повлиять на игру. И Виктор знал это лучше чем мог бы объяснить кому-то постороннему. Пальцы белеют от того с какой силой оказывается сжата вилка. — …слышали интервью Пагано канадскому каналу? — Макс переключается, показывая насколько тема с Пабло ему неинтересна и, что мусолить одно и то же уже откровенно достало. — Говорит, что его каминг-аут был личным решение. Личное, — повторяет с интонацией которая делает слово кривым. — Как будто вся лига теперь обязана знать про его личное. Никто особо не отвечает и то ли всем откровенно нет никакого дела до Пагано, то ли в Нью-Джерси Девилз резко все стали толерантными. Словно один матч в поддержку сообщества ежегодно действительно смог поменять восприятие. А может дело в том, что пару лет назад Айзек Хайнс и Хиро Янг объявили о своих отношениях прямо на матче всех звезд, перетянув на себя все внимание прессы. И дело даже не в том, что тогда Айзек просто отвлекал внимание от травмы Виктора и стервятников-прессу переключил на их с Хиро бурные отношения, создав прецедент. Шимус смотрит по сторонам, пытаясь найти фото, о котором говорил весь вечер не замолкая, на стене ресторана. И, честно говоря, каждая из стен увешана фотографиями Альмы, ее высокого партнера с кривой улыбкой и людей, среди которых Виктор едва узнал Айвин Мур. — Мне вот интересно, — Макс продолжает разгонять тему, — сколько их вообще. Не только тех, о которых известно всем, но и тех, кто ходят, играют рядом, и… — Макс, — говорит Лич без интонации. — Что? Я просто говорю. — Нахуя? Заканчивай. Макс пожимает плечами с обиженно-возмущенным видом, а после быстро отвлекается на одного из посетителей, который подходит с просьбой сделать фото. Разговор плавно смещается. Шимус тыкает пальцем на фото на стене рядом с баром и принимается обсуждать его с Йеном, а Лич переключается на телефон. Стандартное гашение. Виктор знает механизм наизусть, потому что сам участвовал в нем десятки раз с разных сторон. Смотрит на свою тарелку. Ходят, играют рядом, и. Предложение которое не закончилось. Оно висит в воздухе над столом и Макс уже говорит про что-то другое, уже смеется чему-то, уже переключился, но вот только Виктор остался там. В том незаконченном и. В пространстве, после которого могло быть любое слово и любое из них было бы одинаково неприятным. Снова то подвешенное состояние между отношениями с Пабло, где о них не должен был знать никто, и отношениях с Элио. Пагано предлагал им открыться, точнее, навесить ярлык на связь и стать парой, но… не в то время. Июнь, июль — слишком рано после смерти Пабло и слишком поздно для того, чтобы Виктор мог дать шанс их связи с Элио. Что касается Фламеля, то все проще. Они просто спят. Он берет бокал с колой, но так и не делает ни одного глотка. Возвращает на прежнее место и принимается считать секунды. Монреаль делает заявление, что Пабло не был осведомлен. Макс говорит про представителей сообщества. И оба произносят слова с той уверенностью людей, которым не нужно думать о последствиях этих слов, потому что последствия случаются с кем-то другим. Восемь лет. Тщательно выстроенный распорядок. Таблетки в двадцать два ноль-ноль, трекер, звонки Джулии раз в неделю. Вся архитектура, которую он собирал по кирпичу после того как она рассыпалась снова и снова. И сейчас все держится именно по той причине, что Виктор не позволяет себе реагировать на слова Макса МакБрайда. Ходят, играют рядом. Вот только он все равно реагирует. На лице не шевелится ни один мускул, пальцы ведут себя адекватно и не впиваются ни в одну из поверхностью, но внутри все сдвигается на крошечный миллиметр. Маленький, незначительный, абсолютно конкретный миллиметр. Пабло в раздевалке один. Тридцать три минуты. — Я поеду, — говорит Виктор. Шимус поднимает голову. — Уже? — Да, — встает, берет куртку. — Спасибо за ужин. Серьезно, — последнее говорит Шимусу и это действительно означает именно то, что говорит. Лич переводит взгляд с Виктора на Макса, а после снова на него. В его взгляде то тихое понимание, которое Виктор никогда не просил и за которое благодарен. — Езжай, — говорит Лич и пожимает руку первым. — Спасибо за игру и за компанию. Кстати, — он отодвигает стул и игнорирует любые правила, потому что закидывает на освободившийся стул ногу. На лице тут же появляется блаженство. — Айзек написал, что с Гелией все в порядке. Они с Чансом все еще ждут результатов анализов, но ей уже лучше. Виктор шумно выдыхает. Ему действительно становится легче и первой реакцией становится попытка обнять Мальфатто, но все же перебор. Он лишь кивает и улыбается. На улице холодно и пахнет уже начинающими гнить опавшими листьями, тот запах приближающегося конца октября. Он смешивается с выхлопами и едой из открытой двери заведения напротив. Виктор стоит секунду, поднимает воротник куртки и достает телефон. Сообщение от Монреаля все еще открыто во вкладке браузера. Он закрывает, не читая. Пятьдесят третья улица. Четыреста двенадцатый. Вызывает такси и убирает телефон обратно. Смотрит на огни Ньюарка за стеклом витрины. Думает о словах Чанса и о том, что хоть один из них должен провести вечер нормально и что это было инструкцией, а не пожеланием. Думает о незаконченном и, которое Макс оставил висеть над столом. Думает о заявлении Монреаля и о том насколько легко произносить слова про человека, который больше не может ничего опровергнуть. Чуть больше чем обо всем остальном думает о плече, которое было чуть ниже левого. Такси приходит через три минуты.• 🏒 •
Карточка уже ждет его на ресепшене, а значит Бо заранее забронировал номер на двух человек и даже не рассматривал вариант того, что Виктор может отказаться. И от одной этой мысли в голове все мешается между собой. Словно выбор без выбора, словно Фламель способен прочитать, не прилагая ни малейшего усилия, словно чувствует. Чувствует Виктора и ни за что не признается в этом даже самому себе. В номере темно и из-за приоткрытой двери ванной тянет паром и плотным запахом манго от чужого шампуня. Он никогда не задумывался раньше, точнее не мог идентифицировать, так как всегда ловил лишь обрывки и никогда не этот яркий пряный аромат, который вдыхает полной грудью. Запах наполняет каждый миллиметр тела, проникая в мозг и поселяясь там в категории с яркой наклейкой с именем Лапа. Виктор закрывает за собой дверь и стоит слушает шум воды. Стягивает с себя кроссовки, бросая рядом с ровно стоящей парой Бо. Потом медленно, без конкретной цели, осматривается. Номер такой же, в каком он сам останавливался в каждом городе лиги. Нью-Джерси не исключение: те же бежевые стены, большое окно с видом на ночной Ньюарк, где внизу мокрый асфальт отражает фонари. Ничего примечательного в архитектуре пространства. Командный отель, стандартный блок, стандартный вид. Но то как пространство занято абсолютно иное. На столе две стеклянные бутылки пепси: одна открыта и выпита наполовину, другая запотевшая. Рядом аккуратно сложенная вдвое обертка от твикса, что самое странное она реально сложена, а на ней сверху блистер с таблетками, где не хватает четыре или около того. Взгляд останавливается на блистере дольше секунды. Ибупрофен. Четыре таблетки за вечер много даже для плохой мигрени. Он думает о том, как Бо щурился на пресс-конференции и о плече, которое было ниже левого на несколько градусов после борта. И о той припухлости на брови из-за царапины вследствие разлетевшегося стекла. Макс должен извиниться. На кровати телефон экраном вниз и рядом зарядка аккуратно смотанная и положенная, чтобы не искать ее в ворохе вещей. Форма Нью-Йорка на спинке кресла расправленная, а дорожная сумка у стены застегнута. Виктор смотрит на все это и смеется. Смеется и радуется тому, что его смех заглушает вода и какое-то бормотание. И все из-за того, что всего в десяти минутах езды отсюда в его квартире остались качающие с подоконника на стол чашки с недопитым чаем и водой для акварели, о скетчбуке раскрытом на случайной странице, и о всех тех вещах на полу, на спинке стула, на краю раковины. Он никогда не поддерживает порядок. Это тот уровень хаоса, который Виктор позволяет себе. Та малая часть, которая может оставаться без контроля и не раздражает. Здесь же в пространстве созданном Бо каждая вещь именно там где должна. Именно поэтому Виктор снимает куртку и вешает на спинку второго кресла. Тянется за телефоном и делает снимок, просто идет на поводу спонтанного желания. Потом смотрит на снимок и на то как один рукав соскальзывает и, сам не понимая зачем, поправляет. Аккуратно садится на край кровати, отодвигая телефон и зарядку в сторону. Внутри противные паучьи лапки щекочут желание поднять экран телефона и посмотреть шторку с уведомлениями, но он этого не делает. Личная жизнь Бо — не его дело. Отвлекается на окно. За окном Ньюарк. Не Нью-Йорк с его панорамами и огнями в десять рядов как было в их прошлую встречу после конференции. Здесь все тише, меньше и приятнее. Виктор знает этот вид наизусть, потому что живет рядом и видел его тысячу раз с разных точек, но никогда не смотрел вот так, сидя на краю чужой кровати в темноте. Он смотрит на обертку от твикса сложенную вдвое. Почему-то именно она задерживает взгляд дольше всего. Такая маленькая и такая конкретная деталь. Бо съел шоколадку и сложил обертку аккуратно, но не потому что так надо, а просто потому что иначе не умеет. Потому что научен не гадить там где живет. И этого качества очень не хватало некоторым из окружения Виктора. Незаконченном и Макса всплывает в голове без разрешения. Он никогда не высказывался открыто гомофобно, но ему будто и не надо, потому что все понятно без слов. МакБрайд долгое время играл в команде Тампы и просто не умеет вести себя иначе. Не приучен думать о том, что может задеть других. И там же совсем рядом заявление Монреаля, которое Виктор закрыл, не дочитав стоя на тротуаре, перед ледовой ареной. Ему не хватило духа столкнуться с реальностью, потому что это бы означало осознать смерть Пабло. Закрытое дело говорило об этом с той же силой с какой молчал чат с младшей сестрой Блуберри, которая отписалась от аккаунта Виктора в твиттере практически сразу же после похорон. Тишина собственного телефона давит отсутствием новостей о Гелии. Но Чанс не звонит, а значит все в порядке и он повторяет это достаточно часто, чтобы почти поверить. Трет пальцами переносицу и откидывается спиной на покрывало, отчего рубашка задирается, оголяя нижнюю часть впалого живота. Тихо. Шум воды останавливается и Виктор не двигается. Слушает как за стеной открывается дверь душевой кабины, шаги по плитке, шорох полотенца. Потом дверь ванной открывается полностью. Бо стоит в проеме с полотенцем в руке и смотрит на него без удивления. Влажные волосы на лбу, на коже капли от воды, несмотря на то, что он явно вытирался. И полотенце закрывает ровно часть бедра, скрывая от глаз пах. — Долго ехал, — говорит Бо недовольно. — Пробки. — В Ньюарке? — Да, — сглатывает, переводя взгляд на лицо. Ищет глазами намек на скрываемую боль, но четыре таблетки ибупрофена должны были сделать свое дело и снять симптоматику. Бо смотрит на него еще секунду и выражение меняется, край уголка губ все же поднимается и делает взгляд мягче. Следом он переводит взгляд на аккуратно висящую куртку на кресле и обратно на Виктора. Оставляет без комментария. — Что с твоим плечом? — тревога просачивается в каждом слове. — Нормально, — пожимает другим, тем, которое не впечаталось на скорости в стеклянное ограждение. — Бо, — Виктор надавливает и следом корит себя. Это то, что он не хотел бы слушать от окружающих, то что точно не входит в рамки его дозволенного. — Ушиб, — поправляет интонацией, означающей не только закрытие темы, но и то, что в его словах нет лжи. — Заметил же таблетки? — Видел. — Тогда все. Виктор смотрит на него. Прикусывает щеку по привычке, но не решается задать вопрос принимает ли тот таблетки только из-за ушиба. Не столько по тому, что не хочет лезть не в свое дело сколько из-за того, что сам не рассказывает никому о своих собственных обязательных таблетках. Так что выбирает обходной путь вместо того заваленного дымом. Глазами скользит на то как тот стоит в дверях ванной — расслабленно, без защиты, с тем прямым взглядом, от которого все внутри собирается в кучу и резко рассыпается. На полотенце зажатое в кулаке и едва скрывающее наготу, дающее волю воображению, и блик света с улицы, падающий на левое плечо, позволяет заметить, что там где должен быть синяк кожа действительно темнее. Он встает и морщится от боли в колене, которое все еще не привыкло к нагрузкам на должном уровне. К счастью, их с Бо разделяет всего несколько шагов. Бо не двигается навстречу и не отступает, а стоит и ждет с тем нечитаемым ожиданием, которое Виктору не удается раскусить за годы знакомства. Яркий аромат манго бьет в ноздри, кружа голову. И первое же желание — уткнуться носом в изгиб шеи чуть ниже уха и вдохнуть полной грудью, позволить запаху отпечататься внутри. Стать стойкой ассоциацией, которую невозможно будет ни выбить ни вытравить. Виктор поднимает руку и осторожно, не касаясь синяка, кладет ладонь на плечо рядом. — Ты приехал проверить плечо? — спрашивает тихо. — Нет. — Тогда зачем? — Потому что ты … — он запинается, теряется между ‘ждал’ и ‘позвал’. Думает о незаконченном и над столом в ресторане, заявлении Монреаля, о словах Джулии сказала про одного человека, которому можно говорить правду. — За ужином, — говорит он наконец. — Макс сказал кое-что... Бо ждет. Его дыхание оседает на шеи Виктора, перекрывая тревогу, делая ту не такой осязаемой. — Ничего нового, особенного, но, — Виктор убирает руку с плеча. — сегодня его слова были слишком не вовремя. Более острыми? Такими, от которых мне захотелось не просто написать тебе, а приехать. Он не понимает в какой момент закрывает глаза, помогая не испугаться озвученного вслух. — Понял, — говорит Бо тихо и ровно, из его рта не выскакивает уточняющих вопросов. Он словно начинает понимать правила их игры, затаившись и ожидая дальнейшего шага. И именно отсутствие лишнего приглушает боль внутри. — Вся эта свойственная ему гомофобная хуйня, — произносит еле слышно, боясь тому какой вес имеют слова на самом деле. — Я не делал официального заявления… — Я в курсе, — короткое, такое, что само по себе уже полном считать полным ответом. Тем, чего может оказаться достаточно прямо сейчас. — Команда не в курсе обо мне. Знает Чанс, — Виктор готов поклясться, что слышит цоканье Бо. — Возможно, догадывается кое-кто еще. — Мальфатто? Легкий кивок вместо ответа. — Проблема в том, что ты не можешь уебать Максу? — В том, что я не хочу делать свою ориентацию достоянием общественности, позволять определять кто я и какой игрок, — слова вылетают неожиданно легко. И вместе с тем переворачивают понимание внутри не только отношения к каминг-ауту, а ко всему что в целом может определять Виктора как человека. Если представить ситуацию, где он мог бы рассказать о своей ориентации или даже раскрыть отношения с кем-то — можно, то сообщить о биполярном и дать окружающим шанс строить картину восприятия его как человека — нет. Это слишком. — Давай я просто ебну его посильнее, — Бо пожимает плечами. Виктор утыкается носом в его шею, вдыхая запах кожи после геля для душа. Всего несколько секунд, прежде чем неуверенно и осторожно, пробуя каждое из слов на вкус, спрашивает: — Можно останусь? — Ты уже, — Бо делает шаг назад, не отступая, а приглашая. — Иди сюда, — тянет за предплечье за собой в ванную. Плитка холодная, а воздух влажный, комната все еще полна пара. Когда Виктор открывает глаза, то лицо Бо совсем рядом. Они смотрят друг на друга с той близостью, которая не требует объяснений. Между ними больше месяца с вечера, когда Бо брал его так, что еще два дня после присутствовала ноющая память мышц, напоминающая в каждом шаге о той близости между ними. Месяц сообщений, которые трансформировались из обрывков и попыток Бо достучаться и уловить внимание в разговоры, в те, в которых Виктор мог вставлять свои нелепые не смешные каламбуры и чувствовать себя при этом смешным, даже если на самом деле таким и не был. И теперь он в этой точке, где стоит в ванной гостиничного номера Бо и вдыхает пряный аромат манго пока капли воды лениво стекают по вискам, по шее и по груди. Бо первым поднимает руку и берет его за ворот рубашки, отгибая и затем снимая ненужный предмет одежды. Он расстегивает пуговицы одну за другой, не торопясь, и каждое касание пальцами лучшее напоминание того как они ощущаются внутри, как задерживаются на бедрах до синяков, которые Виктор после трогал не раз перед сном. Бо смотрит на него и сердце бьется в том же ритме, что и месяц назад, полгода назад, год назад. И отвести взгляд сейчас сложнее обычного, потому что хочется разобраться. Разложить каждую малейшую деталь по полочкам и уловить то, чем можно будет обманывать себя снова и снова, боясь признаться в собственных чувствах. И, возможно, так и не найдя ни единой подсказки на то, что внутри у Фламеля, Виктор тянется первым и останавливается губами на ключице. Влажный и совсем не ощутимый поцелуй переходит к шее, где Бо не сдерживается и едва слышно выдыхает, что вовсе не характерно для него. Руки Бо на спине сжимаются, притягивая ближе. Виктор целует влажную кожу, чувствуя, как под губами бьется пульс, как Бо задерживает дыхание, как его пальцы скользят по позвоночнику вниз, к поясу штанов. Блять. Внизу пустота. Сука. СУКАСУКАСУКА. ‘Возможно, в первые недели приема нового препарата столкнешься с трудностями с возбуждением, но это временно. Тело должно привыкнуть’. — говорит Джулия ровным голосом во время приема. Тогда он только начал прием антидепрессантов, тогда он просто кивает и соглашается, потому что это способ улучшить свое ментальное здоровье хотя бы при помощи химии. Сейчас октябрь, и тело до сих пор адаптируется. Не то, чтобы у Виктора была стойкая потребность, но после мании, отсутствия проблем с эрекцией — жить без желания, без утренней твердости, без той горячей волны, которая раньше накрывала от одного взгляда Бо тяжело. Особенно сейчас, когда Бо стоит перед ним обнаженный, теплый, пахнущий своим идиотским гелем для душа и ожиданием, — отсутствие эрекции ощущается ударом под дых. Месяц назад Бо трахал его до потемнения в глазах, Виктор был твердым и чертовски отзывчивым. Сейчас пустота в паху, от которой хочется скрыться под предлогом усталости. Но Бо смотрит с прищуром, а его грудь поднимается и опускается чаще обычного, он ведет кончиком языка по нижней губе и закусывает следом. Спустя месяц, спустя молчание, спустя все те дни неопределенности между ними Виктор все еще вызывает желание. И Виктор решает, что доставить удовольствие Бо будет правильным. Он переключает внимание, не позволяя себе зациклиться на собственном безмолвном теле. Виктор перемещает ладони на плечи Бо и мягко, но настойчиво отстраняет его на расстояние вытянутых рук. Вода блестит на ключицах, на груди, на напряженных рельефных мышцах живота. Картина, от которой отвести взгляд практически невозможно, потому что Виктор, несмотря на отсутствие физического желания, способен признать красоту мужчины напротив. Он его хочет. И каждая мышца Бо хочет его в ответ и потому напряжена в ожидании. Подобная реакция характерна ему, Виктор запоминает с первого физического контакта. — Что? — спрашивает Бо тихо. Виктор качает головой и проводит ладонями вниз медленно, изучая заново то, что уже знает наизусть. Тепло кожи, ее легкая шершавость и податливость, готовность отозваться на ласку оказывают воздействие лучше любого лекарства. Главное не скатиться в замену одного на другое. Он не замечает как спустя минуту поглаживания костяшек, все еще загорелой кожи совсем рядом с полу возбужденным членом опускается на колени. Плитка жесткая и холодная даже через ткань штанов. Она впивается в колени, причиняя дискомфорт, но так легче не думать об отсутствии собственного возбуждения. Бо смотрит сверху вниз, и в его взгляде удивление смешано с чем-то, что Виктор не хочет ни признавать ни называть. — Виктор… — Тш-ш. Ладонями обхватывает бедра, которые вздрагивают от прикосновения. По кончикам пальцев проходит легкая пульсация через тонкую кожу, сквозь которую проступают выпуклые вены, по которым Виктор не раздумывая медленно проводит кончиком языка, повторяя каждый изгиб. А большими пальцами выводит круги, успокаивая, даря обещание. И этого оказывается достаточным для того, чтобы член Бо начал твердеть, медленно наливаясь от предвкушения. Тело словно пытается вспомнить ощущение влажного языка на головке и от того посылает плавными толчками импульс. Он смотрит на влажный после душа, полувозбужденный, такой знакомый и такой чужой одновременно член Бо. Месяц назад он был внутри него. Месяц назад Виктор стонал и подавался навстречу, и ему казалось, что может разлететься на куски от ощущений. Сейчас же его обхватывает не только пустота, но и странная, горькая нежность, от которой он поднимается от яремной вены к животу и целует легкими поцелуями-бабочками чуть ниже пупка. Дыхание Бо учащается, становится шумным, а под губами Виктор чувствует, как двигаются мышцы в ожидании. — Могу? — спрашивает он, не поднимая глаз, потому что если поднимет, то посыпется. — Все, что хочешь, — голос Бо низкий и хриплый, не скрывающий желания и отсутствие терпения. Он обхватывает член Бо ладонью и тот вздрагивает всем телом, резко, словно пропустил через себя разряд. Виктор отмечает, записывает на подкорку какой Бо чувствительный сразу после душа. Относит туда, где хранится все о том как нравится. И поэтому Виктор начинает медленно. Тяжелый член в руке успокаивает, напоминает о том, что тело может не работать должным образом, но физическая память возьмет свое в любом случае. Движения вдоль ствола к самым яйцам и обратно к головке дразнящие и методичные с нажимом ровно такой силы, чтобы Бо задышал еще чаще. Большой палец скользит по головке, собирая первую каплю смазки, размазывая. Бо стонет тихо и сдавленно. — Да, — выдыхает и закусывает губу. Виктор смотрит, как исчезает и появляется головка в кольце его пальцев. Как влажная и гладкая кожа двигается, а член отзывается на каждое движение приятной легкой пульсацией. Бо подается бедрами навстречу, упирается руками в дверной косяк, в попытке удержаться на ногах. Это эротично до одурения. Виктор не может отделаться от мысли, будто смотрит порно со своим участием, но не чувствует себя внутри этой сцены. Он задает ритм, крупность плана, освещение. Становится тем, кто контролирует процесс, уровень того насколько сильной окажется волна удовольствия Бо и, очевидно, это именно то что остается, когда уходит желанием — контроль над чужим желанием. Он ускоряется. Движения приобретают большую уверенность, контакт с кожей становится плотнее. Виктор облизывает губы от желания прикоснуться языком к выступающим венкам и не может удержаться от того, чтобы не поцеловать родинку у самой головки. Он обжигает кожу, оставляя влажный след совсем рядом с уретрой, нарочно не задевая ту. Член Бо подрагивает навстречу, толкается в губы, требуя внимания, но Виктор усмехается. Он зажимает ствол чуть выше основания и находит тот самый ритм, который работал даже до того, как они с Бо начали разговаривать по-настоящему. Тот, на котором Бо переходит на прерывистый шепот, требуя ускориться. Виктор всегда запоминает такие вещи. — Блять, — Бо упирается ладонью в его плечо. Не давит, держится, потому что ноги уже подрагивают. — Ебанный в рот, Виктор, я сейчас… Виктор не останавливается. Губы пересыхают и, когда он облизывает их, поднимая глаза, то они пересекаются взглядами. Рот Бо приоткрыт, глаза пьяные от возбуждения, и в них то, чего не было месяц назад. Что-то похожее на… Он не успевает сообразить, потому что Бо кончает с глухим стоном, запрокидывая голову, хватаясь за плечи Виктора. Спазмы проходят через тело — Виктор чувствует их ладонью, чувствует, как пульсирует член, как горячая влага попадает на пальцы, на запястье, на пол. Виктор продолжает мастурбировать ему некоторое время после, мягко давая спуститься с самого пика оргазма. Забота в чистом виде. Единственное, что он может дать. Бо стоит, тяжело дыша, опираясь на его плечи. Капли воды на его коже смешались с потом. Виктор медленно поднимается с колен. И, смотря прямо в шоколадные глаза, слизывает сперму с пальца за пальцем. Вкус солоноватый с примесью горького, такой какой бывает у курящего. Пальцы Бо тянутся к поясу Виктора, поддевая ремень, когда Виктор перехватывает запястье. — Не надо, — говорит, едва не срываясь, удачно пряча дрожь в голосе. Ему хватает навыка вранья за долгие годы, но уверенность в том, что продержится рядом с Бо тает на глазах. Сейчас лишь повезло. Бо замирает. Виктор видит, как в его глазах пробегает тень догадки, того что он не готов услышать прямо сейчас. Вот только внутри все равно сидит ожидание вопроса или как минимум комментария. Бо не спрашивает. — Ладно, — проводит пальцами по выступающим мышцам пресса едва ощутимо, осторожно, будто боясь навредить или напугать. И добавляет, чуть помедлив, — останься. И от того, что это не звучит банально и так как могло бы быть из уст Пабло или даже Элио, не так как звучало от мимолетных парней в клубе, — Виктор выдыхает. Этот выдох длиной в месяц, в две таблетки утром и вечером. В несколько ночей перед сном, когда он думал что, если Бо больше не захочет? А что, если захочет, а он не сможет? — Я остаюсь, — говорит он, и это единственная правда, которая имеет значение. Бо кивает, наклоняется и оставляет поцелуй на шее, пока другой рукой тянется за полотенцем. Протягивает Виктору, но не для того, чтобы он мог вытереться, а чтобы что-то держал в руках. Виктор берет полотенце и не уходит. полчаса спустя Спортивный канал на фоне без звука. Виктор включает его, когда они возвращаются из ванной и просто падают на кровать. На экране играет Бостон против Лос-Анджелеса, третий период, счет на табло 2:2. И ни один человеком за столом в ресторане на Лексингтон не смотрит этот матч так же безучастно. Бо лежит поперек кровати, голова на колене у Виктора, который сидит у изголовья, спиной к подушкам. В номере витает табачный дым, потому что Бо успевает выкурить две на балконе и поговорить с кем-то на повышенных тонах по телефону, пока Виктор переодевается в его футболку на размер больше. Табак осел в ткань покрывала, пробравшись не только в воздух и теперь существует фоном вместе со светом от матча. На экране знакомые лица Марка и Элио. Последнее отпечатывается особо хорошо на сетчатке, но сосредоточиться на игре все равно не выходит. Пальцы Бо находят колено Виктора, то самое, левое, со шрамами которые он знает на ощупь лучше чем хотел бы признавать. Он принимается медленно выводит круги, очерчивая коленную чашечку. И Виктор позволяет. — Что с твоим плечом на самом деле? — Виктор нарушает тишину первым, опуская взгляд на влажные волосы Фламеля. — Нормально. — Я серьезно. — А я че клоун? — пауза. — Обычный ушиб, к утру все будет отлично. Виктор смотрит за тем как Бостон забивает гол и трибуны реагируют беззвучно. Он думает о том, что надо было взять пульт и добавить звук, но не двигается. Бо наклоняется и аккуратно касается губами его колена. Легко, едва ощутимо — просто прикосновение к шраму, к той коже которая собрана заново после операции и никогда не ощущается точно так же как до. Виктор смотрит вниз на его затылок. Женская рука с золотыми кольцами всплывает там автоматически. А еще белоснежная улыбка и взгляд направленный точно в объектив. — Что у тебя с Марленой? — говорит он быстро, пока не передумал. И в вопросе нет даже намека на ‘у вас’. Виктор не готов даже допустить мысли о том, что у Бо действительно есть какие-то серьезные отношения, потому что иначе он будет в тех отношениях третьим. Тем, кого вспоминают, если основной занят. Точно блять нет. Он не будет даже пытаться лезть в такие отношения, но вот только они переспали с Бо месяц назад. Только что он был тем, кто дрочил Фламелю в душе и оставлял на раскрасневшейся от горячей воды коже россыпь алых следов, тех, бутоны которых расцветут в полной мере лишь спустя время. Все это не просто говорит, а кричит о том, что подобное в нормальных отношениях недопустимо. Ему важно узнать статус отношений с Марленой, чьи когти впиваются в собственное сердце. Бо молчит секунду. — А что с ней? — в голосе читается легкая усталость. — Бо. — Забей на нее. Виктор смотрит на его профиль несколько долгих секунд, позволяет отпечататься россыпи родинок на подкорке сознания, чтобы всплыть в незатейливым наброске позже. Лос-Анджелес на экране берет тайм-аут. Фламель поворачивается, устраивая подбородок на его тазовой косточке и оставляя на тонкой коже легкий почти неощутимый влажный поцелуй. — Что было между тобой и Пабло?
