Danse Macabre

      Если долго-долго ходить куда глаза глядят — можно найти что-то интересное. Иногда это разговор каких-то людей: новые слова, понятия, темы. Иногда это какие-то сцены — кто-то с кем-то говорит, кто-то от кого-то прячется или кто-то кого-то трогает странно. Но последнее ещё непонятно. Один трогает, а другой пытается увернуться, как будто ему не хочется, чтобы его трогали. А ещё кричит. Тот, кого трогают, зачем-то кричит. Странно.       Но это не самое интересное. Те крики напомнили кое-что другое — что-то в глубине, что-то зарытое. Непонятно, было ли это как-то связано с рыжей штукой на голове. Но получилось так, что оно что-то напомнило, но что именно — неясно. Ту другую штуку. И та другая штука потом была найдена.       О, а ещё то белое, что падает с неба — это снег оказался. Да, простой снег. Об этом говорили какие-то люди. Белый, колючий, холодный. Но такой красивый — просто с ума сойти. Он ведь всегда очень интересно сверкал в свете луны. А теперь это как будто стало только красивее — как будто от понимания того, что сверкает, оно правда стало лучше. Удивителен мир вокруг, конечно. И пусть сегодня опять не получилось найти тот кусочек — однажды это непременно получится. А до тех пор можно смотреть с новой радостью на то, как блестят малюсенькие крупицы этого красивого снега.       И как они хрустят под подошвами. Было что-то ещё белое, что хрустело под подошвами. Только тогда было громко, а теперь тихо.       А ещё было что-то, что скрипело как деревья. Но и деревья скрипят как деревья — тут нет никакой загадки. Почему это вообще всплыло в голове?       Да и что такое голова — тоже хорошо бы понять. То, что она часть тела — этого же мало. Она является чем-то больше. То, что внутри головы — нечто большее. Какое-то море, наверное. Раз всплывают в нём вещи. Ну или озеро. Но точно не река — что-то со стоячей водой. С прелой водой? Загадка.       Благо именно в этой стоячей воде было то самое. Та штука, которую напомнили те крики. Это не оказалось очень сложной загадкой, но решилась она довольно случайно. Решилась она у того окна. Оно было закрыто, конечно, и зашторено. Закрыто теми тряпками. Но они, как и стекло, не помешали услышать это. Эти звуки. Звуки прекрасные, друг другу очень подходящие, тянущиеся и изгибающиеся.       Хотя могут ли изгибаться звуки? Нет, вряд ли. Но мелодия может. Это была мелодия, которая изгибалась. Такая высокая по тональности, эмоциональная. Чувственная. Кажется, если постараться, получится даже вспомнить, на каком инструменте она была сыграна.       А точно ли нужен тот кусок? Инструментом была скрипка. Даже её вид помнить не нужно, чтобы узнать.       Но нужен ли тот кусок? Он, может, и был частью головы, но вот не в нём оказалось знание о скрипке. Не в нём. Может, та рыжая штуковина хоть в чём-то права? Она ведь говорила, что надо объединяться с ней, а не с тем куском. И помогала искать его так себе — как будто не слишком хотела. Так может потому что он не очень-то и полезен? Если бы был нужен и мешал штуке — штука бы просто не помогала совсем. Она подлая, но не глупая.       Она… она. Это она. Женский род — девочка. Или девушка. Неважно — точно не мужчина или мальчик. Если хорошенько посидеть и подумать — кажется, можно даже понять, кто она такая.       Рыжая и в лесу. Мохнатая, хитрая и немного ленивая. Но порой любит как следует побегать. Ха, да это же лиса.       Лиса.       Скрипка.       Почему-то есть ощущение, что эти два понятия одновременно и связаны, и очень отдельны друг от друга. Такое вообще бывает? Как что-то может быть связано с чем-то другим, но при этом быть полностью отдельным от этого другого? Солнце связано с луной — оба на небе висят и светятся. Только одно светит ночью, а другое — днём. Ну, наоборот — не суть.       Так может и лиса со скрипкой связаны примерно так же? Ночью — лиса, днём — скрипка. Ночью одни мелодии, а днём другие. И все они дают какое-то пугающее ощущение.       Нет, оно не пугает само по себе — оно не страшное, не вызывает боль или какие-то плохие чувства. Вроде тоски — кажется, это так звалось. Оно пугает своей новизной. Как будто оно никогда не было пережито раньше — что-то совсем неизведанное, новое, свежее. Как ещё описать это?       Быть. Если не быть — это небытие. А если быть — бытие. И это как новое бытие. Или новый уровень бытия. Существования. Жи…       Жизни? Жизни. Это чувство жизни.       Надо признать, когда оно наступает — всё вокруг становится намного понятнее. А значит, чтобы лучше разобраться во всём — надо пойти снова туда и снова слушать мелодию скрипки. Вот она — новая цель. Может, она поможет с поисками кусочка или с пониманием, нужен ли всё-таки тот кусочек?       Хотя есть и напрягающая догадка.       — А что, если скрипка и была тем самым кусочком?       Было ярко, горячо и больно. И очень-очень громко. Конечно, тут и не разобраться, что из себя представлял потерянный кусок. Может, он вовсе и не из головы вылетел. Или из неё, но в другом смысле — не как часть тела, а как часть того озера или моря. Это всё точно требует повторения, мышления и осмысления. Надо надеть опять рыжую штуку и пойти с ней туда. Она умная — если начать её расспрашивать, может что-нибудь и рассказать.       А если не расскажет? Ах да. Если не расскажет.       — Если рыжая штука не расскажет всё, что знает о скрипке и связи лисы с ней — рыжую штуку перестанут надевать. Хи-хе-хе-хе-хе. Вот так.       А штука намёк поняла. Штука ответила:       — Вот есть, скажем, козёл. У козла что? Копыта, но есть губы. На чём мог бы играть козёл? На флейте — копыта закрывают дырки, а губы помогают дуть и создавать мелодии, — неспешно рассказывала штука. — А вот у лисы губ нет. Но есть ловкие лапы — поэтому она и смогла бы играть на скрипке. Всё просто, как пить дать.       Это, конечно, хорошо, но это явно лишь часть ответа.       — А что ещё? Штука же знает что-то ещё.       Она точно знает что-то ещё. Что-то, что пытается скрыть.       — …А ещё? А ещё мы и были лисой. Вот что ещё.       Ну нет. Это какая-то ложь или… что это вообще может быть ещё? Что такое «мы»? Какие «мы»? Как «мы» могли быть лисой? Да, рыжее, да, в лесу и да, мохнатое. Но хитрая ведь сама штука. Что-то тут не складывается. Она же не могла ночью быть лисой, а днём играть на скрипке? Или могла? Опять загадки.       Вот поэтому надо обратно к звукам скрипки. Кажется, если её слушать — получится понять…       — Попробовать можно, но тебе вряд ли много даст это. Я тут поняла, что ты заложница. И даже не моя…       Что она несёт? О ком она вообще? О чём? Опять какие-то загадки. Разве что понятно её недоверие к мелодии скрипки. Штука не верит в связь или в то, что эта скрипка и была тем кусочком, который закопан глубоко в снегу. Ну ничего, не проверишь — не узнаешь. Лучше подтвердить или опровергнуть, чем пытаться делать всё как раньше — ждать ночи и копаться в снегу в поисках штуки. Копаться без попыток понять вещи вокруг. Копаться с перерывами на еду и буянство.

***

      Ладно, может, была в словах штуки какая-то доля правды. Это не дало много, но, кажется, стало чуть понятнее, почему штука говорила про каких-то «мы» в ключе лисы. Ведь именно лисой эту штуку назвал тот человек, у которого была сегодня мелодия скрипки. Правда мы — это ведь множественное число. А штука одна — сама по себе. Выходит, помимо этой штуки был кто-то ещё. Кто-то… понять бы.       Жаль, конечно, человек с мелодией перестал разговаривать. Видимо, трогать людей зелёной стекляшкой не стоит впредь. Или это зависит от надписи на стекляшке? Уже сложно рассмотреть, но, кажется, там было что-то про «пиво». И запах ещё такой… вроде хлебный, а вроде и не очень. Хлебушек-то вкусно пахнет, а это пахнет как-то резко — воняет скорее. Неприятный осадок, но небольшая плата за мелодию скрипки.       Вверх-вниз, вверх и вниз, и вверх… и снова вниз. Странное новое ощущение. Руки сами начинают елозить по воздуху, как будто играют на той самой скрипке. Она, оказывается, на плечо кладётся и головой прижимается. Или как-то так это можно описать.       Так.       Прижимается головой.       Неужели? Это оно?.. Головой! Утеря скрипки ощущалась как утеря части головы, потому что скрипка всегда близко к голове! К щеке! Когда отобрали скрипку — отобрали часть у головы, но не часть самой головы! А раз даже руки помнят игру на ней, значит действительно вместе со скрипкой забрали ту часть озера с прелой водой. Ну, которое внутри головы.       Штука на всякий случай коснулась каблуком сапога головы человека. Кажется, это было необязательно. Человек и так молчал — хотя мог бы и ответить на вопросы. Ведь вопросы были. И остались — после касания он не заговорил, но по нему потекло что-то красное. Сироп. Однако сейчас не время для трапезы.       — Ну вот и где теперь достать скрипку? — надо показать негодование штуке. Она не слишком-то права.       И она думает. Да, теперь думает и очень тихая. Пока по человеку течёт красный сироп — хотя скорее это компот, — штука осматривается и предлагает попробовать что-то вроде той красной штуки. В которой как раз компот этот обычно и был — которая была у людей во время буянства. Ну, те самые красные кусочки.       Но нет. Штуке не провести — не уйти от ответа. Да, попробовать предложенное можно, но вопрос остаётся заданным.       И ответа всё нет — зато есть мнение о том куске из коробки. Пусть он и выглядит вполне знакомо — он невкусный. Совсем не вкусный, да — красный, да, но холодный до чёртиков. И какой-то… тухлый, что ли. Наверное, это и правда тухлятина.       Впрочем, долго подумать об этом не дают — та маленькая коробочка, из которой доносилась мелодия скрипки, теперь начала издавать какие-то резкие звуки. Это что-то не то. Не такая мелодия, да ещё и совсем без скрипки. Зато есть там слова. Слова непонятные совсем — какие-то не такие, не на том языке. Даже если прислушаться, получается лишь что-то в духе:       «Ин ё хэ-эд, ин ёр хэд — де а файти-ин. Вит дер танс, эн дер бомс, эн дер бомс, эн дэр ганс. Ин ё хэ-эд, ин ёр хэд — де а краин.»       А потом снова:       «Эн ёр хэ-э-эд, ин ёр хэ-э-эд — зо-амби, зо-амби, зо-амби, эа-, эа-…»       А потом это повторяется. Что-то совсем непонятное, но интересное. Кажется, и такому было название — ритмичность. Эта мелодия ритмична, и женщина, поющая под неё, хорошо этот ритм чувствует. Или даже сама устанавливает.       Да, пожалуй, сама и устанавливает.       — Штука так и не придумала, где достать скрипку? А вот не надо было человека тыкать — теперь и он штуке не поможет, — хочется немного позлорадствовать, хотя на самом деле повода особо нет. Ведь скрипку и правда негде достать.       Или всё-таки?..       — Вот ночи дождёмся — и покажу кое-что…       Хорошие новости. Видать, штука всё-таки что-то придумала. Пусть и непонятно, зачем ждать ночи — но и спрашивать смысла нет. Потому что эта рыжая штука — та ещё интри-… интриганка. От слова «интрига» же.       Интригой был и танец с Медвежуткой. А потом интриги не стало — из Медвежутки танцор ну совсем никакой. Что ж, на то он и косолапый. Быть может, Волчик будет получше? Следующая тень из того царства образов — надо найти. Но только после того, что этой ночью покажет штука — слишком любопытно.