Danse Macabre

      «Продуктовый найден не сказать что разграбленным, но налёт на него совершили точно — дверь нараспашку, пара прилавков разбита, какой-то бардак с продуктами. Продавец — Лёха Тихомиров — тихо-мирно кони двинул. Как мы поняли, к нему подкрались — и бутылкой саданули по голове. А потом добили чем-то — то ли молотком, то ли чёрт его знает. Раны от тупого орудия — там можно долго гадать, потому что самого орудия не нашли. Хотя на полу была целая дорожка из едва заметных кровавых отпечатков, что, конечно, наводит на мысли…»       Что ни день — то мрачные новости. Петрова услышанная от Тихонова информация про очередное убийство в границах посёлка наводила лишь на одну вязкую, не до конца оформившуюся по контуру, но чёткую в стержне мысль.       Она никуда не уходила.       Она никогда не погибала.       Она продолжает быть.       Она жива.       Она есть.       И она совершенно точно где-то бродит. Где-то неподалёку. Где-то прячется, где-то бегает и резвится. С последним всё было просто и понятно: где она резвилась — там оставались следы расправ. Оставалось лишь понять то, где она бродит и, что самое главное, где прячется.       Но если у опытных следаков — пусть и опытных лишь по меркам захудалого посёлка — не было никаких идей об этом, то у него — простого паренька с проблемами — не могло быть подавно.       Однако у него была одна. И контуры этой идеи сформировались куда лучше — чёрные, ровные, скошенные сверху и параллельные снизу. Если где и могла прятаться она, то в том самом злополучном гараже. В чёрном, как тьма небытия, куда давно просились многие из этих мест, гараже.       В проклятом чёрном гараже, который никогда не получалось найти из желания.       «Тебя как зовут?»       «Антон. А тебя?»       «А меня — нет!»       И заливистый смех. И исчезающий во мраке образ строения — его тоже никак не звали. Он тоже всегда приходил сам. Отличное дополнение.       Только кто кого дополнял в их сумрачном дуэте — это был ещё один вопрос. Да и что делать со знанием о лучшем укрытии плутовки, он не знал. Он мог говорить — и говорил, чего уж — об этой догадке, но Константин никак не мог найти то, что найти нельзя.       Или можно?       — Можно ли?.. — тихо поинтересовался юноша у пустоты за окном, пока его расхлябанное сознание медленно заворачивало видимые дома с лесом в сложную вязь каких-то геометрических форм. — Хотя… как? Если можно.       Но пустота не знала. Или знала, но не хотела говорить — всё-таки страшным местом был гараж. Бяша из своей палаты соврать не дал бы — из-за увиденного в убогой халупе туда ведь и попал.       Хотя это тоже оставалось загадкой — что такого он там узрел, что настолько разъехался умом да разумом.       «Может, она увидела нечто похожее, но намного раньше? И как тогда на плаву осталась?»       — И осталась ли?.. — вновь бросил никому вопрос мальчишка, вдыхая ледяной воздух зимней пустоты — открытое окно не было хорошим другом для его здоровья, но на это самое здоровье ему давно стало плевать.       «А может и было всегда. Раз столько времени не задумывался о том, что за таблетки пил.»       Уставший мозг неторопливо обрабатывал собственные мысли и произнесённые слова — часть мыслей приходилось проговаривать, чтобы удерживать кашу из картинок всего на свете в рамках чего-то, хоть каплю поддающегося анализу.       А ведь это была контригра с самим собой — он неплохо загасился и теперь вынужден был наблюдать вместо фонарного столба и дома позади него несколько цепочек из мелких-мелких фрактальных узоров. Что бьёт по мозгам сильнее веществ — от того он и бежит таким вот образом. И это почти работает — вещества ведь сейчас, а тот ужас в прошлом.       А она в настоящем. Она иногда приходит, чтобы потом снова раствориться в вечности — метафора на жизнь, на образ и на человека.       Метафора, которая своими огненными глазками заглянула вновь с улицы в окно, оказавшись неприлично близко — у самого подоконника. Ей не составило большого труда сложиться в собственный образ из несчётного количества подобных себе проекций. Ей это никогда не составляло большого труда.       Сумерки, подоконник и лежащие на нём собственные локти — два рыжих огонька чуть ниже спереди. Всё как-то по-старому, но так, как никогда не было. Он уже ловил себя на этом ощущении — природа чувства оставалась непонятной. Хотя, возможно, это была своеобразная версия дежавю.       — Иногда мы словно заново проживаем то, чего не проживали никогда, — не без труда сфокусировал взгляд Петров, чтобы огоньки стали чем-то большим, чем только две размытые точки в пространстве перед ним. — И ведь сколько красивого смысла в это можно вложить — про скрещение гипотезы, ожидаемого и реального; про то, как мозг почти успешно предугадывает то, что случится дальше, про тонкий инструмент человеческой интуиции, наконец, — облизнув губы, подросток словно надеялся одолеть так и сухость в горле. — Но на деле всё ведь сводится к ошибке разума. Да, Алиса, к ошибке разума, связанной с ко-рот-ко-срочной памятью и-и её обработкой. Наши мозги, — мальчик покрутил указательным пальцем правой руки у виска. — Они просто постфактум обрабатывают то, что мы уже видели, случайно относя фрагмент краткосрочной памяти к долгосрочной перспективе.       Но слушательница не ответила. Ничего не сказала, как и много раз до этого — когда они ранее встречались взглядами, словно проводя странную беседу. Беседу, похожую на монолог с двумя участниками или диалог с одним говорящим — по сути своей чистый оксюморон.       Беседу, что, как и вся жизнь парня, походила на оксюморон.       — И ты только представь — именно эта штука родила большую часть мифологемы вещих снов. Люди ошибались, но признавать ошибку не то ума, не то гордости не хватало. Поэтому они свою ошибку превращали в нечто со смыслом. Порой, Алиса, в настоящий культ.       — Культ? — разрезал вдруг пространство тихий девичий голос, одарённый теперь оттенками скрипа — словно этот инструмент давно не смазывали.       «А не смазывают только тот инструмент, которым не пользуются,» — опередил самое главное осознание разум, решив в свойственной ему манере сперва отметить незначительное.       Осмыслив это, Петров наконец замер, вытаращившись на внезапную собеседницу, которая вдруг перешла из невербальной плоскости их «общения» в вербальную. Он так долго занимался всем этим, что совсем перестал ожидать ответ, воплощённый в словах. А когда наконец получил его — растерялся, не зная, что и делать.       Что говорить? Продолжить что-то о работе мозга? Вряд ли отрицавшая микробов невменяемая жительница гаража леса хорошо воспримет и осмыслит сказанное им. Это если он не будет предполагать, что она сама прекрасно знает такие вещи. Знает и высмеивает, или как ещё можно было назвать то, что она говорила порой.       Может, ему стоило бы ответить на вопрос? Хотя вопрос звучал странно, неуместно — из её-то уст — и слишком обще. «Культ?» Культ. А что дальше ей хотелось понять — он и предполагать не мог. Впрочем, именно поэтому он мог бы ответить вопросом на вопрос. Нащупать почву — хотя бы начать нащупывать.       — Культ. А что?       — А что такое культ? — наконец внесла крупицу ясности плутовка, чуть сместившись в поле зрения вбок.       Или ему это показалось.       — Культ? Это примерно то, в чём ты состояла до недавнего времени, — нет, конечно, она могла убивать некоторых бедолаг из этого села раньше и по сей день, но это не помешало бы ему сыронизировать даже в параллельной вселенной. Не говоря уже об этой.       Или ему показалась она сама.       — Что ты имеешь в виду?       — Я имею в виду-у… — мальчик сощурился: ему и самому было непросто подобрать нужные слова, а тут словно что-то было вовсе не так. Словно что-то требовало особого подбора особых слов. — …когда собирается группа из… кого-нибудь, которая преследует странные или откровенно вредящие идеи.       Всё-таки ему могло показаться и то, что он не играет с огнём.       — А зачем преследуют? И зачем идеи вредят? Они, получается, плохие?.. — перешла на полушёпот девочка.       — …Нет, вряд ли плохие, — прикусил губу Антон, сбиваясь с толку больше, чем прослеживая нить разговора. — Вряд ли что-то плохое… вообще бывает? Ну, это всегда зависит от углов и освещения.       — Углов и освещения? Это какие-то штуки вокруг нас, чтобы их обходить и освещать? — не унималась «Алиса».       Петрова вдруг словно перемкнуло — он вмиг понял, что происходит. Хотя, скорее, понял, какой подход ему внезапно надо выбрать — общение с кем вспомнить, чтобы донести суть мыслей.       Лучезарное детское личико в свои шесть лет транслировало сплошь доброту, но это никогда не мешало его хозяйке быть довольно прозорливой — рассуждать логически, пусть и в категориях дошкольника. Этого у Оленьки было не отнять, зато отнять у неё было жизнь, с чем кое-кто успешно справился.       Впрочем, этим некто была даже не ходячая болезнь перед ним.       Она была просто ещё одной жертвой. И даже не того урода, а дурных обстоятельств.       Так он себя успокаивал уже много раз.       — Ну да, ха-ха, знаешь ли, вся наша жизнь — это такие штуки. Они есть, но мы видим их только под определёнными углами и с определённым освещением. Как когда на зимний двор падает свет Луны или свет Солнца — он будет выглядеть очень разным. Думаю, ты мно-ого дворов чужих видела, — отметил мальчик, сотворив на лице своём кривую пародию на улыбку. — Но разве дворы плохие? Разве они ни разу не помогали тебе спрятаться? Чтобы видеть, слышать, чуять и-и… что-нибудь ещё?       Может, ему ничто и никогда не казалось. Или казалось всё и сразу.       — Кому?..       Состряпанное в быстром осознании представление пало жертвой каких-то иллюзий — он чуть не посчитал себя умным, сумев быстро адаптироваться в таком-то состоянии, но лишь завернул не на ту тропу в итоге. Так оказалось — она оказалась даже не дошкольником, а кем-то другим.       Кем-то в худшем тонусе, похоже.       Или ему так показалось.       Или это просто временное недоразумение? Может, ему лишь надо бегло напомнить? Может, это какая-то проверка? Заковырки и подвохи могут быть где угодно сейчас — какой-нибудь подвох мог тянуться уже несколько недель или целый год.       — Была, значит, лиса такая — её звали Алиса. У неё были друзья, с которыми она собиралась в культ и делала штуки. Вот эта Алиса носила морду лисы и любила всем тра- хитрить мозги. Просто потому что была такой — я не знаю, почему конкретно, — протараторил как на духу Петров. — Так вот, этой лисе Алисе помогали чужие дворы, в которые она залазила. Ну, пусть, скажем, курятину воровать — это же было увлечением у лис, верно? Когда она хотела спереть вкусную курочку — она пряталась и слушала, кто ходит рядом. Ну а в этом уже ей помогали дворы. Такова легенда, разве не так?       — У тебя… интере-есные слова, — дала вскоре своеобразную оценку своеобразная слушательница. — Расскажи что-нибудь ещё!       — Что-нибудь ещё? Что, например?.. — снова растерялся рассказчик, поёжившись от холода. Его словно бы совсем не узнавали — и волновать это его стало только сейчас, почему-то.       — Расскажи, где-е и как достать что-то… достать скрипку? — прищурилась девочка.