Предел одиночества

... Бен сидел на кухне перед бутылкой дешёвого виски. Третий день подряд голос в голове был особенно назойлив: он комментировал новости по радио, критиковал выбор одежды— и всё это с невыносимо весёлой интонацией. — ...и этот галстук, капитан, — говорил голос, пока Бен пытался завязать узел. — Серый, как пепел. Как настроение. Как твоё будущее, если ты не перестанешь так хмуриться. Бен выпил первый стакан залпом. Огонь прокатился по горлу, на секунду заглушив головную боль. Он налил второй. — О, — заметил голос с лёгким интересом. — Уже в пять вечера? Амбициозно. — Заткнись, — прошипел Бен вслух, глядя на пустую стену. Ответом стал тихий, презрительный смешок. К полуночи бутылка опустела наполовину. Мир стал мягче, расплывчатее. Голос в голове притих, словно отступил, наблюдая. Бен налил ещё. Алкоголь был дешёвым, жгучим, пах ацетоном и безнадежностью. Он пил его, как воду, пытаясь утопить в нем всплывающий поток воспоминаний... — Знаешь, — вдруг раздался голос, уже без насмешки, а скорее с оттенком профессионального интереса, — почему бы тебе не выпить чего то покрепче? Водка например. Дёшево, прожигает все что можно, зато надёжнее чем эта... Бурда, которую ты пьёшь. — Это виски, — пробормотал Бен. — Виски? — голос фыркнул. — Дорогой мой, это похоже на то, что осталось в моих пробирках после неудачного эксперимента. Если бы ты хотел отравиться, можно было просто попросить — у меня были прекрасные рецепты. Бен допил стакан, налил новый. Рука дрожала, часть пролилось на стол. — Молчи, — сказал он нахмурившись. — Ладно, ладно, — Мейер вздохнул.— Пей свой... Технический спирт. Но знай: завтрашнее утро будет прекрасным. Головная боль, тошнота, трясущиеся руки... И я буду рядом. Бен приглушил свет, оставив только тусклую лампу над раковиной. Он поднял бутылку, чтобы налить ещё, но потерял равновесие и чуть не упал с табуретки. — Осторожнее, герой, — прошипел голос, уже ближе, резче. — Ты же не хочешь разбить голову и подарить мне преждевременный выход? Я ещё не закончил обустраиваться. — Выйди, — хрипло сказал Бен, упираясь лбом в холодный стол. — Выйди из моей головы. — Ах, нет, — голос просиял ледяной, сладкой радостью. — Мне здесь нравится. Тёпло, уютно... И какой вид! Особенно когда ты пьёшь эту отвратительную жижу. Бен схватил бутылку и швырнул её в стену. Стекло разбилось с громким, удовлетворяющим треском, виски брызнул по обоям, оставляя тёмные, липкие пятна. Тишина. На секунду даже голос замолчал, будто удивлённый. Потом раздался смех мерно заполняющий всю голову. — Вот это да! — прошептал голос, полный искреннего восхищения. — Настоящая драма. Жаль, зрителей нет. Хотя... Бен опустил голову на руки. Виски стекал со стены, тихая капая на пол, как часы, отсчитывающие последние секунды его рассудка. — Знаешь что, — сказал Клаус, уже мягче. — Давай договоримся. Ты перестаёшь пытаться заткнуть меня этим пойлом, а я... Обещаю не напевать тебе немецкие марши ночью. Честное слово офицера. Бен не ответил. Он сидел, слушая, как собственное дыхание смешивается с тихим, довольным гулом в голове, и понимал, что проиграл. Не войну. Всё. А на стене, среди потёков виски, тени сложились в знакомый силуэт — прямая спина, красные подтяжки, улыбка в полумраке. И голос закончил уже совсем тихо: — Спокойной ночи, капитан. Завтра будет... Интересный день.