Предел одиночества

Утро. Солнце резало глаза, как стеклом. Бен стоял у плиты, пытаясь пожарить яичницу. Руки дрожали — вчерашний виски напоминал о себе тяжёлым эхом. — О, завтрак, — раздался в голове голос Мейера, звучавший подозрительно бодро. — Яйца. Как оригинально. Ты всегда был таким... Предсказуемым. Бен проигнорировал, положил на сковороду бекон. Жир зашипел, запах расплылся по кухне. — Ах, бекон, — голос сделал небольшую паузу, полную критической оценки. — Жирный, солёный... Идеально, чтобы угробить желудок. Прямо как у нас в столовой в 41-ом. Только там хоть хлеб был свежий... А у тебя, я смотрю, засохший кирпич в углу. Бен вздохнул, перевернул яйцо. Желток лопнул, растекаясь по сковороде жёлтой лужей. — Заткнись, — пробормотал он вполголоса. — Просто заткнись. — Обидно? — голос звучал почти искренне. — Я же просто забочусь о твоём питании. Ты же хочешь дожить до того момента, когда я наконец решу... Ну, скажем так, проявиться более явно? Бен снял сковороду с огня, выложил яйца и бекон на тарелку. Вид был унылым, как его настроение. Он сел за стол, взял вилку — и тут демон снова: — И даже без приправ. Ни соли, ни перца. Капитан, ты живёшь, как аскет в монастыре, только без веры и надежды. Хотя... Надежда у тебя ещё есть? Бен воткнул вилку в желток. — У меня есть надежда, что ты однажды замолчишь. — Милое заблуждение, — посмеялся Мейер. — Но нет. Я, знаешь ли, привязался. Ты как... Старый свитер. Неудобный, колючий, но свой. Бен проглотил кусок бекона, почти не чувствуя вкуса. Голос притих, наблюдая. Тишина длилась целых две минуты — рекорд. Потом: — Кстати, о свитерах. Тот серый, что ты носишь каждый день... Он уже пахнет отчаянием. И, кажется, вчерашним виски. Может, постираешь? Или сожжёшь? Я голосую за второе. Бен отставил тарелку. Аппетит исчез. Он взял кружку, налил кофе — холодного, вчерашнего, но ему было всё равно. — Кофе без сахара, без молока, — прокомментировал демон с лёгким отвращением. — Как твоя жизнь. Чёрная, горькая, и ни капли сладости. Хотя погоди... Я ведь здесь. Я — твоя единственная сладость в этом царстве серости. Бен поставил кружку так резко, что кофе расплескался. — Ты — опухоль в моей голове. И ничего больше. — Опухоль? — голос звучал искренне оскорблённым. — Я предпочёл бы тихий сосед. Или... Незваный гость, который задержался навеки. Да, последнее звучит романтично. Бен закрыл глаза. Внутри черепа загудело — не боль, а волна раздражения, смешанного с чем-то похожим на привычку. Он уже не мог представить утро без этого голоса. И это пугало больше всего. — Ладно, — сказал Мейер, вдруг став деловым. — План на сегодня: ты моешь посуду. Потом идёшь за продуктами. Купишь нормальный кофе, свежий хлеб и, ради всего святого, фруктов. Твоё тело — мой храм, так что давай поддержим его в достойном состоянии. — Ты не будешь указывать мне, что покупать, — проскрежетал Бен. — Буду, — ответил голос мягко, но не оставляя возражений. — Потому что если ты купишь ещё одну бутылку того ядовитого пойла, я устрою тебе мигрень, от которой ты будешь целовать плиту в ванной. Договорились? Бен не ответил. Он смотрел на грязную тарелку, на расплывшееся яйцо, на своё отражение в тёмном экране выключенного телевизора...