Ни криком, ни словом, ни взглядом
30 января 2026 г., 18:50
Смерть — есть палач,
Который заглушает свет.
Хуже смерти в жизни нет.
Но чтоб освободиться от мук, верьте —
Нет в жизни лучше смерти.
Сколько прошло времени — час, день, неделя? — Драко не знал. Но судя по тому, как болезненно тело отреагировало на пробуждение, — совсем немного. Его кто-то настойчиво тряс за плечо. Драко открыл единственный глаз, который ещё мог открыться, — второй заплыл полностью, — и увидел смутные очертания охранников. Его грубо подняли, приковали на этот раз к стене руками и ногами. Окровавленная, потная рубашка неприятно липла к коже, а тело сотрясала крупная дрожь. Все силы уходили на поддержание защиты разума, и только это помогало сдерживать рвущиеся наружу крики и стоны. Драко сражался. В тот момент — с самим собой. Минчем стоял посреди камеры всё в той же потрёпанной мантии, нетерпеливо поглаживая серебряный набалдашник трости. Он как-то ехидно улыбался, глядя на пленника, и Драко сразу заподозрил неладное. Минчем определённо подготовил что-то плохое. Очень-очень плохое. Гермиона. Её втолкнули внутрь двое охранников. Она споткнулась на пороге, но удержала равновесие. У Драко ёкнуло сердце. Он сразу обо всём догадался и теперь мысленно проклинал Минчема за то, что тот не убил его. Драко отчаянно разглядывал Гермиону, отмечая каждую существенную деталь: волосы спутаны, но это не страшно; лицо бледнее, чем обычно, но на нём нет синяков — значит её хотя бы не пытали физически; на ней простое серое платье, похожее на тюремную робу, но в её позе, в том, как она подняла подбородок, была такая знакомая Драко яростная, упрямая готовность к бою. Гермиона быстро оглядела камеру, скользнув взглядом по охранникам, по Минчему, и наконец посмотрела на Драко. Недоумение. В её взгляде было только глубокое, искреннее, почти детское недоумение. Она смотрела на его избитое, окровавленное лицо, и в её взгляде читался один-единственный вопрос: «Какого чёрта здесь происходит?» Щиты дрогнули, отозвавшись вспышкой боли в районе груди. Глубоко-глубоко внутри. Драко закрыл глаза, досчитал до десяти, медленно выдохнул. Волна умиротворённого спокойствия разлилась по телу, отключив все чувства. Гермиона больше не была Гермионой. Всего лишь Грейнджер. Минчем, наблюдавший за этой немой сценой, удовлетворённо улыбнулся. — Как видите, мистер Малфой, ваш… акт милосердия возымел обратный эффект. Гермиона Грейнджер, в голове которой, вероятнее всего, нет нужной мне информации больше не имеет ценности. — Он повернулся к Драко. — А поскольку вы не склонны к компромиссам, мне придётся изменить тактику. Он кивнул охранникам, державшим Гермиону. Они грубо развернули её лицом к Драко и приковали к потолку, как недавно сделали с ним. — Малфой, — запаниковала Гермиона, — Малфой, что здесь происходит? Минчем в голос рассмеялся, оперевшись на трость. Затем достал волшебную палочку и трансфигурировал себе стул из носового платка, который извлёк из кармана мантии. — О, мисс Грейнджер, мистер Малфой отказывается делиться информацией. Я, честно, пытался быть порядочным, понимающим. Пытался договориться с этим упрямцем по-хорошему. Но, увы… — Минчем театрально вздохнул и откинулся на спинку стула. — Придётся действовать по-плохому. Драко видел, как Гермиона напряглась всем телом. Дёрнула руками, пытаясь порвать цепи, но тщетно. В её глазах на долю секунды вспыхнула паника, которая тут же сменилась яростью. — Отпустите меня! — закричала она, силясь высвободить запястья. — Что вам нужно? Минчем без раздумий с силой ткнул кончиком трости в живот Гермионе, отчего она мгновенно скрючилась и захрипела. — Не трогайте её! — выдохнул Драко скорее инстинктивно. — О, мистер Малфой! — воскликнул Минчем с фальшивой радостью. — Я вовсе не хочу этого. Но у меня нет выбора. Или вы всё же готовы заговорить? Драко сглотнул подступивший к горлу ком рвоты. Окклюменция отнимала не только ментальные силы; она также вредила физическому здоровью. Но это была недорогая цена. — Я ничего не знаю. И она теперь тоже! Отпусти её! — Я бы и рад поверить, — сказал Минчем, театрально вздохнув, будто всё происходящее не приносит ему никакой радости. — Вот только не верю! Начнём. Охранник справа от Гермионы достал из кармана мантии короткий, толстый нож с тусклым лезвием. Он не стал делать резких движений. Он просто приставил лезвие к её щеке, чуть ниже скулы, и медленно, с лёгким нажимом, повёл вниз. Гермиона вскрикнула от неожиданности и боли. Тонкая красная линия проступила на её бледной коже, и через мгновение из неё выступили капельки крови. — Я ничего не знаю! — закричал Драко. — Не смей её трогать, мразь! Минчем лишь покачал головой и кивнул охраннику продолжать. Один порез за другим расцветали на коже Гермионы алыми струйками. Она кричала, извивалась, а в какой-то момент в открытую начала орать матом и клялась убить каждого в этой комнате. — Понимаю ваш выбор, мистер Малфой, — сказал Минчем, когда лезвие прошлось теперь уже по оголённому участку живота Гермионы и она вновь зашипела от боли, — будет жаль, если она погибнет! Ментальная защита начала давать сбой. Изнутри рвались наружу крики, которые сознание жёстко подавляло. Сколько он продержится? В глубине души Драко отчаянно верил, что Минчем блефует. Что он ни за что не убьёт Гермиону, что до последнего будет сохранять ей жизнь в надежде восстановить память и получить из её головы информацию. Но если он не блефует? Если Минчем действительно верит, что Драко сохранил воспоминания в своей голове, куда ему не добраться? Драко смотрел, как кровь течёт по бледной, любимой коже. Видел, как Гермиона стискивает зубы, стараясь подавить крик. Видел, как в её глазах, на смену ярости и боли, приходит обречённость. Смерть неминуема. Их в любом случае убьют. Рано или поздно. Они проиграли. Тогда пусть и этот ублюдок хотя бы останется ни с чем. Драко вновь закрыл глаза, пробираясь глубже в сознание. Любовь, боль, страх, ярость, нежность, отчаяние — всю эту бурлящую, разрывающую его изнутри вселенную эмоций, он не просто надёжно спрятал — отсёк. Отделил ту часть себя, которая чувствовала, от той, которая наблюдала. И отправил её в небытие, в ледяную, беззвёздную пустоту, где не было ничего. Так глубоко он ещё не заходил и даже не был уверен, что сможет добраться туда вновь. Что найдёт дорогу. Но сейчас это было неважно. Потому что его рваное, хриплое дыхание стало наконец ровным и глубоким. Взгляд, только что полый страданий, стал абсолютно пустым. Драко больше ничего не чувствовал. Видел кровь на щеке Гермионы, видел, как охранник занёс руку с ножом, видел, как Минчем наблюдает за ним, ждёт, надеется, что Драко сломается. Но это не вызывало в нём никакого отклика. Просто события, не имеющие значения. Драко перевёл уверенный взгляд на Минчема и спокойно сказал: — Можете её убить. Я ничего не знаю. Минчем определённо увидел эту перемену. Увидел, как из глаз Драко ушло последнее подобие жизни, как его лицо стало просто маской из плоти и синяков. Он горько усмехнулся, покачал головой и крикнул охраннику остановиться. Затем медленно поднялся, подошёл к Драко и, наклонившись почти вплотную и вглядываясь в его пустые глаза, тихо сказал: — То, что вы сделали для неё, — невероятно. Но я не уверен, что оно того стоило. Драко не ответил. Он просто смотрел сквозь него, в никуда. Минчем отступил. — Уведите её, — бросил он охранникам, кивнув на Гермиону. Её почти бессознательное тело сняли с цепей и поволокли к выходу. Из ран сочилась кровь, оставляя крупные капли на каменном полу. Она так и не взглянула на Драко больше. А он и не ждал этого взгляда. Минчем ещё какое-то время стоял, что-то обдумывая. Потом тяжело вздохнул. — Вы мой герой, мистер Малфой! Вряд ли я когда-то вас забуду, — отвесил он искренний комплимент. — Но на этом наши дороги, увы, расходятся. Убить его! — он отдал приказ через плечо, поворачиваясь к выходу. — Мне жаль! Охранник слева от Драко тут же навёл на него палочку. Зелёный свет уже начал клубиться на её кончике. Драко видел это. Он видел смерть в сантиметрах от себя. И внутри ледяной пустоты не дрогнула ни одна частица. Стало спокойно. Потому что такая смерть, по его мнению, была правильной. И в самый последний момент, когда с губ охранника уже почти слетело смертельное проклятие, Минчем резко обернулся. — Хотя… Охранник недоумённо уставился на того, так и не опустив палочку. Минчем медленно вернулся, скользнув взглядом по пленнику. Драко показалось, что этот человек искренне не хотел прощаться с такой забавной игрушкой. И просто нашёл повод оставить Драко в живых. — Ваш род всё ещё один из богатейших в Англии. А мне для моих грандиозных целей, увы и ах, нужны деньги. И поэтому у меня есть к вам предложение, мистер Малфой. — Он подошёл вплотную, так что Драко почувствовал его дыхание. — Вы мне — доступ к остаткам состояния вашей семьи. А я вам… жизнь. Не свободу, нет. Вы слишком опасны, чтобы отпускать. Но жизнь. Вам и мисс Грейнджер. Вы ведь всё равно надеетесь каким-то чудом её спасти? А вдруг когда-нибудь подвернётся удача? Что скажете? Драко медленно, очень медленно перевёл на него свой пустой взгляд. Его теперь холодный и ясный рассудок просчитал варианты за долю секунды. Смерть сейчас — это конец. Жизнь — даже такая — это время. Время, за которое что-то может измениться. За которое Поттер может что-то сделать. За которое он, Драко, может… выжить. Чтобы однажды, возможно… Он едва заметно кивнул. — Разумно, — произнёс Минчем вновь бархатным голосом. — Очень разумно. Признаюсь, вы меня впечатлили. Наверняка я совершаю большую глупость, но… Такая смерть не для вас, мистер Малфой. — Он наклонился к самому уху Драко и шепнул так, чтобы больше никто не услышал: — Я буду надеяться, что однажды вы даже сможете меня победить. Удачи! Минчем кивнул охранником и спешной походкой удалился из камеры. Драко отцепили от стены, и он бы рухнул на пол, если бы его не подхватили под руки. А затем потащили в темноту коридора. Драко не сопротивлялся. Он просто смотрел в пол, на проплывающие грязные пятна на камнях, и вспоминал каждый тайник, каждый счёт, каждый пароль, который знал. Он купит время. Время для неё.***
В тот же день Драко переместили в Азкабан. Минчем, исполняя свою часть сделки со скрупулёзностью ростовщика, поместил его, на удивление, не в обычную камеру, как остальных узников, а в старую подсобку служителей тюрьмы, отгороженную от основных коридоров массивной решёткой с усиленными чарами. Здесь было теплее, суше и имелось небольшое окно под потолком, через которое можно было увидеть небо. Видимо, Драко действительно произвёл хорошее впечатление на Минчема, раз тот предложил пленнику такие условия. Надзирателями служили мрачные охранники в тех же чёрных мантиях, приносившие раз в сутки миску неаппетитной жижи, кусок чёрствого хлеба и стакан воды. Они не разговаривали. Не смотрели в глаза. Стали просто частью ежедневного безликого пейзажа. Первые «дни» — условные отрезки между появлением еды — Драко провёл в состоянии, близком к кататонии. Он молча сидел на узкой койке, глядя в стену, и ни о чём не думал. Ступор, апатия… И, если бы в Азкабане до сих пор правили бал дементоры, скорее всего, бедолаги, приставленные только к Драко, померли бы от истощения, поскольку высасывать из него им было бы просто нечего. Никаких светлых чувств. Да и остальных тоже. Вот только, за использование такой сильной магии рано или поздно приходилось платить. Спустя несколько дней появилась тошнота. Не резкие спазмы, а постоянное противное ощущение в желудке. Она подкатывала к горлу не волнами, а стояла там фоновым ощущением, кислым привкусом. Драко почти перестал есть. Хлеб лежал нетронутым в углу, пока его не уносили вместе с миской. Воду он заставлял себя проглатывать, ощущая, как обтекает пустой желудок, и через несколько минут всё выходило обратно мучительными спазмами. Его рвало сначала водой, потом желчью. Он стоял в углу, сгорбившись над грязным унитазом, и каждый раз ему казалось, что он выворачивает наизнанку не желудок, а свою душу, от которой мало что осталось. За тошнотой пришла боль. Она начиналась где-то в глубине черепа, у основания позвоночника, давящим гулом. Постепенно гул нарастал, превращаясь в свист, в звон, в оглушительный рёв, который заполнял всё внутреннее пространство головы. Окклюментные щиты, которые Драко теперь просто не мог убрать, как бы ни старался, резонировали в вакууме, отражали эхо воспоминаний, которые не имели чёткого голоса. Это превращалось в боль, которая потом растекалась по вискам, сжимая, сдавливая словно железный обруч. Драко лежал на узкой кушетке, прижав ладони к лицу, пытаясь физически вдавить боль обратно. Иногда это помогало. Чаще — нет. Потом пришло онемение. Сначала в кончиках пальцев на руках и ногах появилось ощущение ползающих мурашек, которое потом сменилось полной потерей чувствительности. Драко мог уронить миску и не почувствовать, как тёплая жидкость льётся на босые ноги. Через несколько дней онемение поползло вверх — к локтям, к коленям. Драко силился шевелить пальцами, сжимать кулаки, больше ходить, прилагая титанические усилия. Это было страшно. Потерять ещё и своё тело. Но ужасы преследовали его не только в моменты бодрствования. Во сне его ждал настоящий ад. Вернее, в том жалком подобии сна, в которое он проваливался в промежутках между приступами боли и рвоты. Желая защитить важные воспоминания и вытащив из глубин памяти те, что разрушили его юность, Драко обрёк себя на кошмары. Они пугали не образностью, а своей абсолютной, беспросветной правдивостью. В них не было символов, намёков, метафор. Это были голые, вырванные из контекста прошлого самые страшные эпизоды, которые его психика, лишённая эмоционального фильтра, демонстрировала с безупречной, садистской тщательностью. Драко просыпался с криком, мокрый от холодного пота. Окклюменция стала проблемой, надёжно защищая одно и больше не укрывая другое. Драко пытался бороться. В моменты относительной ясности, когда боль совсем ненадолго отступала, а конечности хоть как-то слушались, он садился на кровать, закрывал глаза и пытался снять защиту, продираясь сквозь ужасные воспоминания. Он искал лазейку, проход, хоть какую-нибудь трещину в стенах, которые сам же возвёл. Чтобы выкопать воспоминания о Грейнджер вместе со своими эмоциями из могилы. Но, к сожалению, не получалось найти даже могильного холма с потёртой табличкой. Драко и не догадывался, что можно создать настолько великолепный лабиринт. Лабиринт, из которого даже он сам не мог найти выход. Кричал внутри себя, натыкаясь на тупики, звал, умолял, падал на колени. Он бродил по тоннелям, пока голова вновь не начинала болеть от физического и эмоционального истощения. Затем открывал воспалённые глаза, ощущая солоноватый привкус крови на губах, и понимал, что его разум — чёрная дыра, которая медленно затягивала его в себя, уничтожая. Однажды — может быть, в ноябре или декабре, потому что Драко увидел первый снег в маленьком окошке под потолком, — он не смог встать. Тело просто отказалось подчиняться. Он лежал, уставившись в потолок, и понимал, что умирает. Не от голода или от ран. Его убивало собственное сознание. Пожирало последние ресурсы, чтобы поддерживать ту самую стену, которая должна была его защитить. Какова ирония! Драко закрыл глаза. Было тихо. Он думал, что это и есть конец. Он настолько устал, что даже обрадовался этой мысли. Тяготило лишь то, что Минчем после его смерти мог и не сдержать обещание сохранить Гермионе жизнь. Драко не видел её с того дня. Но почему-то верил, что с ней всё в порядке, называя очередной номер счёта и подписывая бумаги. Но он не умер в тот день. Как и в следующие несколько недель. А затем Минчем с каким-то даже воодушевлением сообщил Драко, что на Азкабан несколько дней назад был совершён набег. И что его возлюбленная сбежала с кучкой повстанцев. Драко догадывался, к чему он клонит. — Наша с вами сделка, к сожалению, была нарушена, мистер Малфой, — притворно печально сообщил Минчем. — Не могу сказать, что это доставляет мне удовольствие, но вынужден объявить охоту на мисс Грейнджер. Не люблю, когда теряются мои вещи. Он отошёл от решётки и в конце добавил, обернувшись: — Я сообщу вам, когда её найдут, — сделал паузу, — или убьют. Надежда. Хитрая чертовка, которая может многое. Она взывает к первобытным инстинктам, обволакивает каждую клетку организма, мгновенно всасывается в кровь и отравляет, словно яд. Заставляет сердце биться чаще, а мозг лихорадочно думать. Надежда — сила, способная противостоять даже смерти. И Драко поверил. Что существует что-то кроме этой комнаты, боли в голове и желудочных спазмов. Там, за стеной есть мир, который пусть и не ждёт его, но частью которого он является. Драко отчаянно захотелось вспомнить каково этого — быть собой. И надежда, которую ему, как не парадоксально, вновь подарила Гермиона, обещала, что у него всё получится. И он ей поверил. День сменялся днём. Одну неделю сменяла другая. Месяц плавно перетекал в следующий. А Драко, превозмогая боль, всё бродил и бродил по собственному лабиринту сознания, точно уверенный, что найдёт выход. И однажды он его нашёл. В очередном, казалось бы, тупике, в зеркальном отражении ровной стены он увидел не себя. Карие, полные слёз глаза смотрели на него с недоумением — именно такой Драко видел Гермиону в последний раз. И всё рассыпалось. Словно взрыв. Ощущения. Сначала — запах. Нет — аромат. Её волос. Её тела. Её. Потом — нежность кожи под его губами на сгибе локтя. Затем — звук. Сдавленный смешок, когда он что-то нашёптывал ей на ухо. И наконец — чувство. Что в этом безумном мире есть одно-единственное место, где он не Малфой, не бывший Пожиратель, не переводчик. Где он просто Драко. И это место — рядом с ней. Стена треснула. По её монолитной поверхности побежали паутинки трещин. И сквозь них хлынул поток неупорядоченных воспоминаний. Хаоса. Чувств. Боль. Её резали, били. Кровь повсюду. Где она? Жива ли? Что с ней делали всё это время? Страх. А что если её найдут? Поттер сможет ей помочь? Что если нет? Ярость. На Минчема. На охранников. На себя. На этот гребаный, жестокий мир. И… нежность. Хрупкая, почти невыносимая нежность к её упрямству, разбросанным вещам, высоко вздёрнутому подбородку, яростным глазам, к каждой веснушке на носу. Драко рухнул на каменный пол на колени, согнувшись пополам, и закричал. Громко, горько. Горячие слёзы хлынули из глаз, смешиваясь с кровью из искусанных губ. Он плакал. Впервые за… Драко уже и не помнил. Хватался за волосы, лицо, сжимал в кулаках рубашку на груди и рыдал. Исступлённо, безутешно, выворачивая наружу всю горечь. Это было мучительно. Это было прекрасно. Мир вокруг не изменился. Но изменился Драко. Краски не вернулись — они родились заново. Серый камень стал оттеняться синевой теней. Влажный воздух стал ощущаться на коже. Даже боль в теле стала его болью, а не абстрактным сигналом. Надежда — опасная штука. Но только она — единственное, что остаётся с тобой до конца. С того дня жизнь Драко изменилась. Больше не было бессмысленных осмотров стены, бесцельных лежаний на кровати, отказов от еды. Гермиона была на свободе. И он обязательно вернётся к ней. Потому что обещал. Чтобы не сойти с ума от безделья, Драко начал заниматься единственным, что было в его власти — своим телом. Нужно было его вернуть. Сначала он просто заставлял себя вставать и делать несколько шагов от стены к стене. Потом — десяток. Потом начал ходить, отсчитывая сотни. Следом начал отжиматься. Первый раз смог оттолкнуться от пола только трижды, прежде чем руки подкосились, и он рухнул на пол, выворачивая содержимое желудка от напряжения. Но на следующий день он отжался целых четыре раза. Потом пять. Затем приседал. Качал пресс, лёжа на холодном камне. Упражнения стали своего рода ритуалом. Каждая капля пота, каждая дрожь в мышцах была подтверждением: он здесь. Он жив. Он становится сильнее. На случай, когда… Мысли о Гермионе структурировали время. Драко разговаривал с ней в собственной голове, рассказывал о своих «тренировках», строил планы, которые надеялся когда-нибудь осуществить. И это согревало изнутри. Даже еда стала приносить какое-никакое удовольствие, когда Драко представлял, что это суп, который она когда-нибудь, в шутку, попробует сварганить для него. День, неделя, месяц, год. Сколько? Сколько прошло времени? Но надежда не умирала. Она жила глубоко внутри и каждую ночь шептала, что это не конец, что Драко обязательно вернётся.***
29 апреля 2010 года.
Дверь в камеру открылась не по расписанию. В потрёпанных, со следами пыли и крови мантиях в проёме стояли трое. Гарри Поттер в очках и знаменитым шрамом на лбу. Всё такой же рыжий Рон Уизли. И незнакомый коренастый волшебник с суровым лицом. Драко, сидя в углу после нескольких сотен приседаний, медленно поднял голову, всматриваясь в лица и ища в них подтверждения той надежде, что появилась в нём, когда он услышал взрывы и крики. — Малфой, — сказал Поттер просто, делая шаг в комнату. — Рад, что ты жив! Драко лишь кивнул, поднимаясь с места. — Собирай вещички, хорёк, — сказал Уизли, весело подмигнув. — Мы уходим! Третий волшебник, не говоря ни слова, взмахнул палочкой, наколдовав обувь. Драко быстро обулся и, выйдя в тёмный коридор за остальными, задал вопрос, состоящий всего из одного слова: — Минчем? Поттер, пропуская его в очередной коридор, где пахло дымом и озоном, встретился с ним взглядом. — Мы победили, — коротко ответил он. После бесчисленного множества полуразваленных коридоров Драко наконец вышел на улицу. И наконец вдохнул запах свободы.
