Пепел нашего лета

Воздух снаружи казался слишком острым, почти колючим после душного полумрака помещения. Они вышли молча, плечо к плечу, но между ними всё равно сохранялась та невидимая, натянутая до предела струна, которая звенела каждый раз, когда их взгляды случайно пересекались. Это не была просто неприязнь. Это было что-то более тяжёлое, густое, как смола, в которой оба завязли по самое горло. Хван достал измятую пачку. Одна-единственная сигарета, последняя. Он чиркнул зажигалкой, и крохотный огонёк на мгновение высветил его резкие скулы и тёмный, непроницаемый взгляд. Сделав затяжку, он не глядя протянул её Феликсу. Тот принял фильтр, всё ещё хранящий чужое тепло, и их пальцы соприкоснулись — всего на секунду, но этого хватило, чтобы по обоим пробежал электрический разряд, который они старательно проигнорировали. Дым поднимался вверх седыми лентами, растворяясь в сумерках. — Иногда мне кажется, — тихо начал Хван, глядя куда-то вдаль, на серую линию горизонта, — что мы здесь заперты не обстоятельствами, а собственным нежеланием уходить. Феликс выпустил густое облако дыма, прислонившись спиной к холодной каменной стене. Его профиль в наступающей темноте казался высеченным из мрамора — тонким, хрупким и пугающе неподвижным. — Ты слишком много думаешь, Хван. Это твоя проблема. Ты ищешь смысл там, где осталась только пыль. — А ты? — Хван повернул голову, разглядывая Феликса с той странной смесью насмешки и болезненного интереса, которую он всегда носил как щит. — Ты ведь никогда не говоришь о том, что было «до». О доме, о тех, кто ждал. Или не ждал. У всех есть корни, Феликс. Даже у таких сорняков, как мы. Феликс усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья. Он снова взял сигарету из рук Хёнджина, затягиваясь так глубоко, будто пытался выжечь что-то внутри себя. — Корни — это то, что держит тебя в земле и не даёт двигаться, — ответил он хрипло. — Мои корни давно сгнили. — Ты так отчаянно пытаешься казаться пустым, — Хёнджин сделал шаг ближе. Расстояние между ними сократилось до опасного. Теперь он мог чувствовать запах табака и едва уловимый, странный аромат кожи и холода, исходящий от Феликса. — Но я вижу, как ты смотришь на старые фотографии в столовой. Как замираешь, когда кто-то упоминает детство. Расскажи мне что-нибудь. Что-нибудь настоящее. Хван замолчал на мгновение, а затем, словно повинуясь какому-то внутреннему импульсу, который он сам не мог объяснить, спросил тише: — Твоя мать... на кого она похожа? У тебя её глаза? Мир вокруг словно замер. Слышно было только, как где-то вдалеке скрипит на ветру старая калитка. Феликс не вздрогнул, не изменился в лице, но Хёнджин почувствовал, как воздух вокруг них вдруг стал ледяным. Взгляд Феликса, до этого блуждающий, вдруг сфокусировался на Хёнджине — пустой, прозрачный и пугающе честный. — Она умерла, — коротко бросил Феликс. Его голос прозвучал как удар захлопнувшейся двери. Сухо. Безжизненно. — Очень давно. Он не стал дожидаться реакции. Бросив окурок под ноги и раздавив его носком ботинка с каким-то методичным ожесточением, Феликс развернулся и пошёл прочь. — Мне пора. В столовой гора картошки, — бросил он через плечо, не оборачиваясь. — Сама себя она не почистит. Хёнджин остался стоять один. Холод теперь пробирался под черную олимпийку, но он его не замечал. Он смотрел в спину уходящему Феликсу, и в голове набатом стучала эта внезапная, режущая правда. В этом коротком ответе было больше боли, чем во всех их взаимных колкостях и драках за последние месяцы. Было что-то странное в том, как этот мальчик с лицом ангела нёс в себе такую выжженную пустыню. Хван простоял на улице ещё минут десять, впитывая кожей ночную сырость. Ему хотелось уйти в другую сторону, исчезнуть, но какая-то невидимая нить, привязанная к солнечному сплетению, тянула его обратно. В ту самую душную, пахнущую крахмалом и старым деревом кухню. Когда он вошёл в столовую, там было тихо. Только мерный звук ножа о кожуру нарушал тишину. Феликс сидел на низком табурете, окружённый тенями от единственной горящей лампы. Его руки двигались механически, точно. Спина была напряжена, как струна, готовая лопнуть. Хёнджин не сказал ни слова. Он подошёл к соседнему ящику, вытащил нож и сел напротив. Феликс даже не поднял головы, но его движения на секунду сбились. Они сидели в тишине, нарушаемой лишь шорохом падающей кожуры. Между ними всё ещё висел тот разговор, тот запах дыма и та странная, пугающая близость, которая возникла там, снаружи. Хёнджин смотрел на опущенные ресницы Феликса и понимал, что эта ненависть, которую они так бережно взращивали, превращается во что-то другое. Во что-то, чему у него ещё не было названия, но что заставляло его сердце биться в каком-то надломленном, неправильном ритме. Картофелина в руке Хвана выскользнула, и нож слегка задел палец. Он не поморщился, просто замер, глядя на выступившую каплю крови. Феликс наконец поднял глаза. В этом взгляде не было сочувствия, лишь странное, болезненное узнавание. Они были двумя поломками одного и того же механизма, и в этой тесной, тёмной кухне это стало очевидно, как никогда. — Ты всё делаешь не так, Хван, — едва слышно прошептал Феликс, возвращаясь к работе. — Научи меня, — ответил Хёнджин, и оба знали, что речь идёт вовсе не о картошке. Феликс остановил нож. Лезвие замерло в паре миллиметров от его собственного пальца. Он медленно поднял голову, и в свете тусклой, моргающей лампы его веснушки казались рассыпанной по лицу золой. — Учить тебя? — голос Феликса был тихим, с едва заметным дребезжанием, как надтреснутый хрусталь. — Ты не умеешь подчиняться, Хван. Ты привык, что мир прогибается под твои капризы, под твой взгляд, под твою фамилию. А здесь... здесь это не работает. Картошке плевать, кто ты. Грязи плевать. И мне — тем более. Он отложил нож и, не разрывая зрительного контакта, потянулся к руке Хёнджина. Его пальцы, холодные и влажные, обхватили ладонь Хвана. Это не было нежным жестом. Феликс сжал его руку почти грубо, поворачивая порезом к свету. Маленькая капля крови сорвалась вниз, пачкая белую крахмалистую плоть очищенного овоща. — Смотри, — прошептал Феликс, склонившись ближе. Хёнджин почувствовал его дыхание на своей коже — оно было рваным и горячим, контрастируя с ледяными руками. — Ты даже ранишься как-то... театрально. Хёнджин не отстранился. Напротив, он подался вперёд, так что их лбы почти соприкоснулись. В этом замкнутом пространстве, среди запаха сырой земли и старой извести, пульсировало что-то чужеродное. Это была не просто неприязнь. Это было узнавание двух хищников, запертых в одной клетке, которые слишком устали кусаться, но ещё не готовы зализывать друг другу раны. — Моя фамилия здесь — это всё, что у меня осталось, — хрипло ответил Хван, глядя прямо в расширенные зрачки Феликса. — И если ты думаешь, что я пришёл сюда ради драмы, ты ошибаешься. Я пришёл, потому что... Он замолчал, подбирая слова. Как сказать тому, кого ты презираешь, что его молчаливое присутствие — единственное, что удерживает тебя от того, чтобы не сойти с ума в этом месте? — Потому что здесь ты, — наконец выдохнул он. Феликс резко отпустил его руку, словно обжёгся. Он снова взял нож, но его движения потеряли прежнюю точность. — Не говори глупостей, — отрезал он, стараясь смотреть только на ведро. — Мы ненавидим друг друга. Это единственная константа в этом проклятом доме. Если мы это потеряем, останется только пустота. — Тебе так страшно остаться со мной в тишине? — Хёнджин прищурился, в его глазах блеснул опасный огонёк. — Без колкостей, без яда? Феликс промолчал, но его челюсти плотно сжались. В столовой стало так тихо, что слышно было гудение проводки где-то в стенах. В этом доме всегда происходило что-то странное: тени казались длиннее, чем положено, а звуки шагов на верхних этажах раздавались даже тогда, когда там никого не было. Но сейчас всё это отступило. Существовал только этот круг света, два ножа и невысказанное напряжение, которое, казалось, можно было потрогать руками. — Расскажи про неё, — вдруг снова произнёс Хёнджин. Это было запрещенным приёмом, он знал это. — Ты сказал, она умерла. Но какая она была? Она пела тебе? Или, может, она была такой же колючей, как ты? Феликс замер. Его плечи мелко вздрогнули. Он долго не отвечал, и Хёнджину показалось, что сейчас он снова встанет и уйдёт. Но Феликс заговорил — так тихо, что Хвану пришлось наклониться почти к самому его лицу. — У неё были руки, пахнущие лавандой и дешёвым мылом. И она всегда говорила, что я похож на солнце, которое забыли на улице в дождь. Она... — он запнулся, и на мгновение маска безразличия сползла, обнажая что-то настолько беззащитное, что Хёнджину стало физически больно на это смотреть. — Она ушла тихо. Просто перестала дышать в один из четвергов. А я сидел рядом и дорисовывал её портрет. Я не сразу понял, что рисую уже не человека, а... память. Феликс поднял глаза. Они были сухими, но в них было столько выжженной земли, что Хёнджин невольно протянул руку, желая коснуться его щеки, стереть ту невидимую пыль прошлого, которая душила их обоих. Его пальцы замерли в сантиметре от лица Феликса. — Почему ты смотришь на меня так, будто хочешь убить и спасти одновременно? — прошептал Феликс. — Потому что я сам не знаю, чего хочу больше, — ответил Хёнджин. В этот момент лампа над ними мигнула и погасла. Кухня погрузилась в абсолютную, плотную тьму. В этой темно те чувства обострились до предела. Хёнджин услышал, как участилось дыхание Феликса, почувствовал, как тот непроизвольно подался навстречу, ища опору в этой внезапной пустоте. Где-то наверху скрипнула половица. Тяжёлый, глухой звук, будто кто-то протащил что-то тяжёлое по коридору. Но ни один из них не шелохнулся. В этой тьме, между ненавистью и чем-то пугающе похожим на привязанность, они были единственным живым, что осталось в этом холодном здании. — Хван... — позвал Феликс в темноте. Его голос был почти не слышен. — Я здесь, — ответил Хёнджин, и его рука всё-таки нашла плечо Феликса, сжимая его сквозь грубую ткань рубашки. — Я никуда не уйду, пока мы не закончим с этой чёртовой картошкой. Когда последняя лампочка под потолком, издав предсмертный треск, окончательно погасла, столовая превратилась в непроглядный склеп. Вязкая, почти осязаемая темнота мгновенно заполнила пространство между ними, стирая границы предметов. Запах сырого крахмала от горы начищенного картофеля смешался с резким, металлическим ароматом приближающегося ливня, который ворвался в открытую форточку вместе с первым порывом холодного ветра. — Чёрт... — выдохнул Хёнджин. Глухой звук брошенного на стол ножа отозвался эхом в пустом зале. — Ты это видел? Похоже, старая проводка всё-таки сдохла. Он не услышал ответа. В темноте его чувства обострились: он улавливал только шум дождя, который теперь с ожесточением колотил по крыше, превращаясь в сплошной гул. Хёнджин поднялся, задевая бедром край стола. — Феликс? — позвал он, вглядываясь в пустоту. — Вставай, надо найти выход. Здесь где-то был запасной фонарь у входа, если только повара его не утащили. Он двинулся на ощупь, выставив руку перед собой. Пальцы скользили по холодным, липким поверхностям рабочих столов. В голове Хвана уже зрел план: добраться до двери, выйти в коридор и найти дежурного. Но тишина со стороны Феликса начала его раздражать. Это было не просто молчание — это был вакуум. — Эй, Ликс! Ты что, уснул там? — Хёнджин сделал шаг в ту сторону, где, как ему казалось, сидел парень, но наткнулся на пустой табурет, который с грохотом повалился на пол. В этот момент небо за окном раскололось. Ослепительная, ядовито-синяя вспышка молнии на долю секунды залила кухню мертвенным светом. Хёнджин успел увидеть лишь пустые столы и распахнутую дверь в подсобку. Феликса на прежнем месте не было. Удар грома последовал почти мгновенно. Здание содрогнулось, где-то наверху жалобно звякнуло стекло. И в этой вибрации, пронзившей пол, Хёнджин уловил странный звук. Тихий, монотонный напев, больше похожий на жужжание запертого в банке насекомого. — Феликс, хватит паясничать! — заорал Хван, и его голос сорвался на хрип. — Это ни черта не смешно! Где ты? Он метался по кухне, сшибая пустые кастрюли, которые с оглушительным звоном катились по кафелю. Раздражение сменилось чем-то иным — холодным, колючим чувством под ребрами. Он ненавидел этого парня, ненавидел его веснушки, его вечное молчание и это проклятое помещение, но мысль о том, что он остался здесь один, пугала его гораздо сильнее. — Ликс! — его крик утонул в очередном раскате грома. Хёнджин замер, пытаясь выровнять дыхание. И тогда он услышал это снова. Напев. Тонкая, ломаная мелодия, которую обычно поют детям, чтобы те быстрее заснули. Звук шел из самого дальнего угла, за массивным старым холодильником, куда не проникал даже слабый свет от молний. Он двинулся туда, едва не наступая на очистки, скользя по мокрому полу. Руки нащупали холодную стену, облупившуюся краску. Хёнджин опустился на колени, практически вслепую прощупывая пространство перед собой. Его пальцы коснулись чего-то мягкого — ткани рубашки. — Нашёл... — выдохнул он, и в этом выдохе было больше облегчения, чем он готов был признать. Феликс сидел, втиснувшись в узкую щель между стеной и тяжелым агрегатом. Он сжался в такой плотный комок, что казался почти невесомым. Его руки были намертво прижаты к ушам, пальцы впились в кожу так сильно, что, казалось, оставят синяки. Глаза были зажмурены, а голова опущена на колени. Он раскачивался — мерно, механически, продолжая шептать ту самую мелодию, которая теперь, вблизи, звучала как заговор против смерти. — Эй, ты чего... — Хёнджин протянул руку, собираясь встряхнуть его, но его пальцы замерли в паре сантиметров от плеча Феликса. Очередная молния полоснула по небу, и в её свете Хван увидел лицо Феликса: мертвенно-бледное, искаженное таким первобытным ужасом, какой не подделаешь ни одной актерской игрой. Это был не тот Ликс, который сегодня днём язвительно комментировал его ошибки. Это был кто-то другой — сорванный с петель, обнажённый до самых нервов. Хёнджин не знал, что делать с такой честностью. Его учили отвечать на агрессию агрессией, на холод — льдом. Но эта беззащитность Феликса действовала на него как парализатор. — Ликс, посмотри на меня, — Хёнджин взял его за запястья, пытаясь оттянуть руки от головы. Феликс вздрогнул, его тело напряглось, как натянутая струна. Он не открыл глаз, но напев стал громче, переходя в невнятное бормотание. Он сопротивлялся, его пальцы вцепились в собственные волосы. — Перестань! Слышишь? Это просто гроза! — Хёнджин придвинулся вплотную, загораживая его своим телом от открытого окна, откуда неслись звуки шторма. Он практически навалился на Феликса, прижимая его к холодному кафелю, пытаясь создать хоть какую-то иллюзию защиты. Между ними вспыхнуло то самое странное, пугающее напряжение — не ненависть, не симпатия, а что-то более глубокое, животное. Хёнджин чувствовал, как бешено колотится сердце Феликса через тонкую ткань, чувствовал его горячее, сбивчивое дыхание на своей шее. В какой-то момент Феликс обмяк. Его руки соскользнули с головы, и он непроизвольно вцепился в куртку Хёнджина, сминая ткань до хруста. Его лоб уткнулся в плечо Хвана. Напев прекратился, сменившись тяжелым, надрывным дыханием. — Ты... ты должен ненавидеть меня за это, — едва слышно прошептал Феликс в ткань его куртки. Его голос был сухим, как осенний лист. Хёнджин замер. Его рука всё ещё сжимала запястье Феликса, и он чувствовал пульс под своими пальцами — рваный, испуганный. Он мог бы сейчас сказать что-то едкое. Мог бы оттолкнуть его и уйти, оставив в этой темноте. Но вместо этого он только крепче сжал его руку, чувствуя, как внутри него самого что-то безвозвратно меняется. — У меня нет времени на ненависть к тому, кто не может отличить гром от конца света, — бросил Хёнджин, но его голос лишился былой жесткости. — Сиди тихо. Пока всё не закончится. Они остались сидеть в этом углу, среди запаха сырости и старой картошки. Хёнджин чувствовал, как Феликс всё ещё мелко дрожит, прижимаясь к нему так, словно Хван был единственным неподвижным объектом в этом рушащемся мире. И в этой густой, липкой темноте, под грохот неба, Хёнджин впервые подумал о том, что их ненависть друг к другу — это всего лишь способ не сойти с ума от того, насколько сильно они на самом деле друг в друге нуждались. Он не отпускал его руку. Даже когда гром стал тише, а вспышки — реже, он продолжал сидеть в пыли, впитывая этот странный, запретный момент близости, который завтра оба они предпочтут забыть, снова надев свои привычные маски вражды. Но где-то в глубине души Хёнджин уже знал: после этой ночи чистить картошку в тишине им больше не удастся. Между ними пролегла новая тайна, пахнущая озоном и страхом, и она связывала их прочнее, чем любая общая работа.