Пепел нашего лета

Вечер в лагере опускался душным, тяжелым покрывалом. Над лесом сгущались сумерки, и воздух, застывший между жилыми корпусами, казался почти осязаемым. Пока весь отряд наслаждался свободным часом перед отбоем, Хёнджин и Феликс под конвоем вожатого плелись в сторону столовой. Второй день наказания. Второй день этой выматывающей, тихой войны, от которой уже звенело в ушах. Огромная кухня встретила их мертвенно-бледным светом люминесцентных ламп и гулким эхом. Вожатый, зевнув, указал на гору грязного картофеля и два низких табурета. — Чтобы всё почистили. Закончите — сразу в корпус. И без драк, — бросил он на ходу и захлопнулся дверь, оставив их наедине с гудением старых холодильников. Они сели друг напротив друга. Ни одного слова. Ни одного взгляда. Слышно было только, как нож с хрустом впивается в кожуру, и как очистки падают в пустое ведро — шлёп, шлёп, шлёп. Хёнджин работал лениво. Его длинные пальцы едва двигались, а взгляд был прикован к Феликсу. Тот, наоборот, чистил картошку с каким-то остервенением, словно пытался выплеснуть всю свою ярость на ни в чем не повинные овощи. Феликс старался дышать ровно, но его веснушчатые щеки пылали, а костяшки пальцев побелели от напряжения. Хёнджину это нравилось. Его забавляло это натянутое, как струна, молчание. Он чувствовал, что Феликс на пределе, и это вызывало в нём странное, почти болезненное желание надавить еще сильнее. Он хотел увидеть, как этот «правильный» Ликс окончательно сломается. Хван вытянул ногу под столом и нарочно задел кроссовок Феликса, пачкая его грязью с улицы. Тот даже не вздрогнул, только сильнее сжал нож. Хёнджин усмехнулся. Он подцепил носком обуви ведро Ликса и слегка пододвинул его в сторону. Феликс молча вернул его на место. Прошло десять минут. Хёнджин начал напевать какую-то дурацкую, монотонную мелодию, постукивая ножом по краю ведра в такт. Это был звук, бьющий точно в висок. — Перестань, — глухо бросил Феликс, не поднимая головы. Его голос вибрировал от сдерживаемого гнева. — Что «перестань»? — невинно протянул Хёнджин, чувствуя, как внутри разливается азарт. — Тут скучно, Ликс-и. Мы же просто работаем. Он взял неочищенную картофелину и, словно случайно, выронил её прямо в ведро Феликса. Грязная вода брызнула вверх, пачкая лицо Ликса и его светлую футболку. Феликс замер. Капля грязной воды медленно скатилась по его носу. Он медленно поднял руку, вытирая лицо тыльной стороной ладони, и наконец посмотрел на Хвана. В его глазах было столько накопленной ненависти, что воздух, казалось, должен был вспыхнуть. — Ты считаешь это забавным? — прошипел Феликс. — Я считаю, что ты слишком напряжен, — Хёнджин наклонился вперед, вторгаясь в его личное пространство. — Тебе нужно расслабиться. Или ты только и умеешь, что строить из себя обиженную жертву? Это стало последней каплей. Предохранитель, который Феликс так отчаянно пытался удержать, окончательно вылетел. — ДА ТЫ ЗАЕБАЛ МЕНЯ! — Феликс вскочил с табурета так резко, что тот с грохотом повалился на кафельный пол. — ТЫ ПРОСТО ЗАЕБАЛ МЕНЯ, ХВАН ХЁНДЖИН! Он кричал так громко, что его голос сорвался на хрип. Он стоял над Хёнджином, тяжело дыша, его грудная клетка ходила ходуном. — Чего ты добиваешься?! Ты преследуешь меня, ты издеваешься, ты лезешь мне под кожу! Я видеть тебя не могу, понимаешь?! Я хочу, чтобы ты просто исчез! Хватит меня трогать! Хватит… Договорить он не успел. Хёнджин вскочил с места с быстротой хищника. В его голове что-то перемкнуло — этот крик, эта ярость Феликса подействовали как детонатор. Он схватил Ликса за затылок, жестко запуская пальцы в его волосы, и рванул на себя, накрывая его губы своими. Это не был нежный поцелуй. Это был удар. Жесткое, яростное столкновение. Хёнджин кусал его губы, сминая их, вкладывая в это движение всю ту злость и непонятное влечение, которое он сам не мог осознать. В этот момент мир для Феликса схлопнулся. Пальцы, всё еще сжимавшие нож, мгновенно ослабли. Металл со звонким, жалобным лязгом ударился о кафель и отлетел куда-то под стол. Шок. Дикий, парализующий шок прошил тело Феликса. Он замер, как статуя, в объятиях Хёнджина. Его мозг отказывался обрабатывать информацию: его целует парень. Его целует Хёнджин. Губы Хёнджина были горячими и напористыми, их дыхание смешивалось, а руки на затылке держали крепко, не давая отстраниться. Это было чужое, странное, до боли интенсивное, и в животе Феликса что-то скрутилось в тугой, незнакомый узел. Он никогда не целовался с парнями, никогда даже не думал об этом. Все его представления о себе, о мире, о норме — всё рушилось в этот момент, оставляя после себя лишь всепоглощающую панику и что-то еще, что он не мог даже осмелиться назвать. Эта секунда длилась слишком долго. Наконец, Феликс пришел в себя. Оттолкнул он Хёнджина со всей силы, на которую он даже не знал, что способен, как будто тот был не живым человеком, а обжигающим огнём. Хван пошатнулся, едва не задев стол. — ТЫ ЧТО ТВОРИШЬ?! — выкрикнул Феликс, и его голос теперь дрожал не от ярости, а от подступающей паники, граничащей с истерикой. Он стоял, тяжело дыша, и с силой вытирал рот ладонью, словно пытаясь стереть само ощущение чужих губ. Его взгляд был диким, загнанным. — Ты… ты совсем больной?! — Феликса трясло. — Ты что себе возомнил?! Я… я не из этих, Хёнджин! Слышишь?! Никогда, блять, не смей меня трогать! В его голове крутился хаос. Он никогда не считал себя геем или бисексуалом. У него были девушки, он всегда знал свою траекторию жизни, и в этой траектории не было места для парней. А уж темболее для поцелуев с тем, кого он презирал больше всех на свете. Страх, чистый, животный страх перед этим новым, неизведанным и, казалось ему, неправильным чувством, захлестнул его с головой. Он чувствовал, как земля уходит из-под ног, и единственное, что мог делать, — это бежать. — Пошел ты к черту, — выплюнул Феликс. Он развернулся и, не оглядываясь, бросился вон из столовой, забыв про нож, про картошку и про наказание. Ему нужно было бежать. Подальше от этой кухни, подальше от Хёнджина и, самое главное, подальше от того пугающего, непонятного чего-то, что на долю секунды вспыхнуло у него в груди прямо перед тем, как он оттолкнул Хвана. Он никогда не целовался с парнями. И он поклялся себе, что этот кошмарный случай останется первым и последним. Хёнджин же, оставшись один в пустой столовой, медленно опустил руку. Его пальцы, ещё мгновение назад сжимавшие волосы Феликса, дрожали. Он провёл тыльной стороной ладони по своим слегка припухшим губам, чувствуя фантомный вкус чужих губ. Ярость, которая только что пылала в нём, начала уступать место чему-то другому. Смесь недоумения, разочарования и чего-то очень похожего на… сожаление? Он бросил взгляд на упавший нож, потом на разбросанные очистки. Всё казалось таким неважным теперь. Он услышал, как где-то далеко захлопнулась входная дверь — Феликс ушёл. Хёнджин медленно опустился обратно на табурет. Он поднял свой нож, но чистить картошку больше не было сил. Он просто смотрел на неё, чувствуя, как внутри всё ещё отзывается эхом этот короткий, но такой взрывной момент. Он хотел увидеть, как Феликс сломается. И он увидел. Но сломался ли он сам? Тишина ночного корпуса была почти осязаемой — густой, ватной, давящей на виски. Феликс не бежал, он буквально летел по коридору, едва касаясь пятками линолеума. Его дыхание было рваным, свистящим, а в груди словно разверзлась дыра, в которую затягивало весь кислород. Он ворвался в общий туалет и с силой захлопнул за собой дверь. Резкий звук удара эхом разнесся по кафельному залу, но Ликсу было плевать. Он метнулся к самой дальней кабинке, заскочил внутрь и запер щеколду. Пальцы так сильно дрожали, что он дважды промахнулся мимо паза. Щелчок. Изоляция. Феликс прижался спиной к двери и медленно сполз вниз, пока его таз не коснулся холодного пола. Он обхватил голову руками, впиваясь пальцами в корни волос. — Нет, нет, нет… — шептал он в пустоту, зажмуриваясь так сильно, что перед глазами поплыли цветные пятна. Его накрыла волна чистой, первобытной паники. Сердце колотилось где-то в горле, ударяя по ребрам, как пойманная птица. Но самым страшным было не сердцебиение. Самым страшным было ощущение на губах. Оно было фантомным, жгучим, невыносимым. Он всё еще чувствовал чужое давление, чужое тепло и настойчивость. Это был парень. Хван Хёнджин. Его враг. Человек, которого он презирал. К горлу мгновенно подкатила тошнота. Кислая, горячая горечь обожгла пищевод. Феликса вывернуло прямо там, в тесноте кабинки. Его тело содрогалось от спазмов, а разум в это время лихорадочно пытался склеить осколки реальности. «Я никогда этого не хотел. Я не такой. Я не… гей. У меня были девушки, у меня была нормальная жизнь!» — мысли бились в голове, как рикошетящие пули. Всё его представление о себе, строившееся годами, рассыпалось в прах за несколько секунд на той проклятой кухне. Поцелуй с парнем ощущался как клеймо, как физическая травма, которую невозможно залечить. Ему хотелось содрать с себя кожу, выполоскать рот спиртом, исчезнуть, провалиться в черную дыру, лишь бы не быть «этим» Феликсом. Тем, кого только что целовал Хван. Его паника подпитывалась еще и тем, что на долю секунды — на одну ничтожную, проклятую секунду — его тело перестало сопротивляться. И это пугало его до смерти. Это было предательством самого себя. Спустя вечность он поднялся, шатаясь, и подошел к раковинам. Ледяная вода обжигала кожу, когда он начал исступленно тереть губы ладонями, пока они не распухли и не стали пунцовыми. Он посмотрел в зеркало. На него глядели чужие глаза. Сквозь маску холодного, почти звериного безразличия проглядывал загнанный зверь. Он намеренно сделал лицо еще более жестким, сузил глаза, вытравил из мимики любую каплю мягкости. Теперь он выглядел не просто грубым — он выглядел опасным. Но внутри… внутри была пустота, заполненная серым пеплом. Он вернулся в комнату, когда небо начало едва заметно светлеть. Хёнджин был в другом крыле, в другой спальне, но Ликс чувствовал его через все перекрытия здания. Феликс лег в кровать, не раздеваясь. Он натянул одеяло до самого подбородка, хотя в комнате было душно. Он не спал. Просто не мог. Каждый раз, когда он закрывал глаза, он видел тусклый свет столовой и чувствовал руки Хёнджина на своем затылке. Его трясло. Холодный пот пропитал футболку, а слух обострился до предела: он ловил каждый скрип половицы в коридоре, боясь, что дверь откроется и Хван войдет, чтобы закончить начатое или просто посмеяться над его слабостью. Когда над лагерем прозвучал пронзительный сигнал подъема, Феликс даже не вздрогнул. Он уже три часа сидел на краю своей кровати, уставившись в одну точку на полу. Ночь превратилась в бесконечный цикл самобичевания. Каждый раз, когда он закрывал глаза, он чувствовал вкус чужих губ — металлический, тревожный, пугающе настойчивый. Его тошнило от самого себя. Он всегда знал, кто он: обычный парень, у которого были симпатии к девушкам, понятные планы на жизнь и четкое разделение на «друзей» и «врагов». Но вчера Хван Хёнджин не просто поцеловал его — он вырвал фундамент из-под ног Ликса. — Эй, Ликс, ты чего, уже оделся? — сонно пробормотал один из сожителей по комнате. Феликс не ответил. Он медленно поднялся, натянул черную толстовку и накинул капюшон. В зеркале над раковиной на него смотрело привидение. Его и без того бледная, фарфоровая кожа казалась почти серой, а под глазами залегли такие тяжелые тени, что никаким умыванием их было не скрыть. Он выглядел опасно: брови сдвинуты к переносице, губы сжаты в тонкую линию. Он выглядел как человек, готовый убить любого, кто к нему прикоснется, но внутри он был хрупким стеклом, которое держалось на одном честном слове. На завтрак отряд шел строем. Обычно Феликс шел рядом с Минхо, обсуждая планы на день, но сегодня он намеренно отстал. Он плелся в самом хвосте, глядя в затылки впереди идущих, чувствуя себя чужаком. — Ликс! — Минхо замедлил шаг, дожидаясь его. — Ты чего там застрял? Выглядишь паршиво. Опять этот Хван ночью донимал? — Отвали, Минхо, — бросил Феликс. Голос был сухим, как наждачная бумага. Минхо осекся. Такой грубости от Ликса он не ожидал. Феликс прошел мимо него, даже не повернув головы, окруженный невидимым, но ледяным полем отчуждения. В столовой было шумно. Пахло кашей, какао и подгоревшими гренками. Столы были расставлены рядами: маленькие на двоих, побольше на четверых и длинные на шестерых. Феликс механически взял поднос. Он положил на него одну чашку чая, проигнорировав тарелки с едой. Вид еды вызывал у него новую волну тошноты. Он выбрал самый дальний столик на двоих у окна, надеясь затеряться в толпе. Но не успел он сделать первый глоток, как напротив с глухим стуком опустился поднос. Минхо сел, не спрашивая разрешения. Они сидели в полном молчании. Минхо активно работал ложкой, но его взгляд постоянно возвращался к лицу друга. Феликс же просто гипнотизировал чаинки в своей кружке. — Ты не ешь, — констатировал Минхо. — И не разговариваешь. И выглядишь так, будто тебя всю ночь пытали. Что произошло на кухне, Ликс? Феликс молчал. Его пальцы, сжимавшие кружку, побелели. — Он тебя ударил? — голос Минхо стал тише и серьезнее. — Если он поднял на тебя руку, я клянусь, я выбью из него всё дерьмо прямо сейчас. — Нет, — наконец выдавил Феликс. — Замолчи. Пожалуйста. В этот момент, словно повинуясь какой-то болезненной тяге, Феликс поднял голову и посмотрел вглубь зала. Хёнджин сидел за столом на шестерых в окружении своих парней. Он выглядел непривычно активным. Хван ел «за обе щеки», жадно запихивая в рот омлет и хлеб, словно пытался заглушить голод, который не имел отношения к еде. Он громко смеялся над чьей-то шуткой, но смех был слишком резким, почти театральным. Хёнджин думал. Он думал так интенсивно, что у него пульсировали виски. Он знал, что через десять часов им снова быть вдвоем. Снова тишина, снова темнота, снова та самая картошка. И тут Хёнджин тоже поднял взгляд. Мир замер. Это длилось всего одну секунду, но в эту секунду время растянулось до бесконечности. Взгляд Хёнджина был тяжелым, испытывающим, в нем читалось смятение, смешанное с какой-то дикой, неосознанной гордостью и страхом. Он смотрел прямо на Феликса, на его опухшие глаза и бледные губы. Феликс ответил ему взглядом, полным такой концентрированной боли и ярости, что воздух между ними, казалось, должен был затрещать от электричества. Ликс смотрел так, будто Хёнджин совершил самое страшное преступление во вселенной — и, по сути, для Феликса так оно и было. Они синхронно, как по команде, отвернулись друг от друга. Хёнджин резко схватил стакан с соком, едва не опрокинув его, а Феликс уткнулся обратно в свой чай. — Ликс! Да что с тобой?! — Минхо почти крикнул, заметив этот странный контакт. — Ты на него посмотрел так, будто хочешь его расчленить. Или… или он тебе что-то сказал? Что за секреты, блять? — Никаких секретов, — прошипел Феликс, чувствуя, как паника снова подступает к горлу. — Я просто не выспался. Уйди от меня. Он встал, оставив почти полную кружку чая, и быстрым шагом направился к выходу. Минхо догнал его уже на улице. Они шли по сосновой аллее, ведущей к спортивной площадке. Весь отряд был далеко впереди, их смех доносился лишь отголосками. — Ликс, послушай меня, — Минхо схватил его за плечо, заставляя остановиться. — Мы дружим с девяти лет. Я вижу, когда тебе плохо. Тебя трясет. Твое лицо — это маска. Расскажи мне. Мы пойдем к вожатым, мы отменим это наказание, если он издевается над тобой. Феликс посмотрел на руку Минхо на своем плече, потом на лицо друга. Внутри него боролись два желания: закричать, выплакаться, рассказать о том, как мерзко он себя чувствует, и… тишина. Он вдруг отчетливо понял: если он расскажет хотя бы одно слово, это станет реальностью. Если он произнесет вслух: «Хёнджин меня поцеловал», — назад пути не будет. Это признание сделает его «тем самым парнем», который целуется с парнями. Оно свяжет его с Хёнджином навсегда. Его бросило в холодный пот. Нет. Никогда. Никто не должен знать. Эта тайна должна сгнить внутри него. — Ничего не было, Минхо, — Феликс сбросил его руку. Голос был холодным и твердым, как лед. — Мы просто поцапались. Он снова вел себя как придурок, я сорвался. — И это всё? — Минхо недоверчиво прищурился. — Из-за обычной ссоры ты не спишь ночь и не можешь есть? — Ты же знаешь, как он меня бесит, — Феликс заставил себя усмехнуться, хотя это больше походило на гримасу боли. — Он высасывает из меня все нервы. Я просто хочу, чтобы эта смена закончилась. — Но…— Старший ничего не успел сказать, как блондин перебил. — Минхо, закрой тему, — отрезал Феликс, и в его голосе прорезались такие ледяные нотки, что друг невольно отшатнулся. — Ничего не было. Мы просто довели друг друга до белого каления, и я не хочу об этом вспоминать. Никогда. Он ускорил шаг, почти срываясь на бег, оставляя Минхо позади с тяжелым чувством недосказанности. Феликс смотрел только перед собой, на пыльную тропинку, отчетливо понимая: эта тайна — его персональный ад. Рассказать кому-то значило бы сделать этот поцелуй реальным, дать ему право на существование в их мире. А Феликс хотел, чтобы этот момент просто выгорел, превратился в пепел и исчез вместе с этой сменой. Оставшаяся часть дня прошла для Феликса как в густом, сером тумане. Он участвовал в лагерных мероприятиях, ходил на репетицию вечернего шоу, даже что-то отвечал вожатым, но делал это абсолютно механически. Внутри него было пусто и холодно. Он избегал любых контактов, даже с Минхо. Каждый раз, когда кто-то случайно задевал его плечом в толпе, Феликс вздрагивал, словно от удара током, и одарял «обидчика» таким колючим, тяжелым взглядом, что люди старались обходить его за три метра. Его паника не исчезла — она просто трансформировалась в глухую, давящую тревогу. Он чувствовал себя грязным. Он постоянно ловил себя на том, что кусает губы, пытаясь перебить их фантомную чувствительность другой, настоящей болью. Солнце нещадно палило, но Феликса пробирал озноб всякий раз, когда он видел вдалеке высокую фигуру Хёнджина. Ему казалось, что все вокруг знают. Что его «позор» написан у него на лбу синими буквами. Хёнджин сидел на трибунах стадиона, делая вид, что внимательно наблюдает за футбольным матчем между отрядами. На самом деле он не видел ни мяча, ни игроков. В его голове по кругу прокручивалась сцена в столовой. Тот секундный взгляд… Хёнджин до сих пор чувствовал его кожей. В глазах Феликса он увидел не просто ненависть. Он увидел там крушение целого мира. — Эй, Хван, ты чего завис? Мяч уже на другом конце поля, — раздался рядом спокойный голос. Хёнджин вздрогнул. Рядом с ним на скамью опустился Чан — старший пацан из их компании, с которым они были знакомы еще по городу. Чан был тем самым человеком, перед которым Хёнджину не нужно было играть роль «короля школы». — А, Чан… Да так, задумался. Жарко сегодня, — Хёнджин попытался нацепить привычную ухмылку, но она вышла кривой. Чан внимательно посмотрел на него. Он подметил и дрожащие пальцы Хвана, и то, как тот избегает смотреть в сторону, где сидел отряд Феликса. — Ты с самого завтрака сам не свой. И Феликс выглядит так, будто его через мясорубку пропустили. Ты опять что-то устроил на отработке? Хёнджин молчал несколько секунд, глядя на свои кроссовки. А потом, неожиданно для самого себя, выдохнул: — Чан… я совершил самую большую глупость. Вчера вечером на кухне. Ликс орал на меня, он был в бешенстве, а я… я просто поцеловал его… Чан замер. Его брови взлетели вверх, а свисток, висевший на шее, тихо звякнул. — Ты… что сделал? Хёнджин, ты понимаешь, что это Феликс? Он же тебя ненавидит. — Я знаю! — Хёнджин закрыл лицо ладонями. — Я знаю, Чан. Это было как помешательство. Но самое страшное даже не это. Самое страшное то, что я, кажется, вляпался. И я сейчас не про наказание. Он медленно убрал руки и посмотрел на друга взглядом, полным отчаяния. — Чан, кажется, я в него влюбился. По-настоящему. И мне так чертовски стыдно это признавать. Я смотрю на него и понимаю, что разрушил всё. Он же… он кажется стопроцентным гомофобом. Ты видел, как он вытирал рот вчера? Как будто я его кислотой облил. Он презирает меня теперь в десять раз сильнее. Я боюсь, Чан. Боюсь, что я для него теперь просто грязное пятно на репутации. Хёнджин сжал кулаки так, что побелели костяшки. — Я чувствую себя чудовищем. Я влюбился в человека, который, скорее всего, считает саму мысль о таком поцелуе извращением. И сегодня нам снова идти туда. Снова вдвоем. Я не знаю, как мне смотреть ему в глаза, зная, что я чувствую к нему… и зная, как он это ненавидит. Чан тяжело вздохнул и положил тяжелую руку на плечо Хёнджина. — Черт, Хван… это реально хреново. Я об этом никому не скажу, клянусь. Это останется между нами. Но тебе придется держать себя в руках. Если он гомофоб — любой твой жест он воспримет как нападение. В это время Феликс сидел на другом конце трибун, вцепившись пальцами в край деревянной скамьи. Он не слышал ни слова, но он видел всё. Он видел, как Хёнджин что-то эмоционально рассказывает Чану, видел, как тот закрывает лицо руками, а потом — как Чан сочувственно сжимает его плечо. Внутри у Ликса всё выжгло ледяным пламенем. «Он рассказывает», — пронеслось в голове Феликса. — «Он хвастается. Рассказывает Чану, как легко он «сломал» Феликса, как прижал его к столу. Теперь они все будут знать. Теперь Чан будет смотреть на меня с жалостью или отвращением». Ему хотелось вскочить и закричать, броситься на них обоих, но он лишь сильнее сжал челюсти. В его глазах Хёнджин сейчас выглядел не просто врагом, а предателем, который выставил их общую, грязную тайну на всеобщее обозрение. Феликс почувствовал, как к горлу снова подступает тошнота. Он не знал, что Хёнджин на самом деле дрожит от страха и стыда. Он видел только двух смеющихся (как ему казалось) над ним парней. «Ну уж нет», — подумал Ликс, и его взгляд стал еще более жестким и холодным. — «Если ты думаешь, что я сдамся и буду плакать в углу, ты ошибаешься. Сегодня ночью на кухне ты увидишь, насколько сильно я тебя ненавижу». Солнце медленно клонилось к закату, окрашивая небо в кроваво-красные тона. Для обоих парней этот закат казался предвестником бури, которую они оба ждали с одинаковым ужасом и нетерпением.