Пепел нашего лета

Ночная кухня лагеря встретила их мертвенной, стерильной тишиной. Лампы дневного света гудели так низко и раздражающе, что этот звук, казалось, ввинчивался прямо в череп. Запах сырой земли от ведер с картофелем и едкий аромат хлорки смешивались в удушливый коктейль. Они зашли молча. Хёнджин шел впереди, его походка была подчеркнуто ленивой, почти расслабленной. Он ни разу не оглянулся на Феликса, словно того вообще не существовало. Как только дверь за вожатым захлопнулась, Хван прошел к столу, сел на свой табурет и сразу же взял нож. Его лицо было бледным, но застывшим, как гипсовая маска. Ни тени вчерашней страсти, ни грамма того безумия, которое заставило его прижать Ликса к столу. Феликс стоял у входа, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Он весь день готовился к этому моменту. Он планировал швырнуть Хёнджину в лицо все свои обвинения, ударить его, если потребуется, или хотя бы заставить его признаться в том, что он разболтал их секрет Чану. Но это ледяное безразличие Хвана выбило его из колеи. Ликс медленно подошел к ведру, сел напротив и взял нож. Руки его едва заметно дрожали, но он старался дышать ровно. — Ну что, — голос Хёнджина разрезал тишину, как бритва. Он был сухим и абсолютно лишенным эмоций. — Будешь смотреть на меня так, будто я тебе миллион должен, или начнем работать? Я хочу уйти отсюда поскорее. Ты мне надоел еще за завтраком. Феликс замер. Эти слова ударили его под дых. «Надоел»? После того, что произошло? — Ты… — Феликс сглотнул горький ком. — Ты еще смеешь открывать рот? После того, как сегодня на стадионе выливал всё дерьмо в уши Чану? Хёнджин на секунду замер. Лезвие ножа соскользнуло с картофелины, едва не задев палец. Он медленно поднял взгляд на Феликса. В его глазах не было любви, которую он признавал Чану. Там была только холодная, непроницаемая бездна. Он должен был защищаться. Если Ликс поймет, что Хёнджин влюблен — это будет конец. Ликс его уничтожит. — Тебе не кажется, Ликс, что ты слишком много о себе возомнил? — Хёнджин цинично усмехнулся, хотя внутри его сердце обливалось кровью. — Ты думаешь, мне есть дело до того, чтобы обсуждать тебя с кем-то? Чан просто спросил, почему ты выглядишь как побитая собака. Я ответил, что ты просто слабак, который не может переварить обычную стычку. — Врёшь! — выкрикнул Феликс, вскакивая. Нож в его руке опасно блеснул под лампами. — Я видел, как ты на него смотрел! Видел, как он тебя успокаивал! Ты рассказал ему про поцелуй, Хван! Ты выставил меня посмешищем перед всей компанией! Хёнджин тоже встал. Он был выше, и сейчас его тень накрыла Феликса, делая атмосферу в кухне невыносимо давящей. — А если и рассказал? — Хёнджин сделал шаг вперед, вторгаясь в пространство Ликса. — Что ты мне сделаешь? Побежишь жаловаться? Или снова начнешь орать, какой ты правильный? Послушай сюда, Феликс. Вчерашнее… это была просто ошибка. Глупый способ заставить тебя заткнуться. Ты так визжал, что мне захотелось выключить твой звук любым способом. Не строй из себя трагическую героиню. Это был просто поцелуй. И он мне даже не понравился. Ложь. Каждое слово было наглой, болезненной ложью, которая разрывала Хёнджина изнутри. Ему хотелось упасть перед Ликсом на колени и просить прощения, но вместо этого он продолжал бить его словами, зная, что Феликс — гомофоб, и любая правда о чувствах вызовет у него лишь приступ рвоты. Феликс стоял, тяжело дыша. Его лицо исказилось от боли и ярости. — Не понравился? — прошептал он. — Значит, для тебя это был просто способ заткнуть меня? Просто шутка? — Именно, — Хёнджин пожал плечами и снова сел, возвращаясь к чистке. — Так что вытри сопли и работай. И не надейся, что я когда-нибудь еще раз к тебе прикоснусь. Мне брезгливо даже находиться рядом с тобой после твоей вчерашней истерики. Феликс почувствовал, как к глазам подступают слезы, но это были слезы не слабости, а испепеляющей ненависти. Он ненавидел Хёнджина за этот поцелуй, за его наглость, за то, что он превратил его жизнь в ад, и за то, что сейчас… сейчас он заставлял Феликса чувствовать себя каким-то ничтожеством. — Ты… ты самое гнилое существо, которое я встречал, — голос Ликса сорвался на хрип. — Я ненавижу тебя больше всего на свете. Я никогда не считал себя таким, как ты… я никогда не целовался с парнями, и то, что моим первым разом стал ты — это моё самое большое проклятие! Хёнджин сжал нож так сильно, что костяшки побелели. Каждое слово Ликса впивалось в него, как осколок стекла. «Проклятие». «Гнилое существо». Он получил то, чего хотел — Феликс верил в его безразличие. Но цена этой веры была слишком высока. — Прекрасно, — бросил Хёнджин, не поднимая глаз. — Ненавидь меня. Это единственное, что ты умеешь делать хорошо. А теперь заткнись и чисти эту гребаную картошку. Они снова погрузились в тишину. Но это была не вчерашняя тишина ожидания — это была тишина после взрыва. Феликс яростно срезал кожуру, едва не срезая мясо с овощей, а Хёнджин работал механически, чувствуя, как внутри него что-то окончательно умирает. Он любил этого парня. Любил его веснушки, его резкий голос, его упрямство. И он только что собственноручно уничтожил даже малейший шанс на то, что Ликс когда-нибудь посмотрит на него без содрогания. «Просто способ заткнуть тебя». Эти слова Хёнджина крутились в голове Феликса, как заезженная пластинка. Ликс смотрел в ведро, но видел не картошку, а вчерашний вечер. Его пальцы, сжимавшие нож, побелели. По логике, он должен был испытать облегчение. Если для Хёнджина это была лишь грубая манипуляция, механический жест, чтобы прекратить крик, то вся «опасность» исчезала. Значит, мир не перевернулся? Значит, Хёнджин не видит в нём «того самого»? Но почему тогда внутри всё сжималось от едкой, унизительной обиды? Феликсу, который всегда считал себя глубоко консервативным и никогда не допускал мысли о симпатии к парням, вдруг стало невыносимо тошно. Не от самого факта поцелуя, а от того, с какой легкостью Хёнджин его обесценил. «Ему брезгливо». Эти слова жалили сильнее, чем любая драка. Феликс почувствовал себя вещью, которую использовали и выбросили с гримасой отвращения. В голове шумело. Гнев, замешанный на странном, пугающем разочаровании, заставил руку дрогнуть. Феликс слишком сильно нажал на лезвие, нож соскочил с влажной кожуры и с сухим, мерзким звуком полоснул по запястью левой руки. — Черт! — выдохнул он, отбрасывая нож в сторону. Боль пришла не сразу, сначала был шок. На бледной коже моментально проступила глубокая красная линия, которая через секунду скрылась под потоком густой, алой крови. Она потекла по ладони, закапала на картошку, смешиваясь с грязной водой. Феликс вскочил, зажимая рану пальцами, и бросился к раковинам в конце кухни. Его походка была неровной, паника снова начала сдавливать горло. Хёнджин сидел неподвижно. Он видел всё. Видел, как Феликс замер с отсутствующим взглядом, видел момент, когда лезвие проехало по его бледной коже. Внутри у него всё оборвалось. Сердце заколотилось в ребра, как бешеное. «Встань! Помоги ему! Черт, там же много крови!» — кричал внутренний голос. Но он продолжал сидеть. Он вцепился в свой нож так сильно, что тот едва не согнулся. Он обещал себе быть холодным. Он обещал Чану не трогать Ликса. Хван механически дочистил последнюю картофелину. Всё. Его мешок был пуст. Работа закончена. Он мог встать и уйти, оставить Феликса одного в этой гулкой, залитой кровью столовой. Это было бы идеальным завершением его «безразличного» образа. Но он не мог сдвинуться с места. Слух обострился до предела: он слышал, как шумит вода в раковине, как Феликс судорожно перебирает какие-то тряпки, как его дыхание становится рваным. — Ну чего ты там возишься? — голос Хёнджина прозвучал пугающе сухо, хотя его самого трясло мелкой дрожью. — Ты даже картошку почистить не можешь, чтобы не убиться? Он медленно встал. Каждое движение стоило ему невероятных усилий. Вместо того чтобы пойти к выходу, он сделал шаг в сторону раковин. Феликс обернулся, прижимая к запястью какую-то серую, техническую тряпку. Она на глазах пропитывалась красным. Его лицо было мертвенно-бледным, а взгляд — диким и загнанным. — Уходи, — прохрипел Феликс. — Слышишь? Ты закончил. Вали в корпус. Хёнджин подошел ближе. Остановился в метре. Между ними снова искрило, но на этот раз к ненависти примешался металлический запах крови. — Ты этой тряпкой только инфекцию занесешь, идиот, — бросил Хёнджин, игнорируя его слова. — Дай посмотрю. — Не трогай меня! — Феликс дернулся назад, едва не врезавшись в плиту. — Тебе же противно находиться рядом со мной! Так чего ты стоишь тут? Иди, расскажи Чану, какой я неуклюжий неудачник. Посмейтесь вместе! Хёнджин почувствовал, как его маска трещит. Каждое слово Ликса было как пощечина. — Хватит нести чушь, Ликс, — Хван сделал еще шаг, сокращая дистанцию до минимума. — Ты кровью истекаешь. — И что?! — Феликс почти сорвался на крик, в его глазах блеснули слезы ярости. — Какое тебе дело? Вчера ты прижимал меня к столу, чтобы «заткнуть», сегодня ты говоришь, что я тебе противен. Ты определись уже, Хван Хёнджин! Кто я для тебя? Игрушка? Боксерская груша? Или просто способ потешить свое эго? Хёнджин смотрел на него сверху вниз. Его лицо оставалось непроницаемым, но пальцы рук, спрятанные за спиной, сжались в кулаки до боли. — Ты — обуза, — холодно ответил Хёнджин, глядя прямо в глаза Феликса — Дай руку, придурок. — Не трогай меня! — сорвался на крик Феликс. Его трясло от гнева. — Отойди от меня, Хван! Тебе же брезгливо, забыл?! — Да мне срать сейчас на это! — Хёнджин снова попытался перехватить его руку, но Феликс начал буквально брыкаться, отталкивая его свободной рукой и отбиваясь локтями. — Перестань дергаться, идиот! Ты сейчас всю кухню зальешь! — Пошел нахуй! Слышишь?! — Феликс вырывался с такой силой, что тряпка сползла, и капли крови разлетелись по белому кафелю стены. — Вали отсюда! Ты дочистил свой мешок — так вали! Наслаждайся своим безразличием! Рассказывай Чану, как ты «заткнул» меня вчера и какой я дебил сегодня! — Ты реально больной на голову! — Хёнджин, не выдержав, с силой прижал Феликса спиной к стене, блокируя его движения своим телом. — Хватит брыкаться, придурок! Я просто хочу остановить кровь! Ты понимаешь, что ты себе вены едва не вскрыл?! — Тебе-то что?! — Феликс продолжал дергаться, хотя силы начали его покидать из-за стресса и боли. — Тебе же плевать! Ты же сказал — это была ошибка! Тебе противно! Так зачем ты сейчас лезешь ко мне?! Чтобы потом еще раз посмеяться? Хёнджин смотрел в его глаза — дикие, полные слез и неистовой ненависти. Он чувствовал, как Феликс дрожит под его руками. Хван крепко сжал запястье Ликса выше раны, пытаясь пережать сосуды. — Потому что ты идиот, Ликс! — прорычал Хёнджин прямо ему в лицо. — Потому что ты не можешь даже порезаться нормально, не устроив из этого шоу! Ты ебанутый, если думаешь, что я просто уйду и оставлю тебя тут истекать кровью из-за твоей гордости! — Да, я ебанутый! — выкрикнул Феликс, и одна слеза всё-таки скатилась по его щеке. — Я ебанутый, потому что позволил тебе это сделать вчера! Я ебанутый, потому что ненавижу тебя так сильно, что дышать больно! Оставь меня! Мне не нужна твоя помощь! Феликс снова попытался вырваться, ударив Хёнджина плечом, но тот не шелохнулся. Хван смотрел на него сверху вниз, и в его взгляде на мгновение проступило такое отчаяние, которое Феликс в своей ярости просто не мог заметить. Хёнджин закончил свою работу. Он мог уйти. Мог захлопнуть дверь и забыть об этом парне навсегда. Но он стоял здесь, вцепившись в Феликса, чувствуя его запах, его страх и свою собственную ложь, которая душила его не хуже петли. — Сядь, — уже тише, но всё так же грубо приказал Хёнджин. — Сядь и не двигайся. Я найду аптечку. И если ты еще раз схватишь ту грязную тряпку, я тебя сам пришибу. Он отпустил его так резко, что Феликс едва не сполз по стене. Хёнджин развернулся и зашагал к шкафам, хлопая дверцами. Он злился — на Феликса, на Чана, на этот лагерь, но больше всего на то, что даже сейчас, когда Ликс поливал его проклятиями, Хёнджин хотел только одного: забрать всю его боль себе. Хёнджин яростно рылся в шкафчиках, с грохотом отодвигая банки с крупами и тяжелые кастрюли. Его пальцы дрожали, а в голове стучала только одна мысль: «Лишь бы там была перекись. Лишь бы он не потерял слишком много крови». Наконец, в дальнем углу за пачками салфеток он нащупал белый пластиковый ящик с красным крестом. Схватив его, он резко развернулся. — Нашел, идиот! Сейчас зальем это всё и... — Хёнджин осекся на полуслове. Феликс всё еще стоял у стены, но его поза изменилась. Его плечи больше не были напряжены в гневе, они как-то странно поникли. Лицо Ликса, и без того бледное, теперь приобрело пугающий сероватый оттенок. Глаза его были широко открыты, но взгляд стал расфокусированным, словно он смотрел сквозь Хёнджина, куда-то в пустоту. — Ликс? — голос Хвана дрогнул. Феликс попытался что-то ответить, его губы шевельнулись, выдавая беззвучное «уходи», но в следующую секунду его колени просто подкосились. Его тело, истощенное бессонной ночью, паникой и потерей крови, окончательно сдалось. Феликс тяжело, по-настоящему страшно рухнул на кафельный пол. Его голова едва не задела край стола, и он затих. Мир для Хёнджина замер. Пластиковая аптечка с грохотом выпала из его рук, рассыпая бинты и пластыри по полу. — ФЕЛИКС! — в этот крик Хёнджин вложил весь тот ужас, который пытался скрыть за маской безразличия. Он преодолел расстояние между ними за один прыжок и упал на колени рядом с Ликсом. Хван схватил его за плечи, неосознанно встряхивая. Лицо Феликса было холодным и влажным от пота. Он не дышал — или Хёнджину так показалось в первые секунды кошмара. — Нет-нет-нет, Ликс, не смей! Слышишь?! — Хёнджин больше не играл. Его маска ледяного принца не просто треснула — она разлетелась в пыль. — Проснись, чертов придурок! Феликс! Он судорожно прижал пальцы к шее Ликса, ища пульс. Сердце билось — часто, слабо, но билось. Хёнджин выдохнул с таким всхлипом, что это было похоже на стон. Он осторожно приподнял голову Феликса, кладя её себе на колени, и начал лихорадочно похлопывать его по щекам. Прошло не больше тридцати секунд, но для Хёнджина это время растянулось в вечность. Он смотрел на веснушки на носу Феликса, на его окровавленную руку, которая безжизненно лежала на кафеле, и чувствовал, как внутри него всё разрывается от невозможной любви и жуткого стыда. «Господи, если он сейчас очнется, я клянусь, я больше никогда...» Веки Феликса дрогнули. Он издал слабый, надломленный звук и медленно открыл глаза. Первое, что он увидел — это искаженное от боли и страха лицо Хёнджина, находящееся совсем близко. Феликс не сразу понял, где он. Сознание возвращалось медленно, принося с собой привкус железа и тупую боль в запястье. — Ты... — прошептал Феликс, пытаясь сфокусировать взгляд. Его голос был едва слышен. Хёнджин моментально отпрянул, словно его ударили током. Он тут же попытался вернуть лицу прежнее холодное выражение, но его глаза всё еще блестели от невыплаканных слез, а руки продолжали трястись. — Бахнулся в обморок как девчонка, — грубо бросил Хёнджин, хотя его голос всё еще вибрировал. Он быстро схватил с пола бутылку перекиси и бинт. — Я же говорил, что ты ебанутый. Напугал меня... то есть, устроил тут проблем на ровном месте. Теперь мне еще и за это отчитываться? Феликс попытался приподняться, но голова закружилась, и он снова опустился на пол. Он смотрел на Хёнджина, который теперь лихорадочно, почти профессионально, обливал его рану перекисью. Рана зашипела, белая пена начала стекать по руке. Феликс поморщился, но не отстранился. У него просто не было сил. — Почему ты всё еще здесь? — тихо спросил Ликс. — Ты же мог позвать вожатого и уйти. Почему ты сам... — Заткнись, Ликс, просто заткнись, — Хёнджин начал туго забинтовывать его руку. Он не смотрел Феликсу в глаза, сосредоточившись на повязке. — Я не собираюсь давать тебе повод думать, что ты можешь просто так отделаться от наказания. Дочистишь остальное сидя. И не надейся, что я буду тебя жалеть. Ты сам виноват в своей криворукости. Феликс слушал этот яд, но теперь он видел больше. Он видел, как дрожат пальцы Хёнджина, когда они касаются его кожи. Он видел, как тот закусывает губу, чтобы не сорваться. И самое главное — он помнил то тепло, которое почувствовал, когда очнулся на коленях Хвана. — Тебе страшно, — вдруг сказал Феликс, и это не было вопросом. Хёнджин замер. Он затянул узел на бинте чуть сильнее, чем нужно, заставив Ликса шикнуть. — Мне страшно только за то, что из-за твоего трупа мне бы пришлось провести в этом лагере остаток жизни, — огрызнулся Хёнджин. Он резко встал и отошел к столу, снова беря нож. — Сиди и не двигайся. Я сам дочищу. А ты просто не смей больше отключаться, понял? Мне не улыбается снова тащить твою тушу. Феликс остался сидеть на полу, прижавшись спиной к прохладной стене. Он смотрел на широкую спину Хёнджина и чувствовал, как ярость медленно угасает, оставляя после себя странную, пугающую пустоту. Хван врал. Врал так нагло и отчаянно, что это становилось очевидным. Но зачем? «Он не просто ненавидит меня», — подумал Феликс, и эта мысль отозвалась в нем новым приступом паники, но на этот раз другой. — «Всё гораздо сложнее». Тишина на кухне теперь не была враждебной. Она стала тяжелой, почти осязаемой, пропитанной запахом сырой картошки и железным привкусом крови. Хёнджин работал молча и быстро. Нож в его руках мелькал с бешеной скоростью — он хотел закончить всё как можно скорее, чтобы унести Феликса отсюда, подальше от этих холодных ламп и грязных ведер. Феликс сидел у стены, чувствуя, как его тело превращается в свинец. Руки мелко дрожали, а на лбу выступил ледяной, липкий пот. Из-за пережитого стресса, отсутствия сна и того, что он почти ничего не ел с самого поцелуя, сахар в крови упал до критической отметки. Мир перед глазами то сужался до яркой точки, то расплывался серыми пятнами. — Хёнджин… — голос Феликса был настолько тихим, что едва перекрывал гул холодильника. Хван замер. Он не обернулся, но его плечи напряглись. — Не говори ничего. Просто дыши, — грубо бросил он, но в этой грубости теперь отчетливо слышалось отчаяние. — Это последняя ночь… — Феликс прикрыл глаза, потому что даже смотреть на спину Хёнджина требовало слишком много сил. — Завтра мы больше не будем здесь вдвоем. Больше не будет… картошки. Не будет повода… говорить. Хёнджин с силой бросил картофелину в воду. Всплеск прозвучал как выстрел. — И слава богу, — огрызнулся он, но голос дрогнул. — Ты же этого хотел, Ликс? Чтобы я исчез? Чтобы перестал тебя трогать? Феликс судорожно вздохнул, чувствуя, как голова бессильно падает на плечо. — Я не знаю, чего я хочу. Мне… мне очень хуево, Хёнджин. Не только от руки. Внутри всё как будто выжгли. Хван не выдержал. Он отбросил нож, который со звоном улетел под стол, и в два шага оказался рядом с Феликсом. Он опустился на колени, не заботясь о том, что пачкает штаны в грязной воде и очистках. — Эй, посмотри на меня, — Хёнджин осторожно взял лицо Феликса в свои ладони. Его пальцы были мокрыми, но теплыми. — Ликс, не отключайся. Слышишь? Феликс с трудом поднял веки. Взгляд был мутным, зрачки расширены. — Почему ты… так смотрел на меня в столовой? — прошептал он. — Ты сказал… что это был просто способ заткнуть меня. Что тебе противно. Это правда? Хёнджин смотрел в эти затуманенные глаза и чувствовал, как его собственное сердце разрывается на куски. Он больше не мог лгать. Не сейчас, когда Феликс выглядел таким хрупким, будто мог рассыпаться в прах от одного резкого слова. — Нет, — выдохнул Хёнджин, и одна слеза всё-таки сорвалась с его ресниц, падая на щеку Феликса. — Это ложь. Грёбаная, трусливая ложь. Мне не противно. Мне никогда не было противно от тебя. — А поцелуй? — Феликс едва шевелил губами. — Ты сказал Чану… — Я наврал Чану! — Хёнджин почти сорвался на крик, но тут же понизил голос до шепота. — Я испугался, Ликс. Я увидел, как ты паникуешь, как ты бежишь от меня, как ты смотришь на меня с этим своим «правильным» ужасом… И я понял, что если я признаюсь, что это было по-настоящему, ты меня просто возненавидишь. Я хотел защитить себя. Хотел сделать вид, что мне плевать, чтобы ты не смог ударить меня первым. Феликс слушал, и в его затуманенном мозгу что-то начало медленно вставать на свои места. Паника, которая душила его всё это время, начала отступать, сменяясь странным, болезненным теплом. — Значит… ты не шутил? — Феликс протянул здоровую руку и слабо вцепился в футболку Хёнджина на груди. — Вчера… на этом самом месте. Хёнджин накрыл его руку своей, прижимая её сильнее к своему сердцу, которое колотилось как сумасшедшее. — Я никогда не шучу такими вещами. Я влюбился в тебя как последний идиот, Феликс. Давно. Еще до всех этих драк и отработок. А вчера… я просто не выдержал. Твоя ярость была такой красивой, а ты был так близко… Феликс издал звук, похожий на слабый смешок, который тут же перешел в тяжелый вздох. Ему было очень плохо физически — сахар продолжал падать, его начало подташнивать от слабости. — Я… я гомофоб, Хёнджин, — пробормотал Феликс, закрывая глаза. — Всегда им был. Мне должно быть противно. — Я знаю, — Хёнджин прижал лоб к его лбу. — Я знаю, малыш. — Но почему-то… — Феликс с трудом сглотнул. — Почему-то мне сейчас хочется, чтобы ты не отпускал меня. Это ведь тоже… ебануто? Хёнджин замер. Он не верил своим ушам. Эти слова от Феликса, от того самого Ликса, который вчера вырывался и кричал от ужаса, стоили больше, чем всё на свете. — Это нормально, — прошептал Хёнджин. — Плевать на всё. Просто держись за меня. Хван быстро подтянулся к столу, нащупал там кружку с недопитым сладким чаем, который кто-то из поваров оставил с вечера, и, придерживая голову Феликса, начал поить его маленькими глотками. — Пей. Тебе нужно поднять сахар. Давай, Ликс, еще немного. Феликс пил, чувствуя, как ледяная пустота внутри понемногу заполняется. Когда кружка опустела, он тяжело привалился к плечу Хёнджина. Последняя ночь отработки подходила к концу. Завтра их ждал новый день. Но здесь и сейчас, в полумраке кухни, между ними больше не было лжи. — Хёнджин? — позвал Феликс, уже засыпая прямо у него на плече. — Да? — Больше никогда не говори, что я тебе противен. Даже если я буду орать. Даже если я буду брыкаться. Не верь мне… ладно? Хёнджин крепче обнял его, зарываясь носом в его светлые волосы, пахнущие лагерным мылом и лесом. — Обещаю. Я больше никогда в это не поверю.