Андромеда

Марина знала цену золота, его значение, его влияние. Не только в количестве монет, хотя и монеты, конечно же, всё ещё имели значение в этом рушащемся мире, но золото, которое носили на шее, на пальцах, в ушах, всё то, что говорило о статусе, богатстве, о том, кто ты есть в мире и можешь ли вообще являться кем-то. Девушка стояла у окна сгоревшего дома на окраине Вировитицы и смотрела на город. Дым над крышами стелился тонкой пеленой. Ничего нового, турки вновь жгли всё подряд, методично превращая очередной город лишь в пепел. Она провела пальцами по шее, нащупывая под грязным воротом рубахи тонкую золотую цепочку. Когда-то на ней висел медальон с изображением Богоматери, который был подарком матери на шестнадцатилетие. Медальон пришлось продать месяц назад, за небольшой кусок хлеба и горсть бобов. Осталась только цепочка. Марина не могла заставить себя продать и её. Последний кусочек прежней жизни, когда она носила чистые платья и могла выбирать, что есть на ужин, могла чувствовать себя свободной. Когда у неё было будущее. Сейчас же у неё не было ничего, кроме цепочки на шее и ножа за поясом. Марина отвернулась от окна, оглядела комнату. Обгоревшие стены, обрушенный потолок, пол, покрытый пеплом. Раньше здесь жила семья, она видела остатки детских игрушек в углу, обугленную колыбель и часто задавалась вопросом где эти люди сейчас? Умерли или сбежали? А может уже попали в рабство? Теперь это было не так важно. Важнее было то, что сейчас дом пуст, и в нём можно переночевать. Марина опустилась на пол, прислонившись спиной к стене, достала из потрёпанной сумки кусок засохшего, слегка плесневого хлеба, почти несъедобного, но выбирать было не из чего. Ей было двадцать шесть. Половина жизни уже прожита, если считать то, что люди редко доживали до пятидесяти, а тем более в эти времена. Марина часто думала, сколько ещё протянет. Месяц? Два? Год, если очень повезёт? Не то чтобы это сильно волновало. Жизнь потеряла большую часть смысла три месяца назад, когда турки взяли Вировитицу. Город не сопротивлялся, надеясь, что турки помилуют их и те действительно обещали не резать жителей, не жечь дома, сохранить церкви в обмен на покорность и дань. Обещание они выполнили....наполовину. Резали не всех подряд, а только тех, кто отказался принять ислам или не смог заплатить налог. Жгли не все дома, а только те, где находили спрятанное оружие или христианскую литературу. Церкви сохранили...как здания и затем превратили в мечети. Марина помнила тот день, когда с главного собора сняли крест. Помнила, как люди стояли на площади и смотрели молча. Кто-то плакал, кто-то молился, но большинство просто смотрело пустыми глазами на мёртвых лицах. Она стояла рядом с отцом, который в этот момент сжимал её руку так крепко, что оставил синяки. — Не забывай, — прошептал он. — Что бы ни случилось — не забывай, кто ты. Через неделю его повесили. Обвинение было простым — укрывательство запрещённых книг. Нашли у него дома Библию на хорватском языке, несколько религиозных трактатов чего было достаточно для вынесения приговора. Марину же заставили смотреть. Высокий мужчина с холодными глазами, один из турецких офицеров, лично привёл её на площадь и поставил в первом ряду, заставляя наблюдать. — Смотри, — сказал он на ломаном хорватском. — Смотри, что бывает с непокорными. Марина смотрела. Видела всё: как отца ведут на эшафот, как накидывают петлю на шею, как табурет выбивают из-под ног. Видела, как он дёргается, как лицо синеет, как язык вываливается изо рта. Смотрела и не плакала, не кричала, не отворачивалась. Просто стояла с каменным лицом, с пустыми глазами и знала, что никогда не сможет забыть то, что увидела. Не забудет лицо офицера, его голос, усмешку. Она запоминала каждую деталь, сохраняя свой взгляд таким же пустым и офицер, конечно, не мог этого не заметить — Храбрая девочка. Или просто глупая. — Он подошёл ближе, наклонился к её лицу. — У тебя красивые глаза. Холодные. Мне нравятся холодные женщины, их интересно ломать. Марина продолжала молчать и всё так же смотреть на него без эмоций, без страха, что стало его раздражать. Он выпрямился, отвернулся: — Уберите её. Пусть проваливает Марину отпустили. Уходила с площади медленно, не оглядываясь на тело отца, раскачивающееся на ветру. Вернулась дому....к тому, что от него осталось. Турки уже успели побывать там, конфисковали имущество, забрали ткани, деньги, мебель, оставив только пустые стены. Марина села посреди опустошенной комнаты и сидела до темноты. Не думала...не хотела думать. Но чувствовала столько боли, сколько физически невозможно было выплеснуть и поэтому она просто сидела. Девушка встала, когда уже стемнело. Нашла на кухне длинный, острый нож которым отец обычно разрезал ткани и спрятала за пояс. Затем ушла. Не зная куда, она просто шла, уходя из города, уходя от воспоминаний, уходя от боли. С того момента прошло почти три месяца. Марина всё так же бесцельно шла, скиталась по дорогам, избегая турецких патрулей, прячась в лесах, в заброшенных домах, в пещерах. Выживала как могла — воровала еду, попрошайничала, иногда работала за кусок хлеба. За это время на неё нападали уже дважды. Первый раз это были трое разбойников, которые наткнулись на неё в лесу. Одного из них Марина убила ножом, остальные убежали, испугавшись её холодного взгляда и готовности умереть, но забрать с собой. Второй раз на дороге её поймал, повалил на землю. Марина не сопротивлялась, лежала молча, смотрела в небо пустыми глазами, пока он рвал одежду.....и вонзила нож ему в бок, когда он не ожидал этого. Он закричал от боли, откатился назад. Марина встала, подошла ближе. Смотрела, как он истекает кровью. — Помоги... — хрипел он. — Помоги мне... Марина наклонилась, вырвала нож из его бока. Вытерла о его же одежду. Потом развернулась и ушла, оставив его умирать. Не чувствовала ни жалости, ни удовлетворения, ни вины. Просто пустоту. Боли стало слишком много, настолько, что Марина перестала её различать. Что-то сломалось внутри в тот день, когда отца повесили, что-то, что делало её человеком. Осталась только оболочка из кожи, костей и боли. Марина доела сухарь, запила водой из фляги. За окном уже темнело и надо было устраиваться на ночь. Она расстелила потрёпанный плащ на полу, легла, укрывшись краем. В руке как и всегда держала нож. Сны были странными Отец, стоящий на эшафоте, но не мёртвый. Он смотрел на неё и говорил: «Uzmi me sebi Kraljice Zemljo Tvoja je duša Njima sam tijelo» (Возьми меня к себе, Царица-Земля. Душа у тебя, им принадлежит моё тело) Марина просыпалась, не понимая слов. Что это значит? Почему отец говорит с ней во снах? Она лежала в темноте, слушая тишину...которой не было. Город спал неспокойно — где-то лаяли собаки, где-то кричали люди. Иногда турецкий патруль проходил по улице и было слышно, как звенели доспехи. Марина ждала, пока звуки стихнут. Потом закрыла глаза снова, пытаясь заснуть, но сон не шёл. Вместо этого в голову шли мысли. О золоте на шее. О том, что когда-то оно значило богатство, положение, защиту, а теперь оно было только напоминанием о том, что потеряно, о мире, который умер. «Na stolu srama, zlato sa đerdana» (На столе позора золото с ожерелий) Слова всплыли в памяти неожиданно. Марина не помнила откуда. Может, слышала от кого-то, а может, просто привиделось. Но слова были правдой. Золото, которое люди носили с гордостью, теперь снимали и отдавали завоевателям, покупали жизнь, безопасность и продавали душу за право дышать ещё один день. «Dok peru ruke krvlju naših rana» (Пока они моют руки кровью наших ран) Марина сжала кулаки. Да, на руках турков было столько крови, что даже думать об этом было отвратительно, кровь отца, кровь ещё тысяч других. И они делали вид, что это справедливо, что это необходимо, будто это воля Аллаха. Ложь. Всё это жестокая ложь. Марина села больше не в силах лежать. Затем подошла к окну и смотрела на город. Вировитица умирала медленно, как человек, истекающий кровью от множества ран. Турки высасывали из неё деньги, еду, людей, оставляли пустую оболочку. Сколько ещё таких городов падёт? Сколько ещё людей повесят, убьют, уведут в рабство Бесконечно много, до тех пор, пока кто-то не остановит это. Только вот кто? Король сдался, а другие государства не собирались вмешиваться не в свои проблемы и лишний раз связываться с тем, что может им самим хуже сделать. И Марина уже смирилась, что никто не придёт и не спасёт, поэтому остаётся только спасать себя своими силами. Любой ценой. Она провела пальцами по тыльной стороне ладони и вспомнила истории о женщинах, которые наносили на себя кресты. Последняя защита я которая у них была. Может быть придётся и ей сделать, на случай если всё таки поймают, если не останется больше шансов на спасение. По крайней мере она умрёт свободной....на сколько это возможно. Крест на коже действительно не позволял туркам забрать человека в рабство, это противоречило из религии...тогда оставался только один вариант – смерть. И те, кто наносили эти татуировки знали об этом, знали о том, что сознательно выбирают смерть. Но смерть свободной была лучше, жизни в рабстве. Умирало тело, но душа была бессмертной. Марина представила ту боль, что испытывали те, кто наносил эти рисунки. Иглу, прокалывающую кожу, сажу, втираемую в раны и кровь, стекающую по руке. И она решила, что выдержит. Она выдержала смерть отца, нападения, голод, страх. Выдержит и это. Когда это потребуется. Марина легла обратно и закрыла глаза. Завтра надо будет уходить из города, здесь оставаться слишком опасно. Турки усиливали контроль, вводили новые правила. Всех женщин без сопровождения мужчины хватали и уводили, но куда именно никто точно не знал. Говорили, в гаремы или в рабство, а некоторые утверждали, что просто убивали где-то за городом. Марина не хотела проверять. Она решила, что уйдёт на север или на запад как можно дальше от турецких земель, где ещё можно дышать. Если такое место вообще существует. Она заснула под утро, когда небо начало светлеть. Сон был коротким, беспокойным. Снилось чёрное небо, усыпанное звёздами и голос, который звал её: «Vodi me do zvijezda Porušenih gnijezda» (Веди меня к звёздам, разрушенным гнёздам) Марина просыпалась с этими словами на губах. Не понимала их, но чувствовала , что они звучали правильно. Звёзды, разрушенные гнёзда, дома, которых больше нет, семьи, которые рассыпались, жизни, превратившиеся в пепел – туда и вела эта война, к звёздам, к смерти, к концу. Марина встала, собрала свои скудные пожитки и вышла из дома, пока ещё не рассвело. Город медленно просыпался, турецкие патрули меняли смену, торговцы открывали лавки, те немногие, что ещё работали. Люди выходили из домов, сгорбленные, испуганные, с пустыми глазами. Марина шла среди них, незаметная, неприметная. Просто ещё одна женщина в толпе, очередная жертва войны. Никто не обращал на неё внимания и это упрощало её путь. Так она дошла до городских ворот, где турецкий стражник остановил её: — Куда? — За дровами, — соврала Марина. — Хозяин послал. Стражник оглядел её. Увидел грязную одежду, худое лицо, пустой взгляд. Кивнул: — Иди. До заката вернись. Марина прошла через ворота и не оглянулась. Просто продолжала идти по дороге, ведущей на север. Шла быстро, не останавливаясь, пока город оставался позади и окончательно не растворился в утреннем тумане. Марина не собиралась возвращаться. Дорога была пустой и безлюдной, все боялись наткнуться на очередной турецкий патруль или банду разбойников. Прятаться было безопаснее, но Марине было всё равно. Для неё безопасности больше не существовало...как и чего-либо ещё. Она шла весь день. Ноги болели, тело требовало отдыха, но Марина не останавливалась. Надо было уйти как можно дальше и как можно скорее, пока турки не хватились. Ближе к вечеру вышла к реке, остановилась на берегу, напилась холодной и чистой воды, что было первым хорошим чувством за день. После девушка осмотрелась, думая можно ли здесь можно переночевать. Есть вода, есть укрытие в прибрежных зарослях и в целом этого было достаточно. Она устроилась под ивой, ветви которой свисали до земли, образуя нечто похожее на шатёр, затем достала остатки еды — кусок сыра, горсть орехов и медленно съела, оставив немного на следующий день, но уже понимала, что завтра придётся искать ещё, может охотиться, может воровать, делать что угодно, лишь бы выжить. Марина легла на землю, укрывшись плащом. Слушала шум реки, шорох листвы. Мирные, почти успокаивающие звуки. Закрыла глаза и думала об отце, о его последних словах. "Не забывай, кто ты." Кто она? Марина Рамляк. Христианка, хорватка, женщина, которая потеряла всё, но которая всё ещё жива и это единственное, что имело значение. Она помнила всё, через что она прошла и она не забудет. Не забудет отца, не забудет свою веру, не забудет, кто виноват в её боли. «Izdajice» (Предатели) Слово эхом отозвалось в голове. Предатели. Те, кто открыл ворота туркам, кто принял ислам ради выгоды, кто продал родных за золото и безопасность. Марина сжала кулаки. Да. Предатели. Их имена были высечены в её памяти и когда-нибудь, если доживёт, она найдёт их всех и отплатит, убивая одного за другим. Но не сейчас. Сейчас она была слишком слаба, слишком одинока. Месть требовала времени и Марина была готова ждать сколько потребуется. С этими мыслями она заснула. Проснулась она на рассвете от звука копыт. Вскочила мгновенно и сразу схватила нож. Затем осторожно выглянула из-под ивовых ветвей. По дороге ехал отряд, около десяти человек, может больше. Турецкие солдаты, которые вели за собой пленников — связанных мужчин и женщин, плетущихся следом. Марина замерла. Если они свернут к реке... Но отряд проехал мимо, не останавливаясь и скрылся за поворотом дороги. Девушка подождала ещё пару минут и наконец выдохнула. Они были близко, слишком близко, а значит надо уходить. Марина собрала вещи, пошла вдоль реки против течения, на север. Как можно дальше от дорог, дальше от людей. Шла три дня. Питалась ягодами, кореньями, рыбой, которую удавалось поймать руками в мелких заводях, спала под деревьями, в зарослях, один раз в старом волчьем логове. На четвёртый день она вышла к маленькой полуразрушенной деревне. Дома обгорели, улицы пусты. Деревня была мертва. Марина осторожно вошла, обыскала дома один за другим. Нашла только заплесневелый хлеб, старое одеяло, пару железных гвоздей. В последнем доме нашла тело женщины, лет сорока. Лежала на полу, руки раскинуты, а на запястьях рисунки. Старые, слегка потускневшие, в форме крестов. Марина опустилась на колени рядом и смотрела на шрамы, не отрываясь. Значит, это правда. Женщины действительно делают это, действительно выкалывают кресты на себе, защищая себя последним возможным способом. Марина провела пальцами по этим рисункам. Они были грубые, неровные и она стала думать о том, насколько, это было больно. Очень больно. Но женщина выдержала. Сделала это, чтобы спасти себя. А потом умерла здесь. Одна. В пустом доме. От чего? Голода? Болезни? Просто от отчаяния? Марина не знала, но это и не было так важно. Важно то, что женщина боролась до конца. Она не сдалась и погибла свободной, не продалась в рабство, а погибла, оставшись собой. «Nisu naše majke iznjedrile roblje» (Наши матери не породили рабов) Слова прозвучали в голове ясно, чётко, будто кто-то произнёс их вслух. Марина встала, ещё раз посмотрела на тело. В последний раз. — Ты была сильной, — сказала она тихо. — Сильнее меня. Потом вышла из дома. Села у колодца посреди деревни. Достала нож и посмотрела на ладонь. Долго сидела так, думая сделать сейчас? Или подождать? Если сделать, то знак останется навсегда. Останется защита. Но останется и боль, невозможность скрыть, кто ты. Если не делать, то останется шанс притвориться. Принять ислам, если заставят. Шанс выжить обманом. Марина смотрела на руку, смотрела на вены под кожей. Тонкие, синие. Жизнь текла по ним. И решение пришло само. Пока не сейчас, но она сделает это без колебаний. Марина ещё раз вернулась в дом, забрала нечто похожее на остатки сажи, замотала в небольшой платок и пошла дальше, через мёртвую деревню, в леса за ней или что-то хуже. Но это было не так важно. Важно было идти, потому что остановиться означало сдаться, а Марина не сдавалась. Её мать не родила рабыню, она родила дочь. Живую, решительную, готовую выживать, как бы больно это ни было и готовую бороться за свою душу....вновь как бы больно это ни было. Она просто шла. Одна в холодном осеннем лесу, под серым небом. «Tamo gdje uz krike Isprate vojnike» (Туда, где под крики провожают солдат) Крики были везде, в каждом городе, в каждой деревне. Плач женщин, стоны умирающих и проклятия тех живых, кто ещё мог проклинать. Марина слышала всё это и запоминала, собирая воспоминания в сердце, как дрова для костра, который когда-нибудь костёр разгорится и сожжёт всех, кто виноват. Пока же она просто шла, чтобы выжить. «Andromeda» (Андромеда) Имя возникло в голове из ниоткуда. Марина не знала, что оно значит, но звучало оно красиво, печально. Как имя созвездия, которое горит в одиночестве. Она улыбнулась, горько, без радости. Да одинокое созвездие, это описание подходило и к ней. Такой же одинокой со множеством воспоминаний, которые теперь составляли её сущность. Она шла дальше, в леса, в темноту, в неизвестность. Где-то далеко были такие же как она, такие же одинокие женщины, которые пытаются выжить. Все с разными историями и разными судьбами, но все несли одно. Один крест, одну боль и одну веру, не в Бога, может быть, но в то, что они выживут, не сдадутся, что их матери не породили рабынь. Каждая на своём пути. Каждая в своём аду. Но все живые. Пока ещё живые...