День – ??
20 января 2026 г., 18:00
– Пробудись ото сна… Ага, как же…
Раздражённый, он водил руками под выемками с урнами и щупал таблички – искал недостающую. Неизвестно, как долго – пальцы его едва двигались от холода, и он то и дело подносил их ко рту… но собственное дыхание не приносило тепла. Холод был его частью.
Смерть была его частью.
Астарион почувствовал Присутствие прежде, чем то заговорило с ним, и хищно оскалился в темноту, словно находя во всём этом тёмное, больное удовольствие.
– Что же! Похоже, скоро руки будут двигаться только у тебя, призрак.
Морщась, Астарион разминал ноющие суставы, застывшая ухмылка зияла, как вспоротая кинжалом кожа. Должно быть, он мучился всю ночь: взгляд отяжелел, окутался дымкой и тенью, как лес в сумерках.
– Ты справишься? – спрашивало Присутствие.
Астарион выдал горький смешок.
– Естественно.
Растерев кое-как руки, Астарион вернулся к поискам, но скоро снова прервался. На плечи ему упал саван из овечьей шерсти, весь в пыли и с рваными концами там, куда должны заворачивать ноги умершего. Он глянул в темноту и растерянно запахнул ткань на груди.
– Курица-наседка… – пробормотал он, опуская голову. Присутствие заметило быструю, как блик, улыбку – та тут же спряталась в ткани вместе с половиной его лица.
– Так лучше?
Саван шевельнулся: Астарион кивнул, завёрнутый по самые глаза.
– Боятся ли живые, что мёртвые замёрзнут, – он пытался шутить, но выходило слишком серьёзно, – или просто прячут их, чтоб глаза не мозолили?
Присутствие склонилось к его плечу. Идея подбородка прижалась к ткани.
– У меня тоже был саван, знаешь ли, – признался Астарион, чуть поворачивая к нему лицо, хотя в том и не было нужды. По савану пролегла длинная складка. Присутствие имело вес и давление. – Он был со мной, когда меня похоронили. Наверное, он всё ещё там, под землёй. Греет того, кем я был.
Присутствие отыскало его руку под пыльной овечьей шерстью.
– Всё ещё Астарион, – прошелестело оно.
Астарион не ответил.
Они стояли так, пока у Присутствия хватало сил.
А потом складка исчезла с савана.
***
– Нашёл! Блядь, нашёл! Хохот Астариона оглушил его: он грохотал по углам гробницы и удваивался, утраивался… Истерика ли? Астарион давился собственным голосом, гладя руками пустую табличку. Присутствие приблизилось – и Астарион это почувствовал. – Оно было здесь, – зашептал он, бешено распахнув глаза. По одному его виду казалось, что его мучает лихорадка. Закутавшись в саван, тот дрожал и потел, мутные капли стекали со лба и собирались на кончике носа. – Что было здесь? – спросило оно – таким тоном родитель заговаривает с ребёнком в бреду. – Здесь было написано, – Астарион издал высокий, болезненный смешок, – было написано: «Они не просыпаются». Появилось и исчезло. Исчезло!.. Резко, словно кто-то обрубил ему связки, тот перестал смеяться и прижался лбом к стене. Присутствие волновалось рядом с ним – край савана надувался, как парус. – Такого не может быть. Так не бывает. Каждое его слово увязало в густой слюне, булькало в горле. Сухие губы прилипали друг к дружке. Астариону нужно было попить. Но пить было нечего. Присутствие выдохнуло и обдало его воздухом. – Я верю тебе, – заверило оно, и Астарион опустил вспухшие от бессонницы веки. – Я послежу. – Хорошо. Хорошо, да. Последи, – сбивчиво соглашался Астарион, кутаясь в саван. Присутствие село рядом. Идея руки гладила его горящий лоб – и пальцы мелко рябили от жара.***
Астарион бредил – но слова его бредом не были. Вскоре глаза Присутствия выхватили из темноты движение в камне: вроде как поверхность его подкипала и менялась, и точки, испещрявшие его, передвигались, подобно звёздам на ночном небе или муравьям, таскающим иголки в муравейник. Присутствие склонилось – на камне появлялись слова.ОНИ НЕ ПРОСЫПАЮТСЯ.
Присутствие огладило буквы кончиками пальцев. От них так и тянуло тревогой. Буквы хотели, чтобы Они проснулись. А кто это – Они? Присутствие оглянулось на Астариона, всё ещё дрожащего в своём белом коконе, как заготовка для бабочки, отчего-то вдруг такой маленький, слабо трепещущий в холодном чреве гробницы. Рука Присутствия отбросила кудри с его блестящего лба.ПОЧЕМУ ОНИ НЕ ПРОСЫПАЮТСЯ?
Мягкий свет сочился из краешков букв – такие тонкие, белые паутинки, поднимающиеся к потолку и вздрагивающие от любого движения. Присутствие коснулось – и паутинки обернулись вокруг его пальцев, щекоча кожу. Эти паутинки принадлежали ему. Они тоже Присутствовали, тоже рождались из чрева тьмы. Касаться их оказалось не трудно, а напротив, так легко, что даже будто естественно. Будто они только для того и были, чтобы Присутствие их трогало. Оно глянуло вверх – там, под потолком, паутинки свивались в серебристую верёвку и уходили между камней… нет – сквозь камень. Так, как умело только Присутствие. Верёвка взывала к нему. И Присутствие стало взбираться. Гробница уплыла от него во тьму, как камень, оброненный в реку и осевший на её дне. Кончились колонны, растворился в ноздрях запах пыли и боли, ушёл призрачный жар лихорадки. Руки Присутствия тянули верёвку – и она столь же яро тянула их в ответ, затаскивая его наверх, будто там, трудясь в поте лица, кто-то крутил тяжёлый барабан колодца и поднимал роняющее воду ведро. Присутствие поднималось. Его идеи твердели и обрастали мясом, как кости скелета. То, что Астарион именовал призраком, всё больше и больше напоминало тело – живое, дышащее, устающее. Пушистое, как одуванчик. Умеющее плавать, пахнуть и обниматься. Зрение покинуло его – а может, вернулось к тому состоянию, когда ещё не успело родиться. Кто-то ахнул. – Веки… Смотри, у него веки дрожат! – шёпот сопроводился прохладным касанием тряпки к идее его глаз. – Ты меня слышишь? Дай знак, если слышишь. Но ему не захотелось давать никаких знаков. Ноздри щекотало от обилия запахов: мягкость срезанного корня мандрагоры, дурман отваренного шалфея, сладость лаванды, горечь растёртой полыни, свежесть льняных простыней и, в конце концов, слабый-слабый оттенок того, кто излучал её – знакомость. Он жадно втянул воздух – с шумом, как жеребец – и лёгкие его заныли. Он склонил голову, приблизил её к знакомости, и нос его коснулся мягких, влажных от пота и травяных растирок волос. Его движение встрепенуло наблюдателей. Ладонь легла к нему на щёку – знакомостью она не пахла, но знакома всё же была. «Проснётся», «вот просыпается», «сейчас, сейчас» – пространство рябило и бормотало, а он всё вдыхал Его носом и искал, изнывая сердцем, лёгкими, губами, – искал жизнь. Но тот едва ли жил. Астарион, понял он, оставался там, внизу – в гробнице сна, поделенного между ними, как ломоть хлеба. Касание носа, щекотка дыхания, даже тяжёлый запах лекарственных трав были для него так далеки, что не тревожили и не баюкали, а были одинаково равны, как трупу. Липкая рука шевельнулась в складках одеяла, пробралась к нему, нащупала вслепую холодную кожу. Кто-то изумлённо завздыхал, но это было неважно; он спрятал чужой кулак в своём, подобрал к себе его мягкие, нежные пальцы и укутал в лён, как ребёнка. У него были костяшки-месяцы – Миртул, Киторн и так далее, – и мелкие красные точки от швейной иглы. На одной из его перчаток недавно обнаружился шестой палец, пришитый как-то рассеянно, в полусне. Он сжал его руку – крепко-накрепко. Носи меня под рукой, на месте шестого пальца, подумал он и стал засыпать обратно, совсем не отзываясь ни на шёпот, ни на лёгкие хлопки по щеке. В конце концов, ему зашептали прямо на ухо – беспокойно, но понимающе: – Не дай своей верности убить тебя, слышишь? Он не ответил. Кто-то поправил на нём одеяло – так, словно задвинул крышку колодца или завалил камнем гробницу. Теперь он спускался вниз по верёвке и расплетал её за собой, как косу. Нити растворялись в темноте, и запах трав превращался в идею. В воспоминание. В сон. Присутствие выпрямилось. Гробница родила его вновь. Оно подступило к тому свёртку, что потеплел от лихорадки, и склонилось над бледным, выглядывающим оттуда лицом. Астарион не спал и не бодрствовал, бормоча что-то в саван. Присутствие нашло его влажный лоб и прижалось к нему идеей губ. Астарион затих – и как-то слабо, дрожаще выдохнул. Будто кончился. Высыпался песком. – Не уходи больше, – шепнул он, жмуря воспалённые глаза. Присутствие послушно обвилось вокруг него. Где-то снаружи они держались за руки.
