Битая собака
22 января 2026 г., 18:01
Оно возвратилось в жизнь его тенью: он лежал под дверью, разметав по полу грязные кудри, и Присутствие лежало подле него, сплетаясь – сливаясь с ним конечностями. В одну землю они пускали корни и одной влагой питались.
Чёрным дождём на них падала темнота.
– Ты здесь, – Астарион не говорил, Астарион – доносился. Его губы едва уже двигались. Рыба, выброшенная на берег. Он просачивался в камень, как пролитые чернила – в пергамент.
Присутствию захотелось, чтоб он сейчас сел и выпрямился, но просить его о движении было бы бессердечно. А идея сердца – тоже сердце.
– Забудь всё, что я говорил, – слова лились из него и тяжело падали рядом с его головой, – не надо открывать эту дверь.
Присутствие растерянно приподнялось на локте. Уверенность Астариона раскачивалась, как маятник, и вчерашняя жажда сменилась сегодняшней безучастностью.
– Если Он узнает, что я вышел без разрешения, то не просто запрёт, как сейчас, – продолжал доноситься он. Идея желудка скручивалась в тошноте, отравляемая каждым его словом. – Он насадит меня на пику и оставит. Или закроет вон в тот саркофаг.
Он показал в сторону одним пальцем, будто у него больше ничего не двигалось.
Присутствие молча поднялось на ноги, и Астарион нахмурился.
– Куда ты?
Присутствие не отвечало. Оно приблизилось к двери вплотную.
– Ну, ясно. Не говори со мной. Зачем со мной говорить?
– Астарион, – строго осадило Присутствие, и Астарион закрыл глаза, как ошпаренный.
Сегодня голос Присутствия звучал очень, очень по-человечески, словно кто-то наконец вытащил пробку из идеи его горла и выпустил наружу звук – он вылетел и вонзился в его впалую грудь.
Где-то снаружи, напоенный травяным отваром и укрытый льном, он вздрогнул и вырвал из наблюдателей судорожный вздох.
Больше он не противился.
Присутствие мягко выскользнуло из гробницы, впитавшись в гнилостный мрак коридора. Дверь всё так же закрывал тяжёлый засов, и дерево всё так же казалось окроплённым кровью, словно спиленное с дыбы или срубленное со вскрытого гроба.
Но теперь за идеей спины не было тихого чёрного цвета, нет – тьма шумела. Тьма говорила чьим-то клацающим, заострённым ртом, слепляя вместе грязные комки слов; тьма текла гноем и лязгала металлом; тьма дышала с хрипотцой, как охотничий пёс с кроликом в зубах.
Присутствие всунулось в рубец коридора, скользя как скальпель сквозь заражённые ткани. Тьма пульсировала всхлипами и смешками.
– Рано, рано скулишь, собачка, – клокотали смеющиеся слова. – Поводок ещё не дёргают.
Присутствие едва различало комнату, словно стало вдруг близоруко: силуэты, пятна, линии, не более того. Часть сна, что снилась без сновидца.
Но снилась.
Присутствие видело: угловатый, сделанный из смеха человек гнул спину над распластанным телом и иногда гремел над ним железом, всё что-то прилаживая.
– Домашние собачки не таскают у хозяина. Теперь будешь волочить лапки, правильно? Будешь скулить и жать хвост.
Человек двигал ветвями рук и стучал очертанием молота. Тело пугалось – пока ещё просто пугалось, выжидая. Но он работал над чем-то другим. Над большим, круглым пятном за спиной у вздрагивающего тела.
Крышка от бочки? Старый гоблинский щит? Заслонка очага?
Колесо. Это было колесо.
– А теперь – скули для Гоуди!
В человеке бурлила радость: взрослый, хрипящий, сильный – он был что ребёнок, ломающий ножкой песчаный замок, льющий в муравейник кипяток. Он улыбался широко – так широко, что в его улыбке не было губ, а были только голые, белые зубы.
Он поднял молот – уронил.
И тело закричало. Надорванным женским голосом.
Заплечных дел мастер расхохотался – худые плечи заходили ходуном. В нём не было ни мяса, ни сочувствия, и питался он, наверное, скулящими собаками. Работа не утомляла его: он легко поднимал и ронял молот, играючи раздувал огонь для щипцов и всё что-то напевал, как мурлыкающий кот, держащий в когтях живую полёвку, и то и дело получался у него звук, что вязкий пузырь, лопающийся в горле, – Гоуди, Гоуди, Гоуди…
Прервавшись, он бросил на колесо свёрнутую тряпку: мол, вытрись.
Присутствие зарябило: Гоуди не развязал телу рук.
Безгубое чудовище вышло и хлопнуло дверью. Оно булькало: Гоуди, Гоуди, Гоуди…
***
После промозглой гробницы, разогретая псарня казалось не иначе как тропической: в прожжённом ведре, в жижице из подсоленной воды, остывали ржавые щипцы и старое, замутнённое пятнами зубило. Уронив голову на голую грудь, остывала и она, покрытая слоем пота и крови, как новорождённый оленёнок, и тело её мелко дрожало от сквозняка. Каждый выдох – судорога. Трепет мышц на сломанной руке. Волнение голого живота, поджимавшегося от стыда наготы. Астариону это снилось – оттого ли, что однажды его ноги стояли там, где теперь возвышалось Присутствие? Держал ли он молот, раскалял ли щипцы? А может, он так же свисал с колеса, как вьюнок, разросшийся под телегой и завернувшийся вокруг обода? Присутствие не разглядывало – Присутствие видело. Дым слепоты расходился в стороны. Идея рук ухватилась за воспоминание о тряпке, свисавшей с верхнего края колеса, и неловко промокнуло женскую шею. Тело встрепенулось, и тряпка выпала из идеи рук. – Кто здесь?! В её голосе не было никакой знакомости – и вообще он оказался такой, будто его без конца промакивали этой самой тряпкой, пока в нём не иссохла вся жизнь. Такой её запомнил Астарион. Такой её узнало Присутствие. – Это я, – отозвалось Присутствие, возвращая ей ровно столько же знакомости – ни капли. Её глаза расширились и забегали по углам. Сама того не зная, она смотрела сквозь Присутствие, как через прозрачную вуаль, и видела псарню, пронзая взглядом его внутренности. Присутствие склонилось ниже и добавило, вторя тому, что однажды сказало Астариону: – Призрак. Настоящей ложью это не считалось, но и правды было укрыто ровно столько, чтобы она – собака, которой следовало скулить и волочить за собой лапу – пришла в ужас. Она не спросила, как когда-то Астарион, убит ли Призрак руками Касадора или её собственными… хотя, вероятно, подумала об этом. – Чего тебе от меня надо? – спросила она так, словно стояла в дверях тёплого дома, завёрнутая в махровый халат и в апельсиновый прямоугольник света, а Присутствие топталось снаружи со сложенными ладонями и роняло на мостовую комья грязи. Присутствие оскалилось и загремело откуда-то из идеи груди. Она вздрогнула и прикрыла глаза. – За мной. Вниз, – пророкотало оно. Горячий воздух извивался вкруг его тела – так, будто хлестал хвостом раздувавшиеся бока. – Да как я с тобой пойду?! Присутствие зарычало, и тугие путы стали медленно и методично ослабляться: она это чувствовала, но двигаться ещё не могла – и знала, что в любой момент всё затянется обратно, стоит ей только что-нибудь не то сказать. Присутствие двигало идеей рук и пальцев и находило, что работа с силками чем-то ему знакома: в нос ударил далёкий запах леса, душистой кроличьей шкурки, льняной верёвки и мелких опилок на влажном меху. Разве что теперь в силках билось сердце совсем не кроличье… …а, пожалуй, хотя бы собачье. Верёвки упали, мокрые от пота, и она обнажила белые клыки, давно уже сухие и не касавшиеся крови. Присутствие задумчиво молчало: кусать его было всё так же некуда, и оно только и наблюдало, как медленно, словно обломки скал под воду, клыки прячутся обратно под губу. Она обернулась на осиротевшее колесо и заскулила, баюкая перелом на руке: – ЗАЧЕМ ты это сделал?! Присутствию вспомнилось смиренное удушье, с каким Астарион просил его не открывать дверь в гробницу. Вампирское отродье не сделано для свободы – либо научено так считать. – Он теперь решит, что это я… сама высвободилась… Зачем? Присутствие неловко пообещало: – Привяжу обратно… потом. Она пронзила взглядом его рябящую пустоту и расхохоталась. С большим неудовольствием Присутствие нашло в этом хохоте что-то… знакомое. Больное, опутанное воспалёнными прожилками. Астарион носил в себе ту же опухоль: она билась под кожей, хохотала и давилась воздухом. Это была одна из тех опухолей, какую опаснее вырезать, чем оставить – так густо она оплетена капиллярами. – Вниз… – повторило Присутствие. – Да поняла я. Вниз. Иначе не привяжешь. Её, кажется, начинало это забавлять – по-своему, по-душевнобольному. Но улыбка её истончилась и иссякла, стоило ей увидеть тяжёлый засов на двери в гробницу. Она замерла, как лань, готовая рвануться прочь. – Сюда? – спросила она в пустоту коридора. Присутствие не стало мучить себя ответом. Она ругнулась под нос и стала уходить. Присутствие ещё могло её как-нибудь задержать: может, толкнуть её боком, может, припугнуть… Но это не понадобилось. – …Вайолет? Она застыла – муха, застрявшая лапками в смоле. Он прижался к двери с той стороны. Грязные кудри, болезненный блеск глаз. Душные пелёнки овечьего савана. Ему давно не приходилось говорить ни с кем, кроме Присутствия, в реальность которого он, должно быть, всё ещё верил с трудом. Он повторил её имя. Она зажмурилась. Бормотнула что-то вроде «чёрт». Он позвал её снова. Она подошла к двери. – Вайолет… – Прекрати это сейчас же, – оборвала она, и Присутствие услышало глухой, дрожащий выдох. – Ты нас обоих подставишь. Обоих. Ты знаешь, что сам виноват. Присутствие скользнуло к нему – легко, словно прорезав облако. Оно село подле него, омывая дыханием щёку. Астарион на него не смотрел – только сидел и скрежетал по камню чёрными полумесяцами ногтей. Идея пальцев просочилась в кулак, как дым. Астарион не почувствовал, что его касаются. – Тебе стоило привести мальчишку. Тебе приказали. – Знаю. – А ты его выпустил. – Знаю. – По крайней мере, тебя больше не бьют. – И правда. Прямо-таки отпуск. Не хочешь поменяться? Вайолет фыркнула. – По крайней мере, тебя не преследует назойливый призрак. Астарион повернул голову к рябящему мраку и прикрыл глаза, позволяя отбросить со лба серую паклю волос. Морщины разгладились. Он стал спокоен, как утопленник. – Попробуй ещё раз, – предложил он, вновь повернувшись к двери. Вайолет, конечно, не поняла. Он и Присутствие сидели по углам двери, как горгульи, подпирающие арку замка. В воздухе повисла знакомость – такая, точно кто-то открыл в гробнице невидимое окно и раздвинул занавески.
