Сонный паралич

      – Пообещай больше никогда не готовить.       Он говорил тихо, пережав себе грудь голыми по локоть руками, спиной привалившись к столбику шатра. Утро выдалось промозглое. Кисти он припрятал в подмышки, сложившись, как цапля на болоте, греясь сам об себя, и только игра сухожилий на руке выдавала, что пальцы его сгибаются и разгибаются – на каждую такую пульсацию хотелось нагнуться и поцеловать эту мягкую, исчезающую впадинку на предплечье.       – Так ведь не тебе это есть, – отозвался тот от противоположного столбика, покрутив в руках дымящуюся похлёбку. Астарион усмехнулся:       – Так ведь мне же нюхать. Что это вообще?       – Чеснок, – соврал он, поднимая на ложке ломтик гриба. – А что?       Астарион немедля сделал вид, что его рвёт на спальник.       Шитый-перешитый, то и дело перетаскиваемый с места на место, он только и заслуживал того, чтоб на него сблевали.       Природа частых бессонниц казалась с ним очевидной.              Очевидной – значит «не вызывающей беспокойства».       Значит – никто не ждал, что он возьмёт и заснёт с концами.              А он взял – и заснул.       И оставалось до того события каких-то пятнадцать часов.              А пока – он сидел напротив него, прижавшись к столбику так, будто на его позвоночнике держался весь шатёр. Стоило бы ему подвинуться – и ветер снёс бы напрочь и спальник, и похлёбку, и даже Одуванчиковое Дитя, которому по одному лишь названию полагалось гнаться ветром и ронять в землю заострённые семечки. Холодное солнце хлестало Астариона по щекам. В блекло-красных глазах застыла усталость.       Но в том не было ничего, что «вызывало бы беспокойство».              Носки их ботинок касались друг дружки, как клювы странных птиц. Ему представилось, будто один из клювов распахивается и скармливает другому пищу. А тот – роняет её на спальник.       Потому что думает, что там чеснок.              – Я странно себя чувствую, – призналась одна птица другой, нежно потираясь клювом.       – Да ведь ты же не спишь совсем…       – Ты не понимаешь.              Птица отвернула от него свой клюв. Астарион сложил ногу на ногу и, оставив ладони в подмышках, стал весь перекрученный и нахохлившийся. Ничего странного в том не было. Утром ведь и вправду бывает прохладно.              – Мне кажется, – сказал он неуверенно, – что я вовсе не должен спать.       – Бессонница. Выбрось свой спальник, возьми мой и прекрати перед сном читать.       Слова прозвучали грубо. В самом деле, словам хотелось лишь разуверить его в серьёзности проблем – показать, что всё это обыкновенно и безопасно. А получилось только туже затянуть узел, в какой неизбежно превращалось его тело.              Иногда, по неумелости, семечки одуванчика падали в землю, как заточенные кинжалы.              Он, конечно, заметил. Придвинулся. Прижался ботинком к ноге.       – Астарион…       Но эльф только покачал головой. Мол, ничего – наверное, так и есть.              Через пятнадцать часов он заснул.       Спальник оказался свёрнут, а книга отброшена за ненадобностью. Он спал сидя, застыв у столбика, точно каменная горгулья: глаза под веками не двигались, а грудь не поднималась от вздохов. Он был спящий с ампутированным сном.              Он не просыпается, пели птицы над его головой.       Почему он не просыпается?              Ночь свернулась в нём, как толстая змея. На предплечье застыла впадинка сухожилия.              Ему приходилось однажды видеть воронёнка, выпавшего из гнезда. Мама с папой и дяди с тётями кружили над ним с безумными визгами, сбивая крыльями любого, кто посмел бы приблизиться – но никто из них не мог поднять воронёнка обратно в тёплое, насиженное место: их чёрные глаза только и делали, что напряжённо смотрели за тем, как елозит в листве его маленькое, беспомощное тело, и клювы их щёлкали, словно башмаки с разодранной подошвой, как один затянутые в этот вихрь из перьев и когтей.              Почему он не просыпается?              – Астарион… Астарион!       Его голос пронёсся над шатром, как вороньи крики. Он бешено втягивал воздух и тряс за плечи тряпичное тело – и всё ему казалось, он тянет в гнездо птенца, который снова и снова выпадает из его хватки.       Вернуться бы назад, в этот утренний разговор, и сказать ему: не спи. Ни за что не спи. Обернуться вокруг него, смотреть в его глаза и держать, держать, держать…              Теперь уже его трясли за плечи. Уговаривали выпустить это мягкое, прохладное тело из рук и показать… А он будто бил крыльями и никого не подпускал. Прижимая к груди его кудрявую голову, он чувствовал каждый свой седой волос. Чужие объяснения доносились как сквозь толщу воды: «Бастеллус… Я читал об этом. Он питается… питается кошмарами…»       Откуда-то слева: «И в конце концов – убивает?»              Все глянули налево так, будто одно это слово могло спровоцировать у него припадок. Но он только крепче вжал в себя Астариона и зачем-то – совершенно по-детски – закрыл ладонями его длинные уши. Как будто идея о том, что он, возможно, больше не проснётся, могла хоть сколько-нибудь обидеть Астариона.              Следующие слова получились тихими, как эпитафия: «…Да. В конце концов – убивает».              Сам он за весь разговор не сказал ни словечка. Впрочем, все и так видели его взгляд.       Никто не удивился, когда он сообщил о своих намерениях.              Кто-то закрыл лицо руками. Кто-то опустился наземь рядом с ним.       Кто-то предложил родниковой воды и старую пуховую подушку.              Он заулыбался. Пожимка губ пришлась ему не впору.              Через час он заснул рядом с ним.