Сонный паралич

      Если раньше его позвоночник, казалось, держал на себе весь шатёр, то теперь он едва ли держал на себе его голову и торс. Он весь был как впадинка, появлявшаяся от отставленных пальцев, – напряжение, которое отказывалось уходить с тех пор, как он проснулся (или же заснул?) в этой гробнице.              – Вайолет, – говорил он, – Вайолет, послушай меня…              Висок его привалился к двери. Где-то там, в ночном лесу, Пожиратель Кошмаров сжимал в ладонях его череп – тем же жестом, каким Присутствие, бывало, прогоняло его настойчивую мигрень, укладывая на колени кудрявую голову и зарываясь пальцами в волосы. Его веки опускались, а губы расплывались в кошачьей улыбке: «Это лучше, чем секс», – бурчал он, когда подушечки проходились по его вискам.              Массаж головы не был единственным победителем в этом бою: лучше, чем секс, оказывались и горячая ванна, и чистая, сухая одежда, и даже долгие объятия перед сном, когда ноги сплетаются вместе, а одна рука выглаживает круги внизу спины. Одно время Присутствие – или то, чем оно являлось до сна – считало, что, вероятно, Астариону не особо-то и нравился секс.       Но затем он повторял: «Это лучше, чем секс», и последнее слово повисало над ним в воздухе, как маленькое облачко. И Присутствие понимало, что тот просто-напросто по нему скучает. Как по состоянию. Как по реальности, в которой он это делает – может это делать, не выпадая при том из момента.       Он говорил это слово и тем поддерживал его существование. У них всё ещё был секс – как слово; как звук.       Он избегал его только при взгляде ему в глаза: «Ничего, что мы давно не...?»       Присутствие улыбалось и целовало его в лоб.       «Ничего».       Оно держало его голову в руках – так же, как теперь держал Бастеллус.              Присутствие вообразило себе птичку колибри, которая заместо цветка погружает свой клюв в человеческий мозг. Бастеллус, вспомнилось ему, запрокидывает голову от удовольствия, когда питается. Как будто тоже считает, что это – лучше, чем секс.       И теперь эта тварь бродила где-то здесь. Должна была. Астарион со своими кошмарами – её блядская грядка со свежими плодами.              Найти эту Тварь и прибить к чертям собачьим – тогда Астарион, возможно, смог бы проснуться.              Но Бастеллуса здесь не было. Был Астарион, и была Вайолет, вздыхающая по ту сторону двери.              Присутствие опустилось возле него туманом, и руки – идея рук – привычно накрыли его виски, как будто гробница – это огромная, распухшая мигрень, пульсирующая у него во лбу. «А помнишь», – захотелось ему сказать, – «как ты думал, что отсутствие близости – это большая проблема? Ну, как тебе это?» Присутствию, правда, не хватило бы для этого слов: теперь-то, когда оно выдавало их по три штуки за раз и останавливалось, чтобы перевести дух. Да и Астарион бы наверняка ответил: «Дорогуша, взгляни на меня: ни черта я не помню».              – Вайолет…       – Замолчи. Не хочу тебя больше слушать.       – Ты подозрительно близко для той, кто не хочет меня слушать.              Пока Астарион говорил, Присутствие трогало его желваки – назойливое, как собака, и любящее ровно настолько же. Его усердия не хватало, чтобы сделать касание призрачных рук хоть сколько-нибудь ощутимым: с тем же успехом ребёнок складывает перед глазами указательный и большой палец, притворяясь, что сжимает между ними здание балдурской почты или целую труппу бардов, играющих перед ним.              – Но почему же ты слушаешь меня? Быть может, хвалёная сестринская любовь? Все годы спала, а тут вдруг проснулась? Было бы славно, – продолжал Астарион, окрылённый отсутствием удаляющихся шагов. – А может, Вайолет, ты здесь, потому что ты тоже что-то заметила. Какая-то жалкая морщинка на шёлковой простыне, которая не даёт тебе спать, верно? Ведь ты же чувствуешь, дорогуша: что-то не так. Иначе ты бы не пришла, будь тут хоть сотни назойливых призраков.       Затем он хмыкнул и добавил:       – Раньше ведь не приходила. Никто из вас не приходил.       – И как это я забыла твоё нытьё?       – Брось, дорогуша. Моё утончённое нытьё ничем не хуже любого другого. – Он усмехнулся. – И ты не сказала, что я ошибся. Что-то не так. Ты знаешь, что. Ты чувствуешь.              Вайолет молчала. Присутствие тёрло Астариону виски и не вмешивалось, продолжая представлять колибри, сосущую мозг через его темечко.              – Вайолет, – заискивающим тоном повторил он, – можешь ничего мне не говорить. Ты только открой дверь и…       – Ни за что.       – Ну-ну. Что за резкость? Мы же вроде мило общались. Как брат с сестрой, да?              Его губы сложились в привычную, отточенную годами практики маску – умильную улыбку, не достающую до глаз. Но дверь нивелировала её воздействие, и на Вайолет это не сработало.       – Тянешь меня на свою тропинку? Хочешь, чтобы я тоже кого-то отпустила и получила по заслугам? Как будто Гоуди было мало…       Умильная улыбка превратилась в кислый изгиб рта.       – Ну, – буркнул Астарион, как бы скучающим тоном, – а если я избавлюсь от Гоуди?       – Ты там с ума сошёл?       – Тебя бы это удивило?       – Нисколечко.       Присутствие довольно заворчало, и Астарион повернул к нему голову, жестом указывая сидеть потише. Впрочем, он задержал взгляд на его пустом месте и хмыкнул.       – Допустим, кое-кто невидимый мог бы помочь, – предложил Астарион, и в теле Присутствия разлилось нетерпеливое тепло.