Сонный паралич

      План был таков – во что бы то ни стало убедить Гоуди открыть гробницу. За авторством Астариона, сперва он состоял всего из двух частей: Гоуди убеждается, и гробница открывается.       Закономерно, план пришлось дополнить, и филигранная двустворчатая структура утяжелилась – без особых протестов со стороны автора.       Впрочем, насколько Астарион являлся автором и насколько делил план с Вайолет? Разве не получалось, что сказанное Вайолет, считай, говорилось Астарионом? И всё, кроме Присутствия, создавалось им же? Булькающее «Гоуди, Гоуди, Гоуди» – тоже Астарион?              От такого могла заболеть даже идея головы.              – Дверь откроется. Ты? – спросило Присутствие, втискивая смысл в три доступных ему слова.       Астарион моргнул. Устало, механично. Как бы фиксируя сказанное.       – Боишься, что я останусь здесь, даже если Гоуди отопрёт гробницу?..       Он помолчал. Недвижимое, его лицо казалось слепком с самого себя. Ноздри медленно раздувались от воздуха: он дышал, хотя это было необязательно.       – Ха… Похоже, что и я боюсь, дорогуша…       Дыхание споткнулось о слова. Присутствие осторожно отыскало его руку и сжало, что было силы, прижавшись губами к влажному виску, будто пробуя температуру. Овечий саван сполз с его плеч, и он стал похож на ягнёнка, с которого кто-то медленно и незаметно спускал шкуру. Грязные кудри падали меж его глаз, вздрагивая в такт плечам: он старательно дышал, и воздух выходил жиденьким белым паром…       Присутствие склонилось к его рту и сделало глоток – всего глоток того воздуха, что он выдыхал: он был без вкуса, без запаха, влажный и прохладный, как овражный туман, и всё же до того знакомый, что в желудке у него потеплело, как после кружки парного молока. Они не раз сидели вот так, чуть не касаясь губами. И не раз сидели, касаясь.              Астарион встрепенулся и отвернул от него лицо.       Присутствие отстранилось.              В коридоре возле гробницы бряцали тяжёлые доспехи.              – Щеночек, ты там?.. Отвечай-ка Гоуди…              Присутствие крепче сжало его руку: молчи, хотело сказать оно. Но Астарион уже вжимал в рот свободную ладонь.              – Клянусь, он выбрался и развязал меня… – сбивчиво объясняла Вайолет. Они стояли снаружи, недалеко от двери…       – Дрянная собака. Гнилая порода. Ха! Собачке не положено выходить…              Он впился ногтями себе в щёку – так глубоко, будто пытался содрать это белое – прекрасное – лицо. Испуганную мордочку дрянной собаки, цепко насаженную ему на череп.              Свершилось.              Засов загремел, как оползень, сходящий с горы; как падающий потолок гробницы; как сломанная дыба, как грохот зубила, как хруст костей и гнилого дерева.              Гоуди, заплечных дел мастер, стоял в дверном проёме и держал в костлявой ладони язык магического пламени.              Не привыкши к темноте, Гоуди не видел Астариона.       Не привыкши к свету, Астарион едва видел Гоуди.              – Покажись, собачка… – проклацал Гоуди. Безгубый, бесщёкий рот шкрябал о самого себя, словно Гоуди вечно скрежетал со злости зубами, и Астарион так и вжался в саркофаг, прочь от этого звука (будь у него хвост, тот скользнул бы у него между ног и прилип к животу, прикрывая пах, как у пса, которого пнули сапогом).              Не выжидая знака, Присутствие выпрямилось во весь рост.       Ни Гоуди, ни Астарион не видели, как оно двигалось.              Оказавшись в углу по правую руку Гоуди, Присутствие прошуршало тихим, бестелесным голосом, который мог бы принадлежать кому угодно:       – Я здесь.              Гоуди немедля дёрнул в его сторону головой. Костлявая рука легла на пояс и нащупала плётку.       – Ааа… Хороший мальчик… умный пёсик… ты там так и сидел, да? Не ходил никуда?              Приближаясь, Гоуди шаркнул грубой подошвой. Астарион счёл это за знак: он стал двигаться сквозь тьму одновременно с Гоуди, и прежде тусклые глаза горели теперь красным; Гоуди шаркал – Астарион ступал по-кошачьи – бесшумно, прямо за его спиной, как тень, оторвавшаяся от владельца. На лице его застыла какая-то звериная, иссушающая жадность: ему хотелось наброситься на Гоуди и сломать об колено ту плеть, которой его секли; выдрать из сустава руку – и выстругать из неё костяной дудук. Возложить его на костёр и поджечь, чтоб в гробнице стало тепло и светло, как в достойном балдурском жилище.              Он стоял за его спиной, и страх его стремительно переливался в иное.              Ему хотелось больше, чем просто сбежать.       Ему хотелось, чтобы Гоуди пожалел… чтобы он… чтобы…              Тонкая, но сильная женская рука вдруг ухватила его за плечо и потянула из гробницы. Астарион охнул от неожиданности, и Гоуди повернулся к двери, в которую Вайолет затягивала непутёвого братца.              Присутствию не приходилось ещё слышать, чтобы кто-то так отчаянно ревел.              – ВЫ-Ы!!! ЖАЛКИЕ Ш-Ш-ШАВКИ, ВЫ..! – Гоуди бросился к ним, выкидывая вперёд себя плеть, как скорпион, жалящий вслепую. Ремень скользнул в проём и обернулся вокруг бледного запястья – Астарион взвыл, с новой силой навалившись на дверь снаружи.       Почуяв кровь, Гоуди так и рвался хлестнуть его снова.       – ВЗДУМАЛИ З-ЗАКРЫТЬ МЕНЯ З-ЗДЕСЬ?! Ш-ШАВКИ, Ш-Ш-ШАВКИ, С-С-СВОЛОЧИ-              Кашель. Гоуди отшатнулся вдруг, захлебнувшись собственной желчью: кто-то дёрнул его назад – кто-то, у кого не было тела… Глаза Гоуди почернели – дёготь и липкая, кипучая кровь. Он вытянул было руку…              Но там, где была полоска света, вновь повисла тьма.       Гоуди – и Присутствие – услышали, как падает дверной засов.              Щеняче-собачий мир задрожал от голоса запертого палача – но никто, кроме двух собак, им же и высеченных, не слышал его проклятий. Они сидели, спинами прижавшись к двери, и глаза их были одинаково широки…              Пока Вайолет баюкала сломанное плечо и утирала со лба пот, Астарион пытался отдышаться и разглядывал запястье, где уже расцветал алый след от плети – не столько обожгло, сколько ошарашило, судя по глазам. Он неотрывно смотрел на след, сжимая и разжимая пальцы…              – Гоуди… Мы заперли Гоуди… Хорошо… хорошо… – шептал Астарион, надавливая ногтем на край рубца, пока что-то мягкое, что-то настойчивое – что-то нежное – не отвело его руку в сторону.              Наваждение тихо иссякало. Глаза вновь затухали, уходила эта глупая, безрассудная дичинка, чуть было не стоившая всего побега… Гоуди бился в запертую дверь и выл, а Астарион слушал – слушал и очень по-живому втягивал воздух шумными глотками, на которые Вайолет оглядывалась с подозрением. И она, и Присутствие могли видеть разочарование, бурлящее под поверхностью: ему всё ещё хотелось стереть Гоуди в порошок. Но он терпел. Этот исход был хороший – именно такой, как нужен. Большее было незачем…       Оба отродья поднялись на ноги: помочь друг другу они не пытались и вообще держались друг от друга поодаль, как будто кожа у них была раскалённая и им страшно было её ненароком коснуться. Вайолет молча вела «брата» по глотке коридора, что надрывалась от стенаний Гоуди: он проклинал их по кругу, выкрикивая имена, и губы отродий вздрагивали каждый раз, когда звучало их имя. Удалиться от гробницы оказалось физически тяжело. Даже Присутствию.       Гоуди кричал: пятьдесят плетей. Ещё тридцать за каждую минуту непослушания.       Нечеловеческим рёвом он добавил: и шкуру спустить, с обоих!.. Астарион накрыл пальцами след от плети, как будто вот с этого-то места и могла разойтись и сползти его кожа, а он рукой удерживал её на плоти.              На псарне эти вопли затихли, и их плечи наконец перестали подтягиваться к голове. Вайолет ждала разъяснений – но слова Астариона лишь дальше запутали её.       – Вайолет, – неохотно бормотнул он, жмурясь на свет от закоптелой керосинки, висящей над бочкой с водой, – что нужно сделать, чтобы проснуться?       Вайолет растерянно моргнула.       – Иди открой Гоуди – мигом проснёшься…              Астарион тоскливо глянул в воду: ни он, ни Присутствие не отражались в ней, и только рыжие отблески, как садовые муравьи, ползали по её чёрной поверхности. Он погрузил в неё ладонь и стал методично прочищать ногти от запёкшейся крови: кулак сжимался и распахивался, пульсируя подобно кальмару, и Присутствие не могло оторвать от него взгляд.              – В конце концов, если хватит наглости, ты мог бы пойти туда, где есть всё. Но я бы на твоём месте затаилась.       – Туда, где есть всё? – безлико повторил Астарион. Закатав рукава, он теперь умывался, окунаясь в бочку по локоть. Как хирург.       – Его кабинет. Конечно же.              Качнулась лампа. Псарня вздохнула в тревоге. Нахмурившись, Астарион медленно умывал лицо и почему-то выглядел всё хуже и хуже, как будто планировал совсем раствориться в этой бочке. Он и Вайолет понимали, что это значит – Его Кабинет; Присутствию же требовалось время.              – Это привлечёт Его Внимание, – ответил Астарион. Рыжие отблески-муравьи забегали по его рукам: вода отчего-то дрожала.              Нет.       Вода не дрожала.              Дрожали его руки.              Его Внимание ломало кости; Его Внимание запирало гробницы; Его Внимание чистило рабов от кожи и насаживало их на колья.              – Ты и так его привлечёшь. Гоуди…       – Прекрати! – сорвался он, вытащив руки из бочки.              Лампа раскачивалась из стороны в сторону. Астарион откинул со лба кудри и стал шарить по столам и вёдрам, перебирая скальпели, гвозди, иглы…              – Думаешь, если всё попрячешь, то тебя нечем будет наказать? – скучающе поинтересовалась Вайолет.       – Подбираю отмычку, – отозвался Астарион, опускаясь на колени возле дверного замка.       – Я с тобой не пойду.       – Вот и не ходи.       – Ты знаешь, что тебя ждёт, если Он найдёт тебя.              Слова Вайолет, смоченные природой сна, раздавались с незнакомым призвуком, как если бы всю псарню накрыли невидимым медным колпаком. Угрозы стягивались в одну точку, впиваясь стрелами в согнутого у двери Астариона, и его руки вздрагивали, перебирая наспех собранную отмычку.              Присутствие обернулось: лицо Вайолет едва ли выдавалось из растущего полумрака. Керосинка, очевидно, меркла – и псарня превращалась в чернильные наброски на пергаменте, где чётче всего проступали предметы боли – плети, зубила, молоты, скальпели… и отчего-то – скорченная в углу крыса.              Присутствие смотрело на крысу… Вайолет повторяла: «Ты знаешь, что тебя ждёт», и тени, раскиданные керосинкой, двигались так, словно крыса ещё подёргивала лапками…              «Если Он найдёт тебя…»              Отмычка вылетела из его рук, взвизгнули крепежи лампы – так отвратительно близко к крысиному писку…       Астарион сгорбился у двери, и всё, кроме него и крысы, погрузилось во мрак.              И там, во мраке, родилось ещё одно Присутствие.              Бастеллус.