Сонный паралич

      Бастеллус струился сквозь пространство, как бич, свисающий с гвоздя на стене; как крысиный хвост; как нитка слюны с раззявленного рта. Идея глаз Присутствия никак не фокусировалась на нём, но сам Бастеллус, казалось, весь сфокусировался на Присутствии – с каким-то ленивым любопытством, словно только-только заприметил его в этом сне, сотканном специально для Астариона – для его сочного, аппетитного мозга, который, очевидно, был лучше, чем секс. Безглазый взгляд Бастеллуса мерцал, как уголь в жаровне, и Присутствие уменьшалось и скукоживалось, сгорая от его внимания.              – Тебя здесь быть не должно, – скучающе подумал Бастеллус. Его мысли струились так же, как и он сам, и обвивались вокруг шеи Присутствия. – Смотреть чужие сны – невежливо.              «Сосать чужие мозги – куда более невежливо», – захотелось сострить Присутствию, но вместо харизматичной отмашки тишину пронзил новый крысиный писк.       Присутствие обернулось на крысиный трупик – и только тогда осознало, что писк исходил из его собственного рта – это оно, Присутствие, пищало и прихныкивало, зачем-то обгрызая идею нижней губы.              В желудке сделалось холодно и пусто. Забылись Астарион и Вайолет, запертый Гоуди и даже Его Внимание, которое могло бы раздавить их всех, вместе взятых. Забылась вся напускная храбрость – вздыбленная шерсть на маленьком зверьке – забылись обещания и планы.              Присутствие скулило, сбившись в клубок. Не получалось больше шуметь ночной рекой, шелестеть раскидистым дубом, щебетать без устали птицей – не выходило баюкать и признаваться в любви, вкладывая слова изо рта в рот, как мама, кормящая птенца.              Изо рта в рот.              Рот Бастеллуса разошёлся по швам – растянулся от пола до потолка и сделался полупрозрачный и мутный, как бычий пузырь в окне балдурского бедняка. Присутствие дрожало и смотрелось в это окно-рот – и ничего в нём не видело, кроме неторопливо плывущих теней. Их шаг – уверенный. Тяжеловесный.              Сытый.              Пустой живот ныл и втягивался, пульсируя в такт его хныканью, и голова его раскалилась от застарелой, непрекращающейся мигрени – такая бывает от постоянного скрежетания челюстью.              Бастеллус улыбался ему из желтоватого окна – и Присутствие жадно жевало воздух, вспучивая мышцы на висках.       – Вот так намного лучше, – мысль Бастеллуса залилась ему в голову, как раскалённая сталь – в форму меча. – Вот теперь ты видишь правильные сны.              Бастеллус в окне был всего-то лишь отражением – бликом, терявшимся среди теней горожан. Но Присутствие дрожало, жевало и хныкало, глядя в пустую, отзеркаленную улыбку, губы которой никогда не шевелились, а только вытягивались, как дождевые черви, извивающиеся в луже.       – Ну же, малыш, обернись, – голос Бастеллуса сочился ласковым, подгнивающим воспоминанием из детства, – посмотри на меня.              Посмотри на меня.              Голова Присутствия – Малыша – Одуванчикового Дитя – Единственного Возлюбленного – повернулась в сторону голоса. Там, в тёмной расщелине комнаты, сверкало неестественно гладкое – словно бы натянутое на череп – лицо его матери. Глаза её не разделялись больше на зрачок, радужку и бельмо – вместо них в сырое, мрачное пространство пялились два чёрных камешка, похожих на глянцевые пуговицы на морде плюшевого медвежонка.       – Посмотри на меня, – иссушенные губы липли друг к другу, выцарапывая слова, но это, конечно, игра света, просто игра света, – посмотри на меня, малыш, посмотри…              Его матери не стало несколько часов – или дней – назад. В комнате стоял сладковатый, прелый запах, и всё, чего когда-то касались её руки, выглядело таким же мёртвым и далёким, как и она сама – экспонаты в чьей-то коллекции, бабочки, застывшие на булавках.       Ему следовало уходить.       Ему следовало кому-то сказать.              Ему предстояло заботиться о себе самостоятельно, и перед ним, как ущелье, простиралась его собственная жизнь, на которой, словно оттиск на библиотечной книге, проступало лицо его матери.              Бастеллус оплёлся вокруг его шеи:       – Она умерла из-за тебя, не правда ли, малыш?              Слова падали на скальп, словно капли раскалённого железа. Они точь-в-точь вторили его мыслям.              – Бедняжка. Она ведь не была готова к тебе, верно? Ты высосал её, как пиявка.              И затем – поклон:       – Ты, мальчик мой, убил собственную мать.              Его скальп таял, как восковой, и голове его делалось горячо и дурно, на что Бастеллус стал улыбаться чуточку шире, приблизившись к нему тенью и обняв оба ноющих виска идеей извилистой руки, похожей на кладбищенское дерево, проросшее над могилой его матери. Всё это показалось Присутствию чудовищно пошлым – обнимать его кладбищенским деревом и пить его кошмары, как вино – из черепа врага.       Зубы Бастеллуса впивались в его мозг.       Зубы Присутствия стучали друг о дружку.              – Спи, милый мой, спи… – любовно бормотал Бастеллус, натянувший на себя голос его мамы. – Спи рядом со мною… а я стану тебе петь… ты ведь хочешь, чтобы тебе пели?..       Пальцы перебирали влажные от страха волосы, и кожа плавилась под их прикосновениями.       – Спи, спи под мой голос, милый… Ты так похож на своего отца!.. Спи же, спи…              Вдруг – прорвавшись сквозь морок и дурноту – на плече сомкнулись холодные пальцы.              – …совсем уже несмешно… – до дрожи знакомый голос ругался прямо ему в ухо, – …а ну проснись… НЕМЕДЛЕННО!              Рука с силой тряхнула его, и Бастеллус растворился в воздухе.              Присутствие подняло голову от колен: на псарне снова посветлело, и кудри Астариона переливались в рыжих отсветах керосинки, падая ему на лоб и заслоняя глаза.       – Ах ты… – выдохнул тот, откидывая волосы назад и выгибая спину, как рабочий после утомительно долгого дня. Бледная ладонь задержалась под самой линией волос – и упала под раскаты знакомого трактирного хохота.              Присутствие растерянно моргнуло… Влажные ресницы вошли в сцепку, и парочка из них ненароком впилась ему в глаз – стало больно. Это не было ни воспоминанием о боли, ни её идеей – это оказалось самой настоящей, вполне телесной резью, от которой Присутствие дёрнуло рукой и поднесло её к лицу…              Морщинистая, рассечённая дельтой вспученной вены, рука заслонила ему комнатное солнце керосинки. В дрожащем пламени сверкнули белесые волоски и отбросила тень надорванная мозоль на большом пальце. Под ногтями сияли красные ободки живой, горячей крови…              – Ну, дорогуша, поздравляю с обновкой, – ремарка Астариона вернула его к жизни. – Иметь лицо тебе к лицу.              Пальцы медленно опустились и легли на колено – настоящее, обтянутое грубой тканью штанины, под которой ныл сустав.              Астарион ухмыльнулся. Присутствие сидело на полу псарни, одевшись в своё тело, как в пальто, оказавшееся не впору: тут и там ему жала собственная кожа, и с какой-то неохотой двигались задеревенелые члены… Оно прочистило горло.              – Что… – прохрипел слабый мужской голос, с непривычки ударивший его по ушам, – …со мной… случилось?..       – Хороший вопрос.              Астарион медленно опустился на корточки: от него не веяло ни дружелюбием, ни любопытством – он лишь высчитывал, выйдет с него какой-нибудь прок или нет. От такого взгляда Присутствию почудилось, что они вновь вернулись в самое начало – и вновь Астарион отдёрнулся от его руки, забившись в дальний угол гробницы.              Они вновь стали чужими.              Он – а теперь это был он, а никакое не оно – неловко поёжился, глядя на Астариона.       Астарион прищурился.              – И это ты-то будешь мне возлюбленным?       Вопрос прилипал к зубам, как старая ириска. Возлюбленный сглотнул, словно пытаясь переварить его, но Астарион уже не ждал ответа – он привалился рядом с ним к стене, не касаясь его ни одной частью тела.              – Тебя схватил Касадор, – заявил Астарион, высматривая его реакцию. – Мимо меня прошёл как мимо пустого места – а тебя схватил. Как-то. Не знал, что он так умеет.       – Касадор… не умеет… – тихонько согласился Возлюбленный. – Бастеллус… умеет…              Астарион посмотрел на него как на идиота. Впрочем, он и правда говорил так, словно всю жизнь пил какие-нибудь весёлые травки: медленно и трудоёмко пережёвывая слова.              – Что за Бастеллус?       – Сложно… объяснить…       Язык поворачивался неохотно, как жирная гусеница, а челюсть саднило, будто кто-то залепил по ней оплеуху. Кроме того, ушам явно не нравился его настоящий голос: каждая шипящая свистела в них, как падающая плеть, и заставляла его вздрагивать.              Он прервался и слегка покусал кончик языка, возвращая ему чувствительность.              – Где… Вайолет?..              Астарион моргнул. Его глаза сияли как два светлячка, севших на лицо статуе.              – Она… была… здесь?..              Астарион нахмурился. Под кожей загуляли желваки, и растерянные светлячки оглядели пустую, осиротелую псарню.              Вайолет нигде не было.              – Такого не может быть, – вдруг понял Астарион, и в старой двери щёлкнул замок.              Сон послушно пропускал их вперёд.