Сонный паралич

      Отныне у него было тело – несуразное и стареющее, с потеющими ладонями и больными коленками, но всё-таки настоящее. Оно слушалось его и ступало по невидимым следам Астариона, словно бы тянулось за ним на верёвочке – как игрушечный слоник; оно не издавало лишних звуков, не отбрасывало тени и с трудом выдавало даже три слова за раз.       Тело не имело как такового имени.       Тело называло себя Возлюбленным – потому что там, снаружи, оно было им.              Возлюбленный, как полагалось, влюблённо следил за каждым шагом Астариона.       Астарион, вопреки всему, изо всех сил сторонился Возлюбленного.              Впрочем, Астарион сторонился всех.              Он скользил вдоль стены большой залы и останавливался в каждом тёмном углу; он горбился и припадал на ведущую ногу, словно без конца крался; он не дышал и сливался с серым камнем.       Возлюбленный старательно повторял за ним.              – Ты нас прикончишь, – прошипел Астарион, остановившись в очередном тёмном углу под потухшим канделябром. Возлюбленный моргнул.       – Я же… тихо...       – Ты топаешь как слон.       Игрушечный слоник на верёвочке.       – Хорошо… Прости… – пролепетал Возлюбленный, хотя его шаги, по правде, не издавали ни звука.       Астарион закатил глаза и фыркнул.       – Ты бы не протянул здесь и дня, – едко заметил он.              Возлюбленный сгорбился и сложил руки на животе так, будто его вели на эшафот. Он и не думал спорить: из той белиберды воспоминаний, что приходили к нему во снах, он знал, что не проживал ничего подобного жизни Астариона.              Сама собой – по наитию – дёрнулась его рука: вытянулась в его сторону, как мушиный хоботок, расправила пальцы возле его плеча… Астарион отшатнулся от него, не позволив и притронуться: глаза его полыхали углями.       – Ты что делаешь?!       Рука безвольно повисла вдоль туловища.       – Я… хотел…       – Не трогай меня, – Астарион не стал слушать даже три его слова, – я терпеть не могу, когда меня трогают.              Стены залы задрожали, как в жаре свечи – всё рябило и расплывалось, давило на него…              – И тебя терпеть не могу.              Грудь его стянуло железным обручем – не вдохнуть, не выдохнуть. Он стоял, беззвучно шевеля губами, и смотрел в сгорбленную спину Астариона, словно пытаясь пробиться сквозь пожелтевшую ткань его рубашки, к острым холмикам позвонков, к чудовищным линиям шрамов – и к каждому прижаться щекой, каждый приласкать и утешить.              Потолок осыпался ему на голову, а он сползал на холодный пол: Астарион терпеть его не может; Астарион его ненавидит, потому что, в конце концов, он мальчик, который загубил собственную мать, который пожалел для неё куска хлеба, который не смог остановиться и только ел, ел и ел, пока в доме не осталось ни крошки, а в желудке всё ныло и ныло, как будто ему и того было мало, как будто он хотел затолкнуть в глотку землю, солнце и сладко пахнущий труп его матери…              Он не заметил, когда начал вгрызаться в собственные пальцы – не заметил, когда рот заполнил этот металлический, солоноватый вкус…              – Эй.              Астарион вновь, как прежде на псарне, сидел перед ним на корточках. Теперь его глаза смотрели с растерянностью – так, будто он пытался вспомнить его, дать ему какое-нибудь имя – но каждое спадало с него, как мешковатые, по-дурному и без замера пошитые штаны. Свои же пальцы грызло что-то дрожащее, безымянное – до жалкого влюблённое.       Возлюбленный всхлипнул.       Астарион забрал от его рта его же руки и уставился на порозовевшие ободки, выступавшие из-под чересчур коротких ногтей, как тельца раков-отшельников – из серых винтов их раковин; кисти Возлюбленного повисли в его хватке, подобно перчаткам.              Ни слова не говоря, Астарион сглотнул. Взгляд его так и прилип к этому розовому, текущему в красный, и пальцы его впились в ладони Возлюбленного, оставляя на коже бледные вмятины.              Возлюбленный прекратил всхлипывать: в голове у него прояснилось, и он сел ровнее, глядя на зрачки эльфа – растущие, как две чернильные кляксы.              – Если… хочешь… – неловко предложил Возлюбленный, распрямляя пальцы, на кончиках которых уже проступала выгрызенная им бордовая роса.       Астарион скривился и отвернул голову, впрочем, не выпуская его.       – Кровь разумных существ не пью, – с горечью бормотнул он и облизал сухие губы, – не могу пить.       – Ты… уже… пил… – напомнил Возлюбленный, робко придвигаясь ближе.              В его драгоценных снах – в лоскутках той, другой жизни – Астарион, бывало, прикладывал ко рту его запястье – и целовал его, как рыцарь из куртуазной сценки, мелкими глотками выпивая вену. Возлюбленный не боялся его: он сам вспарывал кинжалом кожу, сам подносил рану под отблески свечи – и только лишь немного вздрагивал, когда большой палец вампира пережимал его пульс: ему неприятно было от вида голубого червяка, надувавшегося от такого давления. Но первое же касание губ умиротворяло его. Утешало сердце.       Он не боялся слабости в ногах и лёгкого тумана в голове. Привалившись к столбику шатра, он любовался Астарионом: тем, как выражение недовольства покидало его лицо, разглаживало морщины, приоткрывало, расширяло знакомо-презрительный прищур глаз. Прежде голодный мальчик, повзрослевший Возлюбленный легко узнавал то, как Астариона отпускает жажда. В груди его расползалось тепло – от того, что он полезен; от того, что он в кои-то веки кормит, а не объедает.              Этого хватало, чтобы вновь браться за кинжал и делать поперечный надрез.              Он и сейчас был бы готов – но Астарион смотрел на него с недоверием и растерянностью: ему-то снились другие сны.              – Нонсенс. Я не смог бы. Не проглотил бы даже.       – Ты… пил… меня…       – Касадор запретил своим отродьям питаться тем же, чем он.       – А ты… попробуй…              Астарион не ответил: было видно, как он взвешивает на мысленных весах разные грузики, прикидывая, примеряясь… Весы покачивали плечами и вздёргивали к нему то реального Касадора, то его же растрёпанную на нитки версию из кошмара. Склонялось железное коромысло – «тебе нельзя, тебя накажут» – и ухало снова вниз – «но ты ведь спишь, ведь это не по правде».              – К чёрту, – брякнул он и взял в рот два его пальца, вдруг посасывая их, как младенец-переросток.              Астарион зажмурился – от страха; от отчаяния; от жажды. Возлюбленный вспомнил картину, где взрослая дочь сквозь прутья кормила грудью осуждённого на голодную смерть отца – и осторожно подогнул пальцы, прижимая подушечки к влажному, тугому языку.       Охваченный мокрым теплом чужого рта, Возлюбленный сделался вправду из плоти и крови, с глазами, окружёнными вспухшими складками, с голубыми венами, с седыми волосами, шевелящимися от ветра и дыхания, как колосья полевых трав. Стены замка сделались сквозные – он почуял наружу, туман и слякоть, пот балдурских бедняков с одного конца и тяжесть душной, но дорогой парфюмерии – с другого. Касадоров дворец стягивал город, как стальная скоба – на распоротом животе: Нижний и Верхний районы, сложенные по краю, как исподнее и выходная юбка.              Он наполнился воздухом – он уронил с пальцев вишнёвый сок. Веки эльфа затрепетали; на белых щеках, как рассвет, засиял неуверенный румянец…       Весы упали набок, и грузики рассыпались по углам, как горстка орехов. Из-за угла не появилось ни Касадора, ни Гоуди, ни серого облака летучих мышей, ни зелёного луча проклятия, от которого сгнивает язык и заворачиваются внутрь глаза острые ресницы.       Астарион растерянно выпустил изо рта вдоволь опробованные подушечки с затянувшимися уже ранками.              – Я никогда не… – начал тот было, но обрубился на полуфразе и задушенно, с присвистом вздохнул, вымачивая в воздухе серые мешки своих мёртвых лёгких.       Возлюбленный робко накрыл ладонью его мраморно-гладкую щёку – погладил её с какой-то неуверенной, извиняющейся улыбкой, и теперь Астарион не стал от него отворачиваться, не стал ругаться… На нижней губе у него осталась крохотная капля, как у пьяницы, только-только отнявшего от себя кубок с вином. Крупица, бисерина от того, кто любил его и шёл за ним в самый кошмар.              Оба они почуяли иной, чужеродный воздух: сырость замка сменялась на тёплый дурман балдурского вечера. Возлюбленный задрал голову кверху, и немедленно поскрёб Астариона по его безволосой скуле, без слов призывая его присоединиться.       Он поднял тяжёлые веки – глянул вверх, хотя подбородок его стремился прижаться к груди: не верил, что там – на потолке – есть что-то, что его порадует.              – Ха.       Его рот сложился в усталую усмешку – вроде как наискось упавшую тень: его рыщущий, жадный взгляд упал мимо потолка – ведь никакого потолка не было.       Возлюбленный хлопнулся на спину.       Астарион лёг ногами к его голове.              – Твоя выходка, призрак? – голос Астариона прокарабкался вверх по телу Возлюбленного. Тот глуповато заулыбался.       – Нет… Само… сделалось…       Три слова легли, как карты в игорном доме – рубашка к рубашке. И между этих слов, пристроившись рядышком, как две заблудших овцы, лежали Астарион и Возлюбленный; над их головами, разверзнув камень, расплывалось живое небо, сияющее переливами сине-зелёных огней. Это всё было ненастоящее – всё это было из сна – но более не из кошмара.       Возлюбленный поднял руку и притворился, что поймал в кулак комету.       Астарион измождённо прыснул.              – И чего мне не приснится, как я взбегаю по стене и спускаюсь по барельефу? – тоскливо рассуждал он. Возлюбленный слушал его с вниманием верной собаки, хотя и подмечал про себя, что не знает слова «барельеф» (в доме балдурского бедняка никаких барельефов отродясь не было). – Или что я летать могу? Или, в конце концов, что исчезла стена, а не потолок? Пускай бы исчезла стена. Верно говорю, призрак?       – Зато… так… красивей… – смиренно отозвался Возлюбленный.       Астарион толкнул его ногу локтем – и это показалось ему лаской, пусть и грубоватой, вроде игривой трёпки по голове.              Разноликое пламя лизало небо, бежало по нему волнами, бросало отблески на перины спящих балдурцев… Впрочем, может, и не было никаких балдурцев, кроме них двоих, кому периной приходился каменный пол большой залы. Не мог же им сниться без ошибок целый город: с мясником, пекарем, газетчиками и бесчисленными котами? Пожалуй, что Врат Балдура в самом деле не было, а был только Касадоров замок – а может, даже он не весь, а только висящая в пустоте большая зала, псарня и гробница с бешено визжащим Гоуди.              Астарион подёргал его за лодыжку.       – Вставай, довольно, – бурчал он Возлюбленному, – поверить не могу, что заимел такого ленивого…       «Любовника», хотелось сказать ему. Но слово, как и прежде, не подходило, и Возлюбленный понимающе промолчал. Астарион ещё его не знал. Пока ещё нет.              Он поднялся и пошёл за ним – слон на верёвочке, ручная тень; их спины раскрасило беспокойно дрожащее небо. Потолок отказывался появиться – и даже канделябры висели зачем-то в пустоте, как миражи, и тяжёлые шторы крепились ни к чему, словно струились снизу вверх, как полированные ветром скалы. Замок гнил – распадался на составляющие вместе с тем, как Астарион прекращал верить в его непоколебимость.              Не могло быть такого, чтоб он вышел из гробницы – но вот он шагал под канделябрами, отводил в сторону шторы, оглядывался на закрытые двери.       Не могло быть такого, чтоб он воспротивился Гоуди – но запястье горело ещё от следа плети, которой тот замахнулся от бессилия, от пустой, костлявой злобы.       Не могло быть такого, чтоб он пил кровь равного себе существа – но губы его гудели от живого жара, горели красным, будто кто-то обвёл их помадой.              Замка Касадора не могло быть – и потому несостыковки облетали с него, как сухая кожа с обгоревшего на солнце плеча.              – Куда… ты… идёшь?       – Известно, куда: в хозяйский кабинет.              Астарион ни слова не сказал про Его Внимание – но это прозвучало и без того. Как глухой отзвук от чахоточного кашля.              – Пойду… с тобой… – пообещал Возлюбленный. – Буду… защищать…       – Ты? От Него?              Дрогнула улыбка.              – Дорогуша, ты такой идиот.              Краски неба пролились на бледность его щёк, словно румяна из алхимической лавки. От него пахло потом и стоячей водой из бочки, всеми прелестными запахами одиночного заключения – и всё же его «дорогуша» без труда шевелило пушок на руках Возлюбленного и осыпало кожу мелкими, уязвимыми бугорками, сгоняя кровь к заострённым ушам. Он отразил недоверчивую улыбку Астариона своей собственной – искренне-смущённой и невесомой, как снежинка, прилипшая к воротнику.       Астарион оглянулся на него – и тенью скользнуло по губам имя Возлюбленного, которое тут же затонуло во сне: какой-то полувыдох, полушёпот, неясный, нечёткий ворох знакомых букв.              Такой идиот. Дорогуша, такой идиот. Идиот ты, дорогуша. Ты… ты, дорогуша, по имени… Ты… Звать тебя…              Возлюбленный с надеждой склонился к нему – дерево под напором ветра. Голое небо едва освещало их, и замок был удивительно пуст, как будто из него сумели ненадолго вытряхнуть всех призраков прошлого его прекрасного, замечательного эльфа… Его… Звать его…              – Астарион… – позвал он ласково, надеясь услышать что-нибудь в ответ.              Астарион растерянно качнул головой. Его имя? Чёрная точка на периферии. Образ из сна, из другой жизни. Отражения в ночной реке – седая макушка, выныривающая из луны. Бородёнка между ног. Мокрые плечи, блеск улыбки. Дорогуша, дорогуша… Месяц рождения, костяшки пальцев. У него были пальцы старика, а касание мальчишки. Дорогуша, идиот, дорогуша, идиот…              Он отстранил его от себя, приложив ладонь к тёплой, непризрачной груди, и Возлюбленный послушно отступил, пускай и стушевался. Разум готовил ему что-то совсем иное – и сейчас это показалось неуместным. Замок Касадора, Бастеллус, исчезнувший потолок…              – Защищай или нет, у тебя… – оборвал его мысли Астарион, вонзив указательный палец в середину чужой грудной клетки, – …ничего не выйдет. Это мой кошмар. В моём кошмаре те, кто хотят помочь, – умирают.              Но Возлюбленный покачал головой, улыбаясь и обвивая ладонью его палец так, как ребёнок хватается за кормилицу. В нём не было страха – откуда ему быть? Астарион только что его коснулся. Каждое его касание – радость. Солнечный блеск.              – Не умру… – бормотнул он, разжимая кулак – медленно, как распускаются цветы. – Всё… будет… хорошо…              Астарион моргнул.       Возлюбленный продолжил глупо улыбаться.              – Ты такое клише.              Он пожал плечами – мол, пускай. Пускай клише. Главное, что в глазах эльфа что-то мелькнуло – как будто маленькая, неуверенная искра. Неожиданный всполох надежды.       Одно это стоило того, чтобы продолжать обещать: всё будет хорошо, не умру, не умру…              Он открыл было рот, когда Астарион вдруг переменился в лице и заозирался по сторонам, уже пятясь куда-то дальше в тень, за длинную штору, которая при всём своём пыльном величии никак не могла укрыть его… Астарион слышал больше, быстрее, дальше – как охотничий пёс, натасканный на хруст ветвей, фырканье и удары копыт; когда Возлюбленный услышал то же, что и он, его уже настойчиво тащили за руку.              Они встали лицом к лицу, тяжело дыша, окутанные шторой, как плащаницей; два мертвеца, положенные в одну усыпальницу. Над ними горело небо, но воздух был спёртый – в носу и сзади горла ужасно щипало.       Астарион глянул на него с каким-то пустым выражением: не испуг, а что-то после него. Опустошение. Невозможность вдоха, подъёма плеч. Его ресницы и губы трепетали с каждым гулким стуком – шагом – что возвещал о приближении этого существа к ним.              Существо шло небыстро – лениво даже – и от того казалось страшнее: ему здесь ничего не угрожало, и оно не спешило, не торопилось. Оно было здесь хозяином – всё находилось здесь под Его Вниманием.              Астарион продолжал в упор глядеть на него – так близко, что Возлюбленный, наверно, впервые заметил, что вообще-то выше ростом. Совсем немножко, но выше (он прежде горбился, а тут, в этой душной тканевой трубке – стоял по стойке смирно, как страж). В голову полезли мысли – не ко времени, совсем мимо… Или, напротив, именно в эту секунду следовало думать такие мысли… шаг, шаг, ещё шаг… Размеренный, спокойный, он приближался. Штора облепила их тела, и оставалось только надеяться, что они не выглядят со стороны как два болванчика-манекена.              Возлюбленный глянул вниз: из-под шторы так неловко, по-детски неряшливо выглядывал каблук столь милого ему поношенного сапога… Астарион стоял на виду – эльф проследил линию его взгляда и тоже это понял. Облизал сухие губы. Клыки сверкнули как два обласканных бурной рекой белых камушка. По переносице скатилась мутная капелька пота. Он уже видел такой кошмар – и просыпался от него, весь взмокший, и шёл по мокрой траве, проросшей из ночи в утро, к нему в палатку, чтобы читать, лёжа головой на животе Возлюбленного, кудрями щекоча ему ладонь, и слушать, как он дышит и посапывает…       Так захотелось смягчить его испуганный взгляд, эту отчаянную уверенность в том, что он уже знает концовку этого сна – и Возлюбленный улыбнулся ему, как дурак, словно говоря ему: я встречу тебя на другом берегу, поймаю, когда ты выскользнешь (нагой и мокрый) из этого сна, и оботру, и умою, как младенца, и буду с тобой читать, хотя не разбираю эльфийские письмена (отца-эльфа он не знал, а мама ничему, кроме стыда, его не научила); буду защищать – от Бастеллуса, от Касадора, от всего, что оставило на тебе рубцы – и не умру, не умру, не умру…              Шаги неспеша простучали мимо них и скрылись за углом; Астарион обрушился к нему в руки, как стебель, ловко подрезанный травником, и Возлюбленный немедля обвил его собой, как змей – родную кладку в гнезде… Он тяжело дышал и улыбался всё той же безумной улыбкой, вжимаясь носом в его кудри. С губ срывались ошмётки фраз – «ушёл», «уже всё», «не заметил»; он обливал его утешениями и держал в объятиях, пока тот разрешал себя держать.       Он не смог бы представить большего счастья. Но вот Астарион уже рванулся от него прочь – так же резко и без предупреждения, как свалился к нему на грудь, – и Возлюбленный немедля позволил ему выскользнуть. Он не погнался за ним жадным касанием – то было правило, и он не посмел бы и во сне нарушить его.              – Быстрей, – выхрипнул Астарион, как будто пыль со шторы забила ему все связки, – пока Его там нет, скорее…              Его руки – эти нежные, измученные руки – дрожали и едва управлялись с отмычкой. Он повалился на колени у незнакомой двери и тут же всё выронил. «Дерьмо» – он зашарил по полу, и Возлюбленный молча поднял инструмент к его глазам.              – Может… я… помогу?.. – попытался он, пусть Астарион и раздражённо замахал ладонью и осклабился, сверкнув клыком. Но он не собирался сдаваться так просто. – Ты… меня… учил…              Тихие вечера, хриплые смешки, прозвище «дорогуша», звучащее снова и снова и достающееся ему так легко. В отсутствие опасности время тянулось в неге и каком-то совсем юношеском любопытстве – хотелось учиться тому и сему, пробовать, что прежде не выходило…       Но Астарион не помнил ни вечеров, ни смешков – пожалуй, помнил «дорогуш», но их он отсыпал направо и налево без разбору, как сеятель, забрасывающий семена в борозду: где взойдёт – там собирай, остальное – к чёрту.              Однако семена одуванчиков всходили легко. Возлюбленный приживался даже на жёсткой, невспаханной почве.              – Астарион… – повторил он, опускаясь рядом с ним на колени, которые тут же выхрустнули свой протест. Астарион цыкнул, не оборачиваясь. – Дай… я… помогу…       – Какая ты заноза!       Астарион бросил на него огненный взгляд: ему хотелось казаться злым, опасным, разгневанным… но Возлюбленный видел только напуганного эльфа, которому хотелось забиться в угол, куда не падает свет, вскарабкаться на выступ камня, сложиться в щербинку, в чёрный лепесток копоти, оставшийся от керосинки.              Он осторожно распахнул ладони – так битой собаке показывают, что в кулаке не припрятаны камни.              – Ты… показывал… как… – объяснял он бережно, и одуванчики всходили из каждого слова. – Я… научился…              Астарион пытался игнорировать его, но сгорбленная спина, открытая пространству замка, было всё равно что голая. Он боялся того, кто мог бы подкрасться сзади, и спешил – напрасно спешил – снова и снова утыкаясь отмычкой в упрямый замок.       Просьба о помощи так и не прозвучала – но ругательства стихли.       Возлюбленный взял его руки в свои, чуть налегая на него, как плащ, как верная тень, ставшая телом.       – Позволь… я… сделаю… – повторил он миролюбиво, чувствуя, как слабнут в хватке холодные пальцы, поддаются ему, словно мягкая, тёплая глина… Руки Возлюбленного совсем не дрожали: только набухала, прячась и вновь выглядывая, синяя вспученная венка.              Щёлкнул замок.              Астарион растерянно моргнул.       – Это ты у кого нахватался?       – Я же… сказал…       Но Астарион уже не слушал.