Сонный паралич

      Астарион скользнул в дверь, даже не открыв её полностью, как будто ему жизненно необходимо было именно просочиться в щель кабинета, и едва не захлопнул её за собой, позабыв, что его Призрак теперь из плоти и крови и не может пройти насквозь – Возлюбленный молча придержал её носком сапога и со свойственной ему кроткостью шагнул следом за Астарионом.       Если бы в этой комнате не крылось спасения, Возлюбленный немедля бы увёл отсюда Астариона: окон не было, и дышалось тяжело, как будто нос улавливал неясную, но постоянную и настойчивую вонь; лёгкие только чуть-чуть набирали воздуха и тут же болезненно сокращались, точно комната топила их в себе. Она темнела, как бездонное озеро, которое никогда не знало ни солнечного, ни лунного света; тьма исходила от всего: от тяжёлых шкафов и письменного стола, от удушающего вида ковров с подозрительными бурыми пятнами, от книг с кожаными переплётами и жёлтыми страницами, от чернильницы, от перочинного ножа… за который радостно схватился Астарион.              Если бы Бастеллуса можно было зарезать…              Но Астарион принялся проводить лезвием между книг, что-то себе бубня… «Где же, где же… Должно быть, скотина, любишь же такое…» Он словно вновь ощупывал пространство у погребальных урн, выискивал, как слепой, какой-то знак, весточку из другого мира…              А-ха!              Он весь содрогнулся от торжествующего выдоха-кашля. Кабацко-безумная улыбка скривила губы.              – Ле-ди и джентль-ме-ны… – приговаривал Астарион, как конферансье, на каждый слог прибивая рукоять ножа и вгоняя тот глубже между толстых томиков, – …вни-ма-ни-е… Ха! Фокус!              Он прихлопнул рукоять в последний раз… Зашуршало, заворошилось – как если бы возился в коробе огромный жук – и вот он раскрыл чёрные, глянцевые крылья… Возлюбленный дёрнулся – и Астарион выдал очередное хриплое «Х-ха!», вытряхнутое из самой гортани.       То, что представилось ему огромным жуком, оказалось закруглённым платяным шкафом, распахнувшим дверцы, и та неприятная, грубая возня, как выяснилось, исходила от задней его стенки, которая послушно отъехала в сторону. Оттуда пахнуло совсем другим, настоящим воздухом… Возлюбленный набрал его полную грудь – и Астарион, сам того не заметив, сделал то же самое. Резкое «Х-ха!» оплавилось в неожиданно мягкое, растерянное «ха-а…»       От неожиданности его лицо растеряло всякую защиту, то напряжение, что прорезает морщины на лбу больного мигренью, и разгладилось – отпустило… Возлюбленный знал это лицо – и улыбнулся ему, даже если Астарион того не видел.              – Иди… вперёд…       Он отодвинул для него тяжёлый дублет и предложил выйти – туда, на воздух, где можно – где нужно – дышать… Астарион с ним не спорил – ступал, как заколдованный, и только пригнул голову, когда шубка мазнула его по уху воротником из ласки. Сразу за ним, окутанный нафталином и мехом, пошёл Возлюбленный.              Голос Астариона настиг его быстрее ночного ветра.       – И зачем это, а? Плюёт, что ли, на бедняков отсюда?              Возлюбленный встал позади него. Сердце беспокойно забилось при виде Астариона, низко перегнувшегося через мраморные перила.       – Может… плюёт… – неуверенно согласился он.       Вид на Нижний Город и вправду открывался отличный, и всё же Возлюбленному не верилось, что настоящий Касадор прятал бы в шкафу балкон: гораздо вероятней, что Астарион вовсе не знал о наполнении его кабинета и Бастеллус дорисовывал его как придётся, крупными мазками, просто намечая, как художники делают с задним планом и удалёнными фигурками людей.       – Ха! Свой балкончик, ну? Чтобы выходить сюда, как император, и помахивать толпе. Перстом на челядь указывать.       – Да… как… император…       Возлюбленный попытался смочить слюной высохший язык, но лишь сильнее расцарапал воздухом нёбо; ему здесь плохо стоялось: дрожали отчего-то колени, и взгляд постоянно падал на Астариона и его впалый живот, прижавшийся к перилам – того гляди, придётся его ловить… Высота балкона втягивала его в себя, как жерло, и он плотнее прижимался к внешней стене замка, холодной, как гробница, и чесал, пыхтя, затылок о камни, гладкие и похожие на зубы только с виду; плохо, плохо ему здесь стоялось – лучше бы внизу, чтобы кроны деревьев прикрывали небо, а не устилали землю – так правильнее.              Астарион обернулся и прыснул.       – Мой Призрак боится высоты, погляжу?              Возлюбленный подёрнул губами – «мой», назвал он его, «мой»…              – Вот на таких, как ты, Он и плюёт… И на таких, как я. И на всех, кто не Он.       Невесёлая усмешка. Бледные, чуть не синие руки оттолкнулись от перил, и Астарион встал с ним рядом, сминая кудри об стену и глядя в небо (всё такое же полыхающее и ненастоящее). Язык смочился слюной. Стоять стало не так уж и плохо.       Возлюбленный дёрнул было кистью – хотел за руку взять – но передумал и постучал костяшками по глухому камню. Звука не получилось.              – Какая прелестная штуковина… – вдруг заметил Астарион, переведя взгляд на стену – на ней, выступив как солевой нарост, отдыхала уродливая горгулья с белыми птичьими следами. Такой чертёнок, прячущий кулаки под мышками и хмуро разглядывающий Врата Балдура.              Возлюбленный, конечно, не забыл его мечты взбежать на стену. Желчь подступила к горлу. Но он не смел ему отказать.              Скрипнули колени. Он выставил сцепленные ладони, и крапинки пота замерцали в небесных огнях, переливаясь, как масло в луже. Астарион, глянувший на него вниз с одобрительным хмыком, показался ему божеством: даром, что волосы шевелились на ветру и отливали тающими цветами, как будто горели и отказывались сгорать. Он наступил сапогом в ладони Возлюбленного, опёрся крепко на его плечи – тот покраснел от натуги и смущения, отведя взгляд куда-то в сторону.              Словно они снова сбегают в лесок на опушку, чтобы никто не видел.              Сапог на плечо – зацепить пальцами мраморный постамент – встать полностью ему на плечи… Сердце забилось часто-часто, как голубиное. Он обхватил руками его лодыжки, оглянулся испуганно на перила: всё казалось, они приближаются, подъезжают, чтобы Астарион ненароком через них перемахнул; но вот он обнял горгулью за шею и подтянулся к ней, оставив и Возлюбленного, и вновь отдалившиеся мраморные перила. Рубашка захлестала его по рёбрам и сбилась кое-где в неряшливые лепестки, выбившись из-за пояса, но Астарион сделался от этого ещё прекраснее. Он уселся на постаменте, как вперёдсмотрящий в «вороньем гнезде», смело и легко свесив оттуда ноги.              И снова это, снова… Забилось в нём из другой жизни, вскипятило кровь: берег, ноги в воду, взболтать яблоко луны и обтереться предложенным полотенцем. И запах – ночь, речка, бергамот…              Астарион протянул ему руку – Возлюбленный так и уставился на неё в растерянности.       – Обещал же, что пойдёшь со мной, – напомнил эльф и поиграл длинными фалангами. – Или ты это в качестве эпитета? Чтобы понравиться мне?              Укол вышел что надо, и голубиное сердце обиженно дрогнуло.       – Я… пойду…       Его морщинистая, огрубелая лапа не подходила к белой эльфийской кисти, но встала на своё место, как недостающая шестерня в часовом механизме, едва Астарион ухватился за него. Его принимали. В нём нуждались.              И шестерня щёлкнула. Задвигалась стрелка часов. Они сели рядом, по обе стороны от горгульи, на воздушном берегу из мрамора, и волны ночного ветра омывали им щиколотки. А наверху – водоворот света. Там – выход. Там – дом.              Он потянулся к нему через уродливую башку чёрта – всунулся между рожек и раскрыл мозолистые пальцы, услышав очередное «Ха!..»       Астарион не пожал ему руку – но пощекотал снизу ладонь.              Голубиное сердце едва не разорвалось от радости (или от страха высоты). Он замер, приласканный, прислонившись к горгулье, словно к старому другу, глядя ей между рожек – вот его окошко в мир, заместо того желтоватого, из бычьего пузыря… того окна, из которого… которого…       Он ахнул. Ладонь его сжалась вокруг каменного рога, как если бы он соскальзывал уже вниз и пытался удержаться: он почувствовал вдруг, что это окно, этот дом, и мать его – мама, с пустыми глазами – мама… всё это где-то рядом, на дне его пустого желудка, прямо внутри него… Почувствовал, что они сидят на виду, всему городу на стыд, будто привязанные к позорному столбу или закованные в колодки.              И тогда там, внизу, распахнулась дверь.              Это из-за него, подумал он. Всегда из-за него. Его вина накрывает мир, как колпак.              – Прочь… – прошептал он, и ветер донёс его голос до Астариона, – …быстрее…              Он увидел его распахнутые в испуге глаза – и что тот наконец-то сам потянулся рукой в его сторону, попытался ухватиться за рукав…              Возлюбленный соскользнул с постамента как раз тогда, когда Касадор Бастеллус встал в арке балкона, сверкая глазами и скалясь на карабкающегося по стене Астариона; жезл дрожал и гудел в его хватке, как живой, и он нацелился им на эльфа…              – НЕТ! – взревел Возлюбленный окрепшим вдруг голосом, и кинулся на облик Касадора, как пёс, защищающий хозяина, и что-то мелькнуло перед глазами, тёмное, быстрое...       Правый висок обдало огнём.       Он зашатался, прижав к нему ладонь, и где-то далеко позвали его по имени – его, Призрака, звали… Касадор замахнулся снова жезлом, но Возлюбленный поймал его рукою – в правом ухе отвратно пульсировала перепонка, и он только сердцем знал, что Астарион зовёт его.       Тень Касадора – тень смерти его матери – раскачивалась из стороны в сторону, как дерево, и желудок всё сильнее скручивало голодом. Он слабел, оседал наземь… но держался за жезл, как пиявка – за плоть, и всё рычал, глядя в тёмное от гнева лицо: не отдам, не отдам, не отдам…              Бастеллус рванулся было – и Возлюбленный рванулся тоже… Упёрлась в спину перекладина из мрамора, изогнулась его спина… На секунду увидел он небо – горящее, всё в цветных языках – и перекувыркнулся, утягивая Бастеллуса.              Он падал легко, будто нырял в ночную реку.              Таял Бастеллус. Горело небо.       Астарион звал его по имени.              А после волны сомкнулись.