Коллекционер

Серые стены, одинокий стол посреди помещения и тонированное стекло больше не давили на инспектора, как в случае с Лораном. Ведь перед ним был тот, кого он ненавидел больше всего. Тот, кому наконец воздастся за все деяния. Тот, кто добровольно выдал себя полиции. На запястья Теодора надели настоящие наручники, сомкнув его руки за спинкой стула. Он оглядывался, не успевая зацепиться хоть за что-то своими широкими зрачками. Яркий пиджак порядком потрепался, а лик его выглядел слишком испуганным для того, кто убил столько человек. — Ну что? — начал инспектор, падая на стул напротив. — Будем ждать адвоката? Или сам понимаешь, что натворил? Теодор наконец смог сфокусировать взгляд на единственной более четкой точке, появившейся в комнате. И этой точкой был Леон. Его глаза округлились до размеров теннисных мячей, когда вопрос дошел до его слуха. — Ты серьезно, Мартен? Если я попрошу адвоката, мне наймут того, кто отправит меня на электрический стул, — заторможенно проговорил Кампбел, видимо, все еще держась за слова Леона о Джозефе как за истину. — У нас отменили смертную казнь, — сказал Леон, скептически выгибая бровь. — Я сам буду себя защищать, — твердо отрезал он и нахмурил брови. Выдохнув, Мартен едва не закатил глаза, но продолжил держать образ серьезного копа, пылающего профессионализмом. — Удачи, Тео, — буркнул он, наконец отталкиваясь от спинки стула и сцепляя руки на столе. — Тогда рассказывай: на кой хер ты убил того Джеймса Уилсона и начальницу ведущего отдела полиции? Теодор замялся, видимо не ожидая услышать имена своих последних жертв. Взгляд метнулся к тонированному стеклу, где, по его мнению, уже стояли люди отца, готовые пустить ему пулю в лоб. В нем зияла стальная уверенность в безвыходности своего положения. Именно поэтому на тяжелом вздохе он выдавил из себя: — Уилсон… кусок дерьма. — Верхняя губа Кампбела поднялась, выражая открытое раздражение. — Он шантажировал отца. Этот юрист оформлял на нас все поддельные акты и взятки в прошлом. А месяц назад проигрался в казино. Пришел к нам и заявил: если мы не дадим ему приличную сумму, пойдет в прессу со старыми файлами… — И ты решил его заткнуть, — констатировал факт Мартен. — Я хотел напугать его, — надрывисто процедил Теодор. — Узнал, когда он задержится на работе. Подкараулил его в раздевалке и накинул струну ему на шею. Он попытался вырваться и разбил мне нос… мудак. А я не рассчитал силы… и через пару минут он уже не дышал. Леон сжал кулаки под столом, словно сам готовился к драке. Но этот жест был скорее попыткой удержаться за самообладание, которым должен располагать каждый полицейский. — Так ты и потерял запонку, да? — прохрипел он, смотря на виновника исподлобья. — Наверное… Плевать мне было на запонку, думал, папаша прикроет, — он коротко усмехнулся, будто иронизируя над самим собой. — А папаша сам оказался мудаком. Но это не была единственная ироничная деталь, присутствовавшая в его личном деле. Ведь Кампбел не выказывал никакого сочувствия или малейшей эмпатии. Ему было плевать на отнятые жизни. Ему было плевать на то, что на его руках чужая кровь. Его волновало только то, что его якобы сдал тот, кто должен был до конца жизни прикрывать его спину. Пальцы Леона четко, словно марш, забарабанили по металлическому столу. Он неотрывно смотрел в глаза тому, кто пару дней назад убил его наставницу и при этом выглядел чересчур невозмутимо. — Что насчет Софи Леруа? Твоей последней жертвы? — отчеканил Мартен, с каждой секундой все сильнее подавляя желание выйти за рамки профессионализма. Теодор стушевался, втягивая голову в шею. Упоминание начальницы полиции, по всей видимости, выбивало его из колеи. — Она полезла туда, куда не надо, — пробубнил он. — Подняла все архивы, вышла на след. Отцу об этом доложили почти сразу. — Кампбел нахмурился, словно сам не верил в то, что сделал. — Мне пришлось действовать грязно. Выманил ее через общих знакомых на набережную… туда, где камер нет. А убивать я, видимо, могу только одним способом… ненавижу кровь. Инспектор молчал. Софи запретила ему искать след. Запретила, но сама полезла туда, куда не пускала его из соображений безопасности. Ее последней волей было найти собственного убийцу. И Мартен выполнил ее. Он всегда уважал Леруа, но подобного чувства не испытывал к ней никогда. Ведь «уважение» — это слишком слабое слово для того, что сейчас распирало его изнутри. Это было восхищение, почти почитание. — Красиво поешь, Тео, — вдруг начал инспектор после длинной паузы. — Вот только мне уж очень интересно, с чего началась эта песня. Что за старые файлы, которыми вас шантажировал Джеймс Уилсон? Теодор по инерции открыл рот, дабы начать свой рассказ, но запнулся. Он резко забегал глазами из стороны в сторону, пытаясь спрятать взгляд. Ведь даже будучи уверенным в том, что отец выложил копам все его грехи, признаваться в самой страшной тайне было сродни самоубийству, и инстинкт самосохранения не давал ему вскрыть правду. — Старые… бюрократические дела… — заикаясь, начал Теодор. — Сам понимаешь, папка твой был на месте моего. Терпение Леона лопнуло в ту же секунду, когда самая откровенная и наглая ложь повисла в воздухе. Он сдерживался, когда вел его в машину, сдерживался в пути, держался как мог весь допрос. Он был хорошим копом, спокойно требуя нужную информацию. Но тогда, когда истинная причина убийств Коллекционера, смерти сестры Натаниэля и гибели нескольких человек в пожаре была названа «бюрократическими делами», что-то внутри переломилось. Старая привычка вскипать от любого неверного шороха сейчас сработала лучше любого детонатора, заставляя подскочить с места и ударить руками о стол. Он навис над Кампбелом, тяжело дыша. На лбу выступила пульсирующая вена, а в глазах промелькнула стальная искорка. — Ты меня за идиота держишь? — выпалил Мартен, сжимая край столешницы с бешеной силой. — Думаешь, комиссар стал бы покрывать убийство начальницы ведущего отдела из-за «бюрократии»? — Он понизил голос до угрожающего шепота. — Я уже сказал тебе в клубе: Жак Лемье подал голос, а Джозеф поджал хвост и выдал тебя с потрохами. Так что давай, Тео, расскажи мне про галерею. Иначе прямо сейчас выхожу из допросной, и твой папаша повесит все это на тебя одного, как на поехавшего наркомана. Услышав заветное слово «галерея», Кампбел побледнел. Он не слышал его двенадцать лет, не упоминал и действовал грязно, чтобы не упомянул никто. Однако судьба всегда действует подобно бумерангу. И чем сильнее ты бросаешь его ввысь, тем больнее после прилетает по лицу. — Я не маньяк, Мартен… — почти жалобно проскулил тот. — Мне, блять, было лет семнадцать. Ну, выступил я в тот вечер. Решил зайти в подсобку покурить. Камеры там только на входе, внутри бы меня никто не увидел. Бросил бычок в мусорку, а попал на штору. Она вспыхнула в ту же секунду. Я тушил ее, топтал ногами, но все без толку. Огонь прыгнул на ковер, и мне пришлось бежать. Он выдохнул, и губа его вновь раздраженно дернулась. — Но в окне я увидел девчонку. Она стояла и высматривала мое лицо, будто я прокаженный, — с его уст сорвался истерический смешок. — Через день, когда мой отец уже вовсю расплачивался с копами, я узнал от него, что та пошла к этому… Лемье. Этот праведник и цента не взял, и отец начал серьезно переживать. Тогда я и принял страшное для подростка решение, — он закатил глаза, словно перечисляя будничный список дел, — оставила она свои данные у этого Лемье. Ну вот я и выследил ее с помощью связей папки. Забрался к ней в отель через окно, а из подручных средств у меня была только струна от гитары. — Он выдохнул, жалобно посмотрев в глаза инспектору. — Я не мог оставить ее в живых. Ее показания и те камеры, что нашел Лемье, не сыграли бы мне на руку… Но зато ее отец очень удачно для меня сымитировал ее самоубийство. И если бы не Уилсон, я бы забыл о ней как о страшном сне. Дослушав рассказ, Леон наконец отпрянул, падая на свой стул. «Забыл как о страшном сне». После этих слов в голову мгновенно стали приходить воспоминания о Натаниэле. О человеке, что каждый день на протяжении двенадцати лет вспоминал о самом близком человеке, умершем насильственной смертью. Боролся за справедливость, построил карьеру и лишился ее. Он построил свою жизнь на этом горьком событии. И эта реплика, кажется, только подкинула масла в огонь его гнева. Он не мог ничего сказать. Лишь проверил работоспособность диктофона и камеры, висящей на стене допросной. Все было записано. От и до. И все же следом прозвучали слова, от которых по коже пробежали мурашки: — Я не сяду за это один, Мартен. Я сдам все грехи отца. Я напишу все, только пусть этот старый хрыч не отделается легким испугом. — Не переживай, Тео, — Мартен издал что-то среднее между выдохом и смешком. — Я позабочусь об этом.

***

Спустя десять томительных минут сбивчивого написания чистосердечного признания Теодор наконец поставил свою подпись и протянул заполненный бланк Леону. Не говоря ни слова, Мартен встал из-за стола и вышел из допросной, сдерживая подступающую улыбку. Плечо продолжало адски болеть, но эта боль не была мучительной или раздражающей. Она была отрезвляющей и держащей в реальности. Будто напоминая, что пока ублюдок не за решеткой, радоваться рано. Изъяв копию видеозаписи из камеры, снимающей процесс допроса, инспектор наконец выключил диктофон. С вещественными доказательствами на руках он зашел в свой кабинет, дабы осуществить ту самую подстраховку, о которой говорил своему начальнику. И по прошествии пары минут, сияя довольным лицом, он вышел в коридор, направляясь к кабинету Мерфи. По коридору он почти бежал. Бежал, дабы наконец доложить трусливому начальству о завершенном деле. Положив ладонь на дверную ручку, Леон без стука дернул ее на себя и ворвался в кабинет. — Мистер Мерфи, дело закр… — Но он осекся. Ведь прямо перед столом Брайана стояла высокая, до ледяного ужаса знакомая фигура. Человек стоял спиной, но даже так Мартен чувствовал, как от него веяло холодом стали или металлическим запахом пролитой когда-то крови. На идеально выглаженном костюме не было ни единой складки, а в его руках был кожаный портфель. Он узнал бы этого человека из тысячи. Комиссар. Джозеф Кампбел. Он медленно обернулся к внезапно посетившим его инспектору и вжавшемуся в кресло начальнику, и его губы изогнулись в кривую линию, знаменующую брезгливость и самую настоящую ненависть. — Инспектор Мартен. Вас-то я и искал, — практически плюнул словами комиссар. Леон не отвел взгляд. Лишь метнул глаза на своего начальника, старательно делавшего вид, что ищет важные документы. Конечно, что он еще мог от него ожидать? Вязкий, мокрый страх прилип к телу, но Мартен знал, на что идет, и догадывался о последствиях. — Выйдем, — бросил он, кивая на дверь в коридор. Ведомые адреналином и взаимным гневом, они быстро преодолели территорию участка, останавливаясь в самом дальнем углу у подсобки. Не говоря ни слова, Кампбел толкнул Мартена к холодной голой стене и прижал ладонью больное плечо. С уст инспектора сорвался тихий болезненный стон. Скорее по инерции организма, чем по личному пожеланию. — Думаешь, прижал моего сына и закончил начатое, щенок? — прошипел Джозеф. — Ты глупеешь, чем каешься. Ты — шестеренка в большом механизме. В моем механизме, Мартен. Джозеф сделал паузу, опуская глаза на сдавленное плечо Леона, из которого мелкими каплями начинала сочиться кровь. Он не отпустил. Наоборот — надавил сильнее. — Твой отец связался с тобой, так? Жан-Клод — старый, умный волк. У него беременная жена… семейный дом… Ему есть что терять. И как же общественность удивится, когда узнает, что в доме у бывшего комиссара нашли кучу наркотиков, незарегистрированного оружия и поддельных документов… Очень удивится, мальчик. Он сдохнет в камере, а его жена — на улице. На лице Кампбела растеклась широкая, почти истеричная улыбка. Он упивался болью и страхом, что сейчас излучал Леон, и искал точку, на которую надавить будет больнее всего. — Но знаешь… остановиться на этом будет слишком глупо, — Джозеф наконец отпустил плечо инспектора, но схватил его за ворот кофты, вжимая в стену с новой силой. — Эх… Как же я раньше не догадался, что вы с Андерсоном возитесь вместе? Он казался мне правильной связью. Но все испортившиеся связи нужно обрубать, я прав? — Он усмехнулся со сквозящим из всех щелей возмущением. — Как же вовремя он проговорился про запонку в тот день в своем доме. Я не поверил в его сказки о детективе… или про кого он мне там затирал. Увидел тебя, а вечером полез искать в базе данных эту улику. Но как удивительно! Я ее там не нашел. Джозеф начал дышать тяжелее, словно вот-вот сорвется на драку. — И мне плевать, кто из вас спрятал улику. Сядете оба, я устрою. Будет интересно понаблюдать, как такой тепличный мальчик гниет в тюрьме десятилетиями. Прямо сейчас мои люди выписывают ордер на его арест. Судмедэксперт, прятавший за пазуху доказательства убийства… Как думаешь, сколько ему дадут? На нарах он не протянет и полгода, Мартен. Я уничтожу его, тебя, твоего папашу. Так что ты сейчас отдашь мне все, что нарыл… все бланки, записи или что еще у тебя есть. Или я исполню все, о чем упомянул сейчас. Холод и колючая боль внутри Леона с каждым словом сменялись гневом, граничащим со смехом. Он не мог, да и не хотел представлять Натаниэля в тюремной робе, не хотел представлять отца в камере. И знал, что этого не случится. Однако вместо физической ярости в нем проснулась кристальная, режущая глаза ясность. Кампбел искал больные точки. Он был в животном отчаянии. Мартен тихо, едва слышно выдохнул сквозь зубы, чувствуя, как его распирает боль от слегка растянутых швов. Он не стал сжимать кулаки или лезть в драку. Вместо этого спокойно поднял взгляд, заглядывая в разъяренные глаза напротив. — Вы опоздали, комиссар, — голос Леона прозвучал шатко от сдерживаемой боли, но твердо и уверенно. — Вы можете шить нам сроки, сколько вашей душе угодно. Но около десяти минут назад я прикрепил видео- и аудиозапись допроса к электронному письму. Адресаты — генеральный прокурор провинции и одна очень известная редакция. СМИ порадуются новому заголовку. Джозеф едва заметно нахмурился, и его красное от злости лицо начало терять былую уверенность. — Письмо стоит на таймере отложенной отправки. Леон нарочито медленно полез в карман, доставая телефон, в котором прятались все улики. Он сделал это перед визитом в кабинет Мерфи. Та самая подстраховка, о которой он говорил начальнику. Повернув экран телефона к комиссару, один уголок его губ пополз вверх. — Если через час я не нажму на кнопку отмены, вся страна узнает, чем именно промышлял сын комиссара и кто его прикрывал. В подробностях, — Мартен спрятал устройство обратно в карман, наглядно изучая, насколько может побледнеть кожа человека. — Так что если я уберу палец с экрана, вряд ли ваши связи вас спасут, Джозеф. А я уберу. Только посмотрите в их сторону. В ту же секунду комиссар отпустил ворот одежды инспектора, по всей видимости чувствуя, как сильно облажался. Он в красках представил, как вся его двенадцатилетняя кровавая империя рушится под гнетом вышестоящих лиц. И все из-за одного любопытного инспектора в затхлом участке. Сейчас ему было плевать на сына или звание. Он понимал, что сейчас его главной целью являлось спасти счета и сбежать из страны, пока информация не вышла за рамки этого отдела.

***

При приближении к семи стрелка часов замедлялась с каждой новой секундой. Десять минут шли как час, полчаса — как день. Но Натаниэль продолжал бросать взгляды на часы в надежде с минуты на минуту услышать заветный звонок в дверь. Он заказал доставку еды, выбрал пару фильмов, которые, по его мнению, могли заинтересовать Леона, даже перестелил постельное белье на случай, если Мартен останется у него на ночь. Но время все равно тянулось, словно пластилин. И вот, когда до обещанных семи часов оставалось жалких тридцать минут, Андерсон уже сидел перед телевизором, гипнотизируя одну точку на черном экране. Однако где-то на кофейном столике телефон разразился громким уведомлением. Он тут же вспомнил слова Леона: «Если задержусь хоть на пять минут, я наберу». Натаниэль с опаской поднял устройство и смахнул по экрану, с тоскливым интересом ища отправителя сообщения. И этим отправителем действительно был Мартен. Леон: «Задержусь ненадолго. Приеду с хорошими новостями. Не скучай там, выбери пока фильм и готовься к длинному рассказу». Дочитав текст, Андерсон вдруг впервые осознал, насколько был напряжен все это время. Ведь именно сейчас дрожащие пальцы, держащие телефон, наконец расслабились, а идеально прямая спина откинулась на бархатный диван, касаясь обивки затылком. С его губ вырвался вздох облегчения. Да, его мании контроля было тяжело принять то, что все случилось не так, как было задумано изначально, но знание того, что в деле, с которым так долго борется инспектор, появилось что-то хорошее, помогало успокоиться. И вместо того чтобы продолжить гипнотизировать экран, Натаниэль с трудом застучал одним пальцем по экрану и, осознав, что текст набирается с трудом, он включил голосовой набор: Нат: «Поторопись. Я заказал еду к семи. Будет прискорбно, если она остынет раньше, чем ты приедешь».

***

Джозеф покинул участок так же быстро, как пришел. Он не стал навещать сына или повторно заходить к Мерфи. Убежал, поджав хвост, словно породистая овчарка, которую потрепала дворняга. Леон долго приходил в себя, стоя в коридоре. На сером свитшоте появилось багровое пятно от тисков комиссара, но сейчас ему было плевать. Ведь где-то в одиночной камере сейчас сидел Теодор Кампбел. Тот, кто стал кошмаром жизни Натаниэля и его собственной. И пусть ему не воздастся в полной мере за все те потери, что повлекли за собой его убийства, он будет наказан, и его высокопоставленный родитель не повлияет на его судьбу. Держась за плечо, Мартен побрел в кабинет Мерфи, дабы посмотреть ему в глаза. Услышать, что тот может сказать в свое оправдание, да и просто отметиться перед уходом. В пути он написал Натаниэлю короткое сообщение, помня про свое обещание. Время поджимало, и добраться до Плато-Мон-Руаяль к семи он бы успел, лишь если бы сел в машину десять минут назад. Положив телефон в карман, Леон оказался перед дверью в кабинет начальника. Тяжело вздохнув, он дернул за ручку, не постучав. Не было смысла. Особенно тогда, когда последние капли уважения к Брайану иссякли. Сделав шаг вглубь кабинета, Мартен всмотрелся в фигуру, так и не поднявшуюся со своего места. Начальник продолжал вжиматься в свое кресло, выглядывая за его спину. — Он ушел? — прошептал Мерфи. — Ушел. И не придет, — инспектор выдохнул, и вместе с воздухом из него вышли остатки былой нервозности, что преследовали его последние месяцы. — Дело закрыто. Отведите Кампбела-младшего под стражу и соберите его документы. С этими словами Леон развернулся, дабы выйти из кабинета, и направился к Натаниэлю, но Мерфи окликнул его. — Мартен… Леон. Я общался сегодня с управлением… — Он замялся, видимо, понимая, насколько не вовремя приходятся его слова. — Место Софи теперь вакантно, и мне нужен на ее месте кто-то вроде тебя. Инспектор замер в дверях, словно его парализовало. Ему хотелось рассмеяться, высказать начальнику все, что он думает о нем и его руководительстве. Ведь короткое время назад он так старательно прикрывал комиссара и его сыночка, ныне подписавшего чистосердечное признание, за крупную сумму денег или под угрозой увольнения. Ему было плевать на дело, плевать на Софи. Он видел лишь выгоду в сотрудничестве с Мартеном. Ведь через короткие пару дней вся страна узнает о том, кто разгромил высокопоставленные лица в пух и прах. И нет, Леон не считал себя героем. Он выполнял свою работу. Выполнял то, что должен был выполнить. Но отрицать грандиозность завершения этого дела он не мог. Как и Мерфи, желающий покрасоваться перед СМИ. Ведь то, что его заместитель раскрыл крупное дело под его руководством, звучало гораздо эффектнее, чем «непослушный инспектор самостоятельно посадил сына комиссара». Он хотел отказать. Хотел послать его ко всем чертям и убежать на свой законный выходной к любимому человеку… — Вы говорите это только потому, что хотите выйти из этой истории кем-то, кроме труса. Однако он подумал о Софи. Кого бы она хотела видеть на своем месте? Неужели новое лицо в ее кресле порадовало бы Леруа? И хотел бы он сам видеть кого-то на месте своей наставницы? — Но я подумаю. Дайте два дня, — сухо проговорил Леон, наконец отступая к двери. — А сейчас мой рабочий день окончен. До свидания, мистер Мерфи. Он не дождался ответа начальника. Закрыл за собой дверь, оставляя его одного, и, забежав в свой кабинет за вещами и одеждой, выбежал из полупустого участка на улицу, поправляя воротник куртки.

***

Солнце давно покинуло горизонт. Улицу освещали лишь ночные огни и фонари, стоящие у участка. Мартен пробирался к своему джипу, вертя телефон в руке. Он прочитал сообщение Натаниэля. Прочитал и перечитал несколько раз, с каждым разом улыбаясь чуть шире. Нат: «Поторопись. Я заказал еду к семи. Будет прискорбно, если она остынет раньше, чем ты приедешь». Леон ни секунды не думал об ужине. По правде говоря, он совсем забыл о питании после работы. Был слишком загружен и увлечен делом Коллекционера, а затем и Кампбелов. И теперь, от одного представления ужина с дорогим человеком под какой-нибудь скучный документальный фильм, внутри разливалось что-то теплое и едва ловимое. Это «что-то» словно смешалось с его кровью и заставляло сердце биться чаще, но стабильнее. Во всех этих размышлениях Леон не заметил, как подошел к своему джипу. Он хотел было дернуть дверь с водительской стороны, но на его плечо опустилась рука. Мартен обернулся, по привычке готовясь к нападению, но вместо опасности позади себя увидел своего лучшего друга. Вилли, одетого в привычный длинный пуховик и держащего на носу солнцезащитные очки. — Эй, мужик, ты чего такой дерганый? — рассмеялся тот. — Вилли? Ты что тут забыл? — ошарашенно переспросил Мартен. Тремблей пробежался глазами по лицу друга, словно анализируя его состояние. И, заметив, что его разбитость убавила свой оборот, пожал плечами. — Да так, подумал, что после всего случившегося тебя придется откачивать пивом, — он сместил темные очки на кончик носа, выглядывая красными глазами на своего друга. — Но ты выглядишь подозрительно живо. В голову сразу прокрались постыдные воспоминания о его слабости. О том, как напился, о том, как выложил другу все, что было на душе, о том, как повис на Натаниэле, словно капризный ребенок. Однако своеобразная забота друга не могла не вызывать улыбки. Замечание о «живости», которую в нем, как оказалось, легко было разглядеть, било в грудь. И удар этот не был фатальным. Скорее, напоминал теплую волну, высвобождающую из старых оков. Прежде чем он успел одуматься, слова, полные счастья и чувства свободы, слетели с его уст: — Потому что все кончено, Вилли, — выдохнул Мартен, расплываясь в усталой улыбке. — Поймал я этого Кампбела. Тот, кто убил Софи, скоро сядет за решетку. — Да ладно! — воскликнул Тремблей, и глаза под темными стеклами весомо округлились. — Ебать, мужик, поздравляю! Как ты его прижал? — Мне повезло, — хмыкнул инспектор. — Кто-то анонимно дал наводку на клуб «Шато». Сказал, что он там веществами торгует в клубе «Шато». Без этой наводки я бы бродил кругами еще месяцы. Не знаю, кто это, но готов поставить ему на стол ящик виски. И вдруг восхищенная улыбка сползла с лица Вилли, уступая место комичному, почти испуганному озарению: — Погоди… — он нервно почесал затылок, и голос его стал подозрительно настороженным. — У него голос такой глухой был, да? Будто курит по три пачки в день? И назвал он именно «Шато»? — А ты откуда знаешь? — озадаченно спросил Леон, опираясь здоровым плечом на дверцу джипа, — Вилли, какого хера? — Бля-я… мужик, прости, — протянул Тремблей, стараясь предотвратить последствия своей неизвестной выходки. — Только не убивай меня. Ты недавно наклюкался в слюни и выдал мне все про этого Кампбела. Я нихера не понимал, но что-то знатно загрузился. — Он вздохнул, и с губ его сорвался нервный смешок. — А дома, как назло, травки ни грамма не осталось. Вот я и пошел к поставщику своему. Леон будто завис. Его мозг, привыкший строить логические цепочки и искать преступность в шумных улицах, просто отказывался воспринимать этот сюрреализм. — И что? — медленно процедил он. — Ну я и пожаловался на жизнь, — виновато бросил Вилли, поджав губы в тонкую нитку. — Сказал, что мой лучший друг-коп нес какую-то ахинею про Кампбела и про его убийства. Парень тогда пиздец как взбесился. Сказал, что один Кампбел портит им в клубе весь трафик своей синтетикой. Видимо… он решил использовать твои проблемы, чтобы убрать конкурентов чужими руками… Мартен стоял на парковке у своей машины с приоткрытым ртом и смотрел на того, кто поневоле раскрыл дело, затронувшее жизни Софи, Сесилии, Уилсона и нескольких людей в галерее. Его укуренный друг пожаловался продавцу марихуаны на тяжелую долю инспектора Мартена, тем самым выведя его на след. Это было так тупо, абсурдно и нелепо, что Леон не выдержал и расхохотался во весь голос. — Ты серьезно?! — выдавил он сквозь смех. — Мой главный информатор — твой дилер? — Ну, сработало же! — возмущенно кинул Тремблей, подхватывая волну веселья. Хохот начал утихать. Инспектор практически уложил в своей голове полученную информацию, все еще прыская от нервного смеха при едином воспоминании о том, кто помог выйти ему на след. И, заметив, как Леон успокаивается, Вилли вставил: — Ладно, главное, что поймал. Бросай свою колымагу тут и поехали отмечать ко мне в салун. Пиво за мой счет. Окончательно уняв приступ смеха, Леон вытер рукавом выступившую слезу, с благодарностью глядя на друга. Шли годы, а Вилли по обыкновению всегда оставался рядом, несмотря на катастрофичность ситуации. И даже сейчас так легко вернул его в реальность. Но вместо того чтобы хлопнуть друга по плечу и прыгнуть к нему в машину, припаркованную неподалеку, Мартен покачал головой, наконец оттолкнувшись от дверцы джипа: — Не сегодня, Вилл. Я обещал Нату посмотреть фильм вместе, а я и так задерживаюсь, — произнес он с легкой улыбкой. Тремблей на мгновение нахмурился, видимо переваривая сказанное. В его голове простраивалась логическая цепочка от ссоры в машине через «он меня поцеловал» и до «смотреть фильм вместе». Но, судя по всему, выстроилась она быстро, или же Вилли решил не забивать себе голову. Поэтому, подняв брови и расслабленно улыбнувшись, он махнул рукой: — А-а… Тогда пришли мне весточку, как выйдет свободный денек. Отпразднуем закрытие этого пиздеца, — Вилли широко улыбнулся и, прежде чем уйти в сторону своей машины, потрепал друга по макушке. — Давай, Ромео, передавай там от меня привет. Леон смотрел, как Тремблей удаляется, а затем и вовсе скрывается в салоне своего старенького автомобиля. Это было прекрасное завершение рабочего дня, и он знал, что его ждет не менее прекрасное начало вечернего свободного времени. Поэтому, как только друг сел за руль и начал отъезжать от участка, Мартен помахал ему рукой и прыгнул в свой автомобиль следом, готовясь к тому, чтобы рассказать Натаниэлю все, что случилось сегодня.

***

Объятия Морфея давно забрали Натаниэля из легкого ожидания. Сны снова были абстрактными и тревожными, но в них не было четкого сюжета, который мог терзать его по мере пробуждения. Конечности продолжали дрожать, а длинные ресницы дергались. И мучиться так он мог, кажется, до утра. Однако звонок в дверь заставил разлепить глаза. Посмотрев на часы, он медленно поднялся с дивана, не до конца понимая, кто мог быть его поздним гостем. И только спустя десяток секунд все последние события начали вставать на свои места. Подскочив с места, он ринулся к двери, совершенно забыв про то, что был облачен в свое привычное одеяние, состоящее из серых треников и черной майки. Никто еще не видел его в таком амплуа. Для времяпрепровождения с гостями он обычно выбирал вещи под стать своему образу или же вовсе не представал перед ними в домашнем. Но вот он уже стоит перед входной дверью и крутит замок, даже не вспомнив про то, во что он одет. И как только дверь отворилась, перед ним предстал Леон, едва заметно подрагивающий от холода. От него веяло морозом и запахом недавно выкуренных сигарет, на макушке собрались снежинки, а в руках он держал вытянутую бутылку какой-то газировки. Андерсон давно не пил подобной химии, но не был удивлен выбору. — Хочешь отравить меня всей таблицей Менделеева в этой бутылке? — усмехнулся он, отступая от двери на шаг, дабы уступить Мартену дорогу. Но тот не сдвинулся с места. Он привык видеть Андерсона в рубашках, водолазках, пиджаках… но его домашний, почти спортивный образ не сходился в общую картину. Открытые рельефные плечи, плоский живот, торчащие ключицы. Все это заставляло инспектора вновь и вновь пробегаться глазами по телу Натаниэля, поневоле вспоминая вчерашние события. Поняв, что смотрит слишком долго, он сглотнул, мгновенно оторвав взгляд. — Нет… — он прочистил горло, сведя брови к переносице, чтобы скрыть свое замешательство за маской серьезности. — Всяко лучше, чем напиваться третий день. Собравшись с мыслями, Леон сделал шаг вглубь лофта, слегка задев Андерсона плечом. Коротко извинившись, он принялся неловко снимать с себя куртку, стараясь лишний раз не смотреть на того, кто так пристально наблюдал за каждым его движением. Не потому, что ему было неловко находиться рядом с ним, как это было раньше, а потому, что мгновение назад он нагло рассматривал его, словно экспонат в музее. И этот взгляд не скрылся от зорких глаз Натаниэля. Он сдерживал так и норовящую выступить полуулыбку, наблюдая за тем, как Леон пытается высвободить больную руку из рукава куртки. Сам помогать он не стал. Прекрасно понимал, что инспектор вряд ли согласится на подобную милосердность, а в очередной раз входить в конфронтацию не хотелось совсем. И как только кожаная куртка стала болтаться на одном из крючков настенной вешалки, улыбка с лица Андерсона испарилась. Ведь на сером свитшоте в районе плеча и ключицы отчетливо выступало пару багровых капель. — Это те самые хорошие новости, о которых ты упомянул? — ледяным, жестким тоном произнес он, уставившись на рану. Натаниэль потерял слишком много близких людей. У него отняли слишком много. И теперь, когда последний близкий человек вваливается к нему домой, истекая кровью, где-то внутри включился защитник, желающий огородить его от всех опасностей. — Снимай, — скомандовал он, преодолевая установленное расстояние в два шага. — Нат, все нормально… — промямлил Леон, потирая локоть. — Это просто… Но Андерсон не дослушал.  Остановившись вблизи от его тела для медицинского осмотра, принялся бегать глазами по кровавому пятну в попытке распознать тяжесть новой травмы. Годы в медицине, пусть и не в самой обычной, отражались на его жизни по сей день. — Снимай и садись на диван. Живо, — продолжал командовать он, уже направляясь в ванную за аптечкой. Мартену ничего не оставалось делать. Он послушно стянул с себя кофту, с трудом высвободив больную руку, и пошел в указанное место. По правде говоря, его продолжало смущать роскошество, царившее в доме у Натаниэля, но подавать виду он не мог. Не хотел показаться отстраненным, так как это было раньше. Однако, подойдя к дивану, он приземлился на край, стараясь не задеть лишнего пространства. Спустя пару минут из ванной вышел сам Андерсон, неся в руках увесистый чемоданчик с красным крестом. Приземлившись рядом, он забегал глазами по бинту, насквозь промокшему в двух местах. Что-то внутри сдавило от тревоги, в которой он винил себя. Что, если это последствия утра? Когда Леон тащил на себе его вещи, а после неудачно попытался поцеловать его. Что, если это он во всем виноват? Достав маленькие ножницы, он разрезал бинт, медленно убирая его с раны. Картина не порадовала. Швы разошлись в двух местах, открывая неприятную картину — кровавое месиво. Натаниэль едва ощутимо провел дрожащей рукой поодаль от ранения, не сводя с него глаз. И когда Мартен еле различимо зашипел, он наконец посмотрел на его лицо. — Кто-то точечно давил на рану. Это не последствия резких движений или драки, Леон, — он уставился прямо в голубые глаза, с беспокойством спрашивая: — Кто это сделал? Мартен замялся, неотрывно наблюдая, как зрачки в ледяных глазах сужаются до размера крупиц. Ему хотелось успокоить Натаниэля. Сказать, что это меньшее, чем он мог отделаться в этом деле, но Андерсон не знал всех подробностей. Не знал, но как никто другой должен был. — Я поймал Кампбела. Он во всем сознался, — взгляд его на секунду устремился на собственное плечо, а затем вернулся обратно. — А сделал это его отец. Сердце пропустило удар, когда заветная фамилия была услышана. Он поймал. Кампбел сознался. В этот момент казалось, что мир, заволоченный черным смогом, вдруг обретает новые очертания. Натаниэль помнил про обещание Леона. Вспоминал каждый день и надеялся на лучшее. И это «лучшее» случилось. Ведь несмотря на тяжесть расследования, несмотря на раненое плечо… Мартен выполнил то, что обещал. Убийца его сестры будет наказан, а цель его жизни благополучно завершена. — Это значит… — тихо начал Андерсон, впервые не сумев подобрать нужных слов. — Это значит, что тот, кто убил твою сестру, за решеткой. Все кончено, Нат. Они больше не потревожат ни тебя, ни меня, — выговорил Леон, растекаясь в усталой, но счастливой улыбке. И пусть это дело унесло не одну жизнь, пусть он практически не спал больше месяца, пусть их судьбы перевернулись с ног на голову… но это дело привнесло в его жизнь нового человека, ставшего близким и до чертиков дорогим. Значит ли это, что в любой истории будет хороший конец? Следующие минуты, перетекающие в десятки, Натаниэль обрабатывал рану, стараясь унять дрожь в руках. Ватный тампон, пропитанный спиртовым средством, то и дело слетал с цели, но он упрямо продолжал «мучить» Мартена, слушая его длинный рассказ под редкое шипение сквозь зубы. Инспектор опустил детали об убийстве его сестры, но остальное рассказал в тех подробностях, которые запомнил. И было то, что совершенно не укладывалось в голове у Андерсона. Теодор случайно поджег галерею. Все эти события произошли из-за чертовой случайности. Его сестру убили из-за случайности, Лоран обезумел из-за случайности, Софи не стало по той же причине. В этом не было несправедливой логики или жестокой кары. Это был влиятельный подросток, решивший поиграть с огнем. И когда Леон закончил свое повествование, Натаниэль не стал отвечать восхищением или пущей радостью. Он не мог. Замолчал, словно проглотил язык, накладывая очередную повязку на его плечо. — Эй… — тихо буркнул Мартен. — Ты чего притих? — Все действительно случилось из-за того, что подростку вздумалось покурить в подсобке? — тихо переспросил Натаниэль, затягивая бинт в тугой узел. Леон замолчал. Он не задумывался о случившемся в ключе конкретики. Но он был прав. Столько жизней полегло лишь из-за прихоти избалованного Теодора… И самой главной утратой во всей этой триаде для Андерсона была его сестра. Сесилия. Самая первая жертва, развязавшая руки ублюдку. Грудь пронзили заточенным острием чужой боли, и Мартен, не думая ни секунды, поднял здоровую руку к щеке Натаниэля. Жест, не требующий раздумий или логических рассуждений. Жест, который первым пришел ему в голову. От неожиданного прикосновения его голова дернулась, встречаясь глазами с инспектором. Леон не стал улыбаться или говорить, что все будет хорошо. Это было нечестно. — Слушай… это правда несправедливо. Кампбелы — уроды, каких поискать, и это я еще сдерживаюсь в выражениях, — он провел большим пальцем по тонкой коже, тяжело вздохнув. — Ни Сесилия, ни Софи… никто не заслужил такой судьбы. И я не буду говорить тебе, что они в лучшем мире. Ты все равно не поверишь. Мы всегда ищем в трагедиях великий замысел, а на деле упираемся в чью-то жалкую трусость. И самое паршивое — осознавать, что причина твоего горя — случайность. Но то, что мы выкарабкались из этого дерьма — это уже не случайность. Мы не вернем их, но можем хотя бы перестать дышать этим пеплом. Слова, сказанные с такой простотой, ощущались как хирургически точный надрез, выпускающий давно застоявшуюся кровь. Натаниэль отвел взгляд, упираясь щекой в теплую ладонь. Он опустил руки с бинта, укладывая их себе на колени. Леон был прав, как бы больно ни звучала эта правда. Теодора ждало наказание за содеянное, пусть срок его еще был неизвестен. Убийца Сесилии пойман, судмедэкспертиза в его жизни подошла к своему логическому концу… а Мартен был рядом. Это были все условия, чтобы начать жизнь заново и научиться дышать чем-то, кроме этого «пепла». — Мистер Блэксон предложил мне кое-что, — вдруг начал он по прошествии длинной паузы. — Я думаю, начать новую жизнь стоит именно с этого решения. — Что предложил? — поинтересовался Леон, не отнимая руки с его щеки. — У него есть связи в университете «Макилла». Я не задумывался о преподавании… но думаю, передать студентам свои знания — звучит правильно после всего, что произошло. Мартен моргнул раз, другой, переваривая сказанное. Он в красках представил строгого преподавателя в идеальном костюме, держащего в страхе каждого студента. Натаниэлю шло это амплуа. Представлять, что человек, так трепетно прижимающийся к его ладони, станет грозой факультета, дорогого стоило. Настолько, что на губах растеклась широкая улыбка. — И ты еще думаешь? Нат, я не представлю для тебя лучшей работы, — он наконец оторвал руку от его щеки, разрезая воздух над головой. — Представь: куча молодых ребят выйдут из университета со всеми твоими знаниями. Станут судмедэкспертами и будут издеваться над какими-нибудь копами лет семь, — он громко хмыкнул, укладывая ладонь ему на плечо. — Ты был один, а теперь тебя будут сотни! Негромкий смех раздался в тишине гостиной, и, заметив, что собеседник не поддерживает его веселье, Леон добавил: — А если серьезно, Нат, то это и вправду отличная идея. Ты, наверное, самый умный человек, которого я знаю. Так что передать твои мозги кому-то еще — лучший вариант из возможных. — Ты так считаешь? — с надеждой в голосе поинтересовался Натаниэль. — Я в этом уверен, — выговорил Мартен, твердо качнув головой. В воздухе повисла пауза, данная на обдумывание всего сказанного. Но инспектор думал не только о том, как Андерсон будет преподавать в небезызвестном университете. В частности, он думал о схожести их ситуаций и о предложении Мерфи. О том, кого бы Софи хотела видеть на своем месте и о том, за что ему это место досталось. — У меня схожая ситуация, — растерянно выдохнул Леон. — Мерфи предложил встать на место Софи. Видимо, считает, что подмять меня под свое крыло гораздо удобнее, чем дать СМИ новость о «непослушном» инспекторе. Натаниэль медленно поднял взгляд, услышав фамилию начальника отдела. В его глазах промелькнула привычная стальная, холодная нотка, но как только прозвучало имя Софи, эта нотка сменилась на сопереживание. Он прекрасно понимал Леона. Терять близкого человека всегда нелегко. И учитывая обстоятельства, они оказались в одной лодке. Вот только Мартен в упор не видел главного: — Мерфи ищет удобный фасад, за которым можно спрятать свою трусость, Леон. Но проблема Мерфи в том, что он не умеет выбирать себе марионеток. Холодная, дрожащая рука накрыла ладонь Леона, пока сам Андерсон старательно вглядывался в глаза напротив. — Ты не глуп и прекрасно понимаешь его мотивы. Вот только ты не учел одной детали, — он сделал паузу, наблюдая за тем, как пальцы под его ладонью едва заметно пытаются переплестись с его. — Софи. Как ты думаешь, хотела бы она видеть на своем месте очередного подкупного сотрудника извне? Нет. Единственный человек, которого бы она хотела видеть — это ты, Леон, — наконец Натаниэль расставил пальцы, позволяя сцепить их руки в замок. — Ты заслуживаешь эту должность, и… прошу… сделай это не ради Мерфи, а ради нее. Леон отчаянно делал вид, что слова его не трогали. Возился с их ладонями, словно это было единственным, что его волновало. Но Андерсон был прав. Он сам задумывался об этом тогда в кабинете начальника, и, по правде говоря, эта мысль стала единственной причиной, почему он не отказался от должности на корню. Ему до ужаса хотелось продолжить ее дело. Стать хорошим, хоть и посмертным, преемником. И слова Натаниэля только подлили масла в огонь его решимости, отныне уверенно стоявшей на метафорических ногах. Однако, заметив, как Мартен мнется, видимо не понимая, что ему делать дальше, Андерсон добавил: — Возьми ее кресло и меняй давно прогнившую систему. Это будет лучшим из возможных вариантов, — почти прошептал он, проводя большим пальцем по тыльной стороне его ладони. — Я буду, — твердо ответил инспектор, наконец окончательно подняв взгляд. Натаниэль кивнул, чувствуя, как непроизвольная улыбка растекается на его губах. Стало забавно от того, как сильно поменялись их жизни. От того, как рядом с человеком, которого Андерсон ненавидел ранее, сейчас стало тепло и спокойно. Как интересно выглядело их будущее с новыми карьерами и взаимоотношениями. И все же последняя недосказанность осталась витать где-то вокруг них. Он чувствовал ее спиной, и именно она мешала ему просто включить фильм и поставить еду из доставки в микроволновку. — Интересно… Мы оба сегодня приняли решения, которые перечеркивают все наше прошлое. Я годами держался за него, прячась за стенами стерильных кабинетов и секционными каталками, — он вдруг придвинулся ближе, столкнувшись с Мартеном коленями. — Мне было страшно отпустить сестру, отпустить отца, отпустить свою карьеру. Я выстраивал мир, где все поддавалось контролю… а то, что противоречило моим правилам, исключал. Леон замер, наблюдая за этой необычно открытой картиной со стороны Андерсона. Пусть его собственные чувства вступили в силу позже. Пусть он противился им чересчур долго… но он никогда не ощущал от него такой открытости. Мартен внимательно вслушивался в слова, стараясь уловить суть, но каждый раз упирался в три страшных, но таких желанных слова. И все же Натаниэль не останавливался. Его взгляд то и дело опускался на губы Леона, вновь возвращаясь к глазам. Он придвинулся ближе, окончательно стирая все грани личного пространства, что оставалось между ними. — Но, на удивление, тебя я исключить не смог. Несмотря на то, что ты — живое воплощение хаоса. Хаоса, который я ненавидел. Но с тобой — полюбил. Как полюбил и тебя. Сердце Леона замерло, перекрывая путь к дыханию и ориентированию в пространстве. Казалось, все вокруг померкло. Все, кроме лица напротив. Он приоткрыл рот, стараясь глотнуть воздух, но то и дело сбивался. Это было слишком даже для него. Для человека, готового к вечным объятиям в кровати и любым рыцарским подвигам. И все же защитная реакция вступила в силу раньше, чем он смог ответить. Тихий, беззлобный смех раздался в тишине помещения, заставляя Натаниэля напрячься. Леон упал лбом ему на плечо, унимая приступ влюбленного веселья. — Никогда не думал, что ты такой сентиментальный, — хрипло проговорил он, не отпуская дрожащей руки. То напряжение, которое испытывал Андерсон, нельзя было сравнить ни с чем. Его отвергли? После всего, что случилось? После того, что произошло прошлой ночью? После утра в кровати, где его прижимали к себе, а следом дали свою кофту в качестве извинений? Такого не могло быть. Это было неправильно, нечестно и неправдоподобно. В голове возникало слишком много давящих вопросов о том, что творилось в голове у инспектора, но задал он всего один: — Это взаимно? — ломко, почти сухо произнес он. — Это глупый вопрос, — парировал Мартен, утыкаясь носом ему в шею. Но Натаниэль не сдвинулся с места, несмотря на все те ласки, которыми его одаривали. — И все же я спросил. Ответь мне, — проговорил он, чувствуя, как каменеют плечи. И в этот момент Леон не выдержал. Самозащита отступила, открывая глаза на все заданные вопросы. Ему хотелось кричать: «Разве не заметно, что я по уши втрескался?» Или: «Я люблю тебя гораздо сильнее, чем кажется на первый взгляд». Но вместо пустых слов он молча подхватил его ноги, закидывая себе на колени под восклицания, полные отрицания происходящего. Стерев расстояние до жалких миллиметров, он удерживал его спину здоровой рукой, смотря прямиком в глаза. Неловко закусив губу, он тяжело вздохнул и отвел взгляд, словно собирая бессвязные возгласы в голове в полноценную речь. — Я… не мастер слов, ты же знаешь, — пробормотал Мартен, укладывая раненую руку на колени Андерсона. — Я привык что-то делать, а не говорить. А сделать я готов многое. И… если тебе хочется слов, то я скажу, что находится в моих планах. Сквозь тупую боль он поднял одну из рук Натаниэля к губам, целуя кончики пальцев. В этом поцелуе было все, что он чувствовал так долго. Вся их общая боль, все пролитые слезы, каждый из тех разов, когда они могли поговорить, но решили отмалчиваться. — Если начинать с малого… я буду забирать тебя с твоей новой работы. Каждый день. Без задержек. Натаниэль перестал возмущаться жесту, который Мартен предпринял ранее. Изначально он казался ему детским или даже неуместным, но сейчас, когда теплые губы касались его тела, он замолчал, наблюдая за тем, что будет дальше. Следующий поцелуй пришелся на предплечье, недалеко от локтя. Его губы касались осторожно, словно он боялся обжечься или обжечь. Но если говорить на чистоту, сгорали они вдвоем. Леон не думал. Просто говорил то, о чем размышлял последний день, в надежде, что это скажет Андерсону больше, чем то, что он все еще не осмелился сказать. — Научусь заваривать тебе твою «горечь» из кофемашины. И термос куплю, чтобы на работу ходил с горячим, — шептал он, поднимаясь выше. И вновь — еще один обезоруживающий поцелуй в плечо. На бинте Леона вновь выступили красные пятна, видимо, от слишком активных движений. Но ему было плевать. Он снова касался губами его кожи, искоса наблюдая за тем, как тот бегает глазами между его лицом и раненым плечом, но не осмеливается прервать момент. — Буду готовить тебе нормальную еду, а не только блинчики. Заставлю тебя есть, даже если ты уйдешь с головой в проверку контрольных своих студентов. Натаниэль не смел двигаться. Не тогда, когда Мартен так открыто высказывал свои планы на будущее. На будущее с ним. Не тогда, когда целовал его как самое ценное, что у него было. Отданный шарф, закрытое дело сестры, все эти слова… Андерсон вдруг понял, как ему стало безразлично его «я тебя люблю». Ведь он знал, что это взаимно. Ведь все эти слова говорили ему гораздо больше банального словесного выражения чувств. Но затем поцелуй поднялся к шее, и Леон услышал тихий вздох. Но он не стал тревожить его и без того покрытую красными пятнами кожу. Слишком уж интимный момент для того, чтобы сводить все к постели. Вместо этого он прошептал прямо в одну из отметин: — Я буду терпеть твой характер. Буду спорить с тобой до посинения, но затем оставаться рядом, — он тихо выдохнул и добавил: — Потому что теперь я буду рядом всегда. И следом — очередное касание губ о подбородок. Андерсон затаил дыхание, готовясь к поцелую, который они упустили этим утром. Но поцелуя не случилось. Ведь в голове и на устах Мартена было слишком много невысказанного. Он тихо прошептал то, что казалось ему самым важным сейчас: — Я докажу тебе, что не все в этой жизни — жестокая случайность. — Он поднялся выше, останавливаясь в миллиметре от его губ. — То, что я здесь — это уже не случайность, а мое желание. Разве не понятно? — Леон… — прошептал в ответ Натаниэль, потянувшись, чтобы окончательно стереть расстояние между их губами. Но тот отпрянул на короткое расстояние, чтобы сказать последнее, что хотел. Ведь он так долго презирал своих коллег, запросто лишающих жизней в перестрелках. Не мог целиться в головы и избегал использования оружия по назначению. Доставал его из кобуры лишь для того, чтобы припугнуть и, что касалось дела Лорана, обезопасить других. Но сейчас, глядя в эти серые, словно пасмурное небо, глаза, он понимал: он наведет прицел в грудь, в лоб… да куда угодно, если это будет угрожать его жизни. Поэтому следующие слова слетели с его уст как самое главное признание, которое он мог сказать кому-либо: — И если хоть кто-то попытается тебя у меня отнять… я буду целиться лучше, — последнее, что он сказал, прежде чем окончательно спустить свой взгляд на губы Натаниэля. И на губах того растянулась едва уловимая улыбка, кричащая о желании быть ближе, чем сейчас. Они уже были связаны кровью. Были и есть. Но сейчас, когда Леон признал, что готов пустить пулю в лоб любому, кто будет угрожать его жизни, он ощутил это в полной мере. И вдруг он понял, что, несмотря на то, как им будет тяжело с трудностью их характеров, они не покинут друг друга. Это будет слишком глупо после того, что так сильно сблизило их. И этот союз превратится либо в ад на земле, либо в самую крепкую любовь, которую не показывают в кино. — Тогда исполни свои обещания, — вдруг проговорил Натаниэль. — Сейчас? — удивленно переспросил Мартен. — Нет. Сейчас будет достаточно поцелуя. И взгляд Леона на губах вдруг пропал, ведь веки его опустились, а те миллиметры, разделявшие их губы, были окончательно стерты. Он поцеловал его. Так нежно, как только мог. Вкладывая все свои чувства и переживания. Ведь его жизни больше ничего не угрожает. Они были вместе, а значит, хранили друг друга как последнюю ценность, оставшуюся в их жизнях. Натаниэль вздрогнул, когда их губы наконец столкнулись, но мгновенно углубил поцелуй, перекладывая свободную руку на щеку Мартену. Ему было плевать на сюрреализм позы, в которой сидело двое взрослых мужчин. Все, чего он хотел, так это быть ближе с человеком, готовым ради него на многое. Леон не знал, что ему присуща подобного рода нежность. Однако чувство незавершенности преследовало его каждую секунду этого поцелуя. Он не мог найти себе места, пока их языки медленно переплетались. И на мгновение разорвав поцелуй, он не отодвинулся ни на сантиметр, утонув в серых глазах: — Я не договорил, — улыбнулся он. — Я пиздец как тебя люблю, Нат. Это правда. Просто я… — Замолчи, — перебил его Андерсон. — Я и так услышал достаточно для того, чтобы все понять. С этими словами Натаниэль коротко поцеловал его в очередной раз, словно ставя точку в своем утверждении. Весь оставшийся вечер они провели так, как планировали. Скучному документальному фильму они предпочли криминалистическую комедию, где критиковали каждое действие героев, а разогретая в микроволновке еда уже давно остыла. И только глубокой ночью Леон стал ловить себя на том, что засыпает в объятиях любимого человека. Впереди их ждала целая жизнь, которую они обязательно проведут вместе. А если говорить о ближайшем будущем — те обещания, что он дал Натаниэлю вместо настоящего признания. Сам Андерсон долго не мог уснуть, хотя организм кричал о недостатке отдыха. Ведь пока на его плече покоилась светлая макушка, хотелось, чтобы в часе было минимум тысяча минут. И все же глаза начинали слипаться. Он натянул на их ноги свернутый в углу дивана плед и, в последний раз взглянув на спящего Мартена, сам закрыл глаза, крепче сжимая его в объятиях.