Коллекционер

Темное зимнее утро тянулось целую вечность. Натаниэль проснулся за некоторое время до будильника, боясь пошевелиться, дабы в очередной раз не тревожить сон Леона, оккупировавшего его тело в забытьи. Его рука продолжала покоиться на талии Андерсона, крепко прижимая его к себе, ноги их были беспорядочно переплетены под толстым пледом, а сам Мартен сопел ему в шею размеренным, глубоким дыханием. Его же ладони, дрожь в которых унималась лишь во сне, расположились на широких плечах, а щека плотно прилегала к кудрявой макушке. Впервые вставать с постели не хотелось совсем. Будто, если Натаниэль пошевелится, момент, больше напоминающий видение, растворится, оставив после себя лишь ощущение тепла чужого тела и прикосновений. Однако воспоминания о том, что произошло прошлым вечером, не давали впасть в прострацию. Едва заметно повернув голову, Андерсон ощутил, как кожа на шее неприятно растягивается, создавая колющую боль. Еще одно последствие недавней близости давало знать о себе, но уже физически. Собственная нагота никогда не смущала Натаниэля ранее. Он гордился собственным телом, которым активно начал заниматься в студенчестве. И все же сейчас ему безумно захотелось одеться. Не потому, что ему было стыдно перед Леоном. Скорее по причине утреннего осознания произошедшего и последующего смятения, которое могло быть вызвано у Мартена. Пролежав в теплых объятиях еще с минуту, он поднял голову со светлых волос, попытавшись выбраться из крепкого хвата, дабы найти свою одежду на полу. Ему даже удалось отодвинуться на приличную дистанцию и выцепить глазами помятую рубашку. Но следом он почувствовал, как на его запястье, удерживающем вес на кровати, появляется теплое касание, сжимающее его и тянущее на себя. В мгновение Андерсон свалился на кровать, оказавшись прямо под теплым боком сонного Леона, до конца не разлепившего глаза. — Спи, жаворонок, — прозвучал хриплый после сна голос. — До будильника есть время. Весь вечер, после того как глаза Натаниэля окончательно сомкнулись, Мартен еще долго обдумывал все, что произошло. Он сжимал его в объятиях, ощущая под пальцами холод тела, должного быть разгоряченным, и чувствовал, как пряди черных волос касаются его лба и глаз, пытался согреть замерзшую, как ему казалось, кожу, проводя руками вдоль ребер и спины. И каждое мгновение он понимал, что мнение отца и рядом не стоит с тем, что он чувствовал сейчас. С тем, как ему приходилось сдерживать непроизвольную улыбку, когда его консультант неосознанно ютился ближе. С тем, как по коже пробегали мурашки от одного лишь осознания, что именно так может проходить каждый вечер в его жизни. Или хотя бы часть вечеров. Он продолжал бояться за его жизнь, но на этот раз был уверен, что вновь подставится под удар, сделает все, что угодно, чтобы сохранить ее и сделать так, чтобы она перестала быть «существованием». И пусть Жан-Клод потеряет к нему уважение, инспектор знал, что отныне у него появилось что-то, что он начал ценить в разы больше тех грез о гордости родителя. — Мне нужно одеться, — полушепотом произнес Андерсон, не смея предпринимать попыток к отступлению. — Тебе холодно? — раздался непонимающий голос. Сейчас Леона не смущало ничего. И, не выслушав ответа, он заранее обхватил его обеими руками, притягивая к собственной теплой груди, касаясь его холодных ног своими. — Нет, — выдохнул Андерсон, пораженный подобной тактильностью. Он никогда не подозревал о том, что Мартен может проявлять чувства таким способом. Скорее думал о том, что весь его язык любви ограничится поступками и в редких случаях — душевными разговорами. Но то, что его поместили в эту клетку из чужих рук и ног, дабы полежать так до полноценного пробуждения, повергало в легкий шок. — Тогда лежи, — пролепетал инспектор, подоткнув плед ему под спину. — Дай мне проснуться так, как я планировал перед сном. И Натаниэль больше не сдвинулся с места. Лишь обвил его плечи руками, чувствуя, как последняя часть чего-то, тянущего душу, встает на свое законное место, словно последняя деталь конструктора. Он не знал, о чем Леон думал перед сном. Не знал, но догадывался. Ведь подобный контраст с тем, что было в их взаимоотношениях ранее, поражал в самое сердце. Он принял для себя решение, и это решение оказалось в пользу Андерсона. И все же эта нега в объятиях не продлилась столь долго. Спустя считанные минуты телефон разразился громким рингтоном, заставляя проснуться. Мартен недовольно промычал куда-то в кожу Натаниэлю и наконец оторвал голову от подушки, выпуская его из объятий. — Утро, — снова пробубнил инспектор, продолжая опасаться слова «доброе». Андерсон приподнялся на локтях, без зазрения совести разглядывая обнаженное тело Леона, одеяло с которого спустилось до самых бедер. Неужели теперь он будет видеть его каждый день? — Утро, Леон, — проговорил он голосом, больше не ощущавшимся как ледяная глыба, сражающая наповал. Мартен впервые за, кажется, целую жизнь не гипнотизировал стену, пытаясь проснуться. Этим утром у него появились новые заботы, не казавшиеся обыденными, вроде душа и поездки на работу. — Завтракать будешь? — И, не дождавшись ответа, он фыркнул: — Конечно будешь. Инспектор потянулся за разбросанной одеждой, с легким смущением вспоминая прошедший вечер. В руках оказались джинсы, комом переплетенные с бельем. Расправив вещи, он взглянул на Натаниэля, долго возящегося с собственной рубашкой. В руках его был самый настоящий шелк. Стирка его предполагала определенные условия, а хранение — только в стопке с вещами, чтобы ткань не растянулась на вешалке. И вот Андерсон с ужасом рассматривает порванные пуговицы, по всей видимости, разлетевшиеся по всей комнате, полной хлама. Вещь не подлежала восстановлению. Но это было лишь частью беды. Ведь вечно быть у Леона он не мог, а отправиться в пробирающий до костей холод в одном пальто было равнозначно тому, чтобы добровольно устроить себе очередной поход по врачам с тяжелой формой простуды или, что еще хуже, пневмонии. Мартен сразу выцепил глазами причину подобного торможения. В голову моментально пришло воспоминание о том, как он небрежно срывал с него рубашку, расстегивая пуговицы не глядя. Стыд окутал его с головой, заставляя кровь прилить к ушам. И, натянув джинсы, он ни секунды не раздумывая ринулся к комоду, с негромким бормотанием копошась в верхнем ящике. Однако не прошло и одной минуты, как в его руках оказалась его флисовая кофта с горлом, в которой он ездил к отцу. Самая теплая вещь в гардеробе. Обойдя кровать с другой стороны, он остановился перед Андерсоном, протягивая ему свернутую, немного помятую вещь. — Компенсация, — хмыкнул он. — Конечно, вряд ли окупит потерю, но до дома доедешь в тепле. Натаниэль замер с единственной найденной пуговицей в пальцах, подняв взгляд вверх. В руках Леона оказался до боли знакомый материал. И догадка сразу посетила его голову, заставляя улыбнуться: — Сначала шарф, следом кофта… Ты планируешь отдать мне весь свой гардероб? — поинтересовался он, принимая теплую вещь в руки. — По мере необходимости, — инспектор смущенно почесал затылок, отходя в сторону. Время бежало неумолимо, и недолгий процесс сборов занял приличную его часть. Впереди их ждала окончательная перевозка вещей в дом Андерсона, а следом и визит на работу, отчего живот Леона скручивало. Нервы не щадили. Однако в первую очередь его грызла совершенно другая мысль: — Ванная — вторая дверь по коридору слева, — молвил он, останавливаясь в дверном проеме. — Я смастерю что-нибудь из остатков в холодильнике.

***

Помещение оказалось таким же, каким его ожидал увидеть Натаниэль. Холодная, пожелтевшая в местах швов плитка, голая чугунная ванна, небольшая раковина с зеркалом, грязь на котором была старше Мартена, и стиральная машинка, видимо, появившаяся еще до той самой грязи. И если бы не душ, который вчера пришлось пропустить, Андерсон не ступил бы и ногой в потемневший белый чугун. Но тело стало липким и влажным, грозясь разразиться неприятным запахом. Пришлось повиноваться указанию инспектора. На кухне в этот момент происходил катастрофический коллапс. Леон достал последнее, что находилось в его холодильнике, раскидав продукты по кухне. Почему-то привычная яичница сейчас казалась слишком простым блюдом. Хотелось удивить Натаниэля, сделать что-то, от чего человек, всю жизнь питающийся в заведениях высшего класса, не станет хотя бы воротить нос, как тогда в доме у отца. И то, что оставалось у него в шкафчике, совершенно не подходило под описание еды статуса «Мишлен». Однако собрав воедино яйца, муку и молоко, на сковородке стали появляться тонкие, аккуратные блинчики. Мартен прекрасно помнил, как Андерсон плевался на количество масла в еде, которое они с Венди без зазрения совести добавили в избытке. Поэтому в блюдо, что находилось в процессе своего сотворения сейчас, он добавил всего каплю. На удивление, на старой сковородке практически ничего не подгорело. Навыки кулинарии позволили сделать крепы ровными и тонкими, чем инспектор гордился наравне со своим званием. Дверь в коридоре распахнулась, и Леон, вымазанный в муке и тесте, обернулся на звук. В проходе кухни появился Натаниэль, укутанный в его флисовую кофту, словно в одеяло. Вещь была явно велика ему в плечах, но смотрелась на нем короче, чем на самом Мартене. И впервые он увидел Андерсона не в строгих вещах и лакированных туфлях, а в слегка растянутом, теплом свитшоте с горлом, который болтался на нем подобно мешку и молодил на десяток лет. — Я выгляжу нелепо, — проворчал тот, натягивая рукава на ладони. Мартен тут же отвернулся к плите, перекладывая последний блинчик на тарелку и скрывая улыбку, так и норовящую расплыться на его губах: — Зато от холода не трясешься, — хмыкнул он, поднося тарелку к столу, и, заметив, как Андерсон едва заметно закатил глаза, тут же продолжил: — А если серьезно, Нат? Ты похож на нормального, живого человека, а не на фарфоровую статуэтку. Инспектор упал за стол, вытерев руки о повидавшее виды полотенце, смотря, как Натаниэль мнется в проходе, словно не решаясь войти. — Садись, ешь, пока не остыло. По правде говоря, голод при появлении в носу запаха свежеприготовленной еды пробирал Андерсона до болевых ощущений. А Леон, который так и не оделся до конца и измазал в тесте, кажется, даже торс, только усиливал это крутящее чувство в животе. Он опустил глаза на единственный вариант блюда и две кружки черного чая, стоявших на столе поодаль. Мартен снова демонстрировал кулинарные способности, о которых когда-то упоминал. Натаниэль опустился за стол, аккуратно сложив руки на коленях, смотря, как инспектор размешивает уже четвертую ложку сахара в чае. — Такое количество сахара вредно для организма, — невзначай упомянул он, сворачивая креп вдвое. — Будешь ругаться на меня за неправильное питание? — скептически поинтересовался Леон, замерев с едой у рта. — Нет. Всего лишь констатирую факт. — Он едва заметно нахмурился, прежде чем продолжить: — Помнишь, ты говорил мне, что глушить горе бутылкой — плохая идея? И Мартен тут же покраснел. По правде говоря, после смерти матери в его жизни более не происходило трагедий, и до смерти Софи он был твердо уверен в том, что все должны переживать утрату по одному шаблону. Правильно и без происшествий в виде помутненного сознания. Но вот в его жизни произошла новая потеря, а после и тяжелый разговор, который он также провел под градусом. Стало стыдно. Однако жизнь всегда была и будет непредсказуемым потоком событий, проконтролировать который просто невозможно. Натаниэль как никто другой понимал эту простую логику, хоть и с трудом. Он все свое существование жил так, чтобы предугадать все наперед, но каждый раз упирался в стену в виде очередной трагедии или неполадки в системе. Он не злился на него. Понимал, что человек растет всю жизнь, а вместе с ростом меняется мнение и понятие о том, как должно быть. В случае инспектора это понятие стало множественным числом. — Не бери в голову, — проговорил Андерсон, поднося блинчик ко рту. И, прежде чем приступить к трапезе, добавил: — Я рад, что теперь мы лучше понимаем друг друга.

***

Долго растягивать завтрак не получилось. Время утекало сквозь пальцы, не разрешая насладиться повседневными разговорами. Натаниэль впервые, кажется, за пару недель смог ощутить вкус домашней еды, на время забыв о существовании доставок и ресторанов. И он понимал, что отныне будет вспоминать о них в разы реже. Ведь рядом с ним был человек, прекрасно знающий, как держать не только пистолет, но и кухонную лопатку. Спустя минуты они уже стояли в прихожей, натягивая верхнюю одежду. Леон без проблем накинул широкий бомбер на наспех надетый свитшот, а вот Андерсон с трудом просунул руку в рукав своего пальто, с дрожью пытаясь удержать за край кофту не по размеру. Мартен заметил эту возню в углу коридора боковым зрением. И, не говоря ни слова, он подошел ближе, останавливаясь ровно за один шаг. Не дожидаясь, пока Натаниэль осознает то, что произошло, он уверенными движениями поправил его пальто и, дотянувшись до вешалки, на которой тот оставил красный шарф, натянул ему его на шею, оборачивая вокруг. — Теперь все, — выдохнул он, упираясь руками в бока. — Замерзнуть до смерти не получится. Андерсон замер, позволяя поправлять на себе одежду, но когда шарф снова коснулся его кожи, он устремил взгляд прямиком в голубые глаза, сосредоточенные на том, чтобы замотать его в ткань. Им давно было не по шестнадцать лет, и эта детская романтика была совершенно не в стиле инспектора. Горло отданной им кофты плотно прилегало к шее, перекрывая доступ к ветру. Но Леон все же сделал то, что сделал. — Это твоя вещь, Леон, — тихо начал Натаниэль. — На кофте есть горло. Зачем? Мартен завис, обдумывая его слова. Всего пару недель назад этот шарф был последним, что удерживало его в состоянии стабильности. Ведь шарф был его отца — подарком матери. Он принадлежал тому, кто казался для него самым важным человеком. Тому, чье мнение вставало выше его собственного. Тому, кто практически тридцать лет подпитывал в нем надежду и в итоге дал смутное подтверждение. Шарф был его реликвией или аппаратом жизнеобеспечения для того, чтобы не сойти с ума. И теперь перед ним стоит его некогда консультант. Тот человек, кто разбил в нем все предустановки, тот, кто оказался важнее мнения родителя. Родителя, стоящего на пьедестале жизни своего ребенка. Человек, что заставлял его бороться с собственными грезами о гордости и правильности, а следом и победить в этой битве. И при одном взгляде на него Леон понял, что тот самый пьедестал потеснился, оставляя место для кого-то нового и до ужаса важного. Шарф не перестал быть для него реликвией. Никогда не перестанет. Просто отныне он желал разделить самое ценное с тем, кто не заставлял его изо дня в день надеяться на оттепель, понижая градус до колючего минуса. И этот на вид простой подарок для него ощущался как конец старой эпохи и зарождение новой. Той, в которой не будет вечных надежд и ожиданий. Той, в которой ему наконец станет спокойно. — Ты же сам себе не купишь, — фыркнул инспектор, наконец отпуская кончики шарфа и направляясь к двери. — Пошли, такси подъезжает, а у меня в пяти километрах машина, полная твоих вещей. И как только ноги подвели Натаниэля к открытой двери, за которой уже стоял Леон, вертя в руке связку ключей, он поневоле опустил взгляд на края красного шарфа. Ткань завернулась, и перед его глазами предстала небольшая вышивка из желтых ниток: «Любимому Ж.К.М.»

***

До точки назначения они доехали быстро. Таксист нашел обходной путь, чтобы не задерживаться в пробках, и у ресторана они оказались за считанные минуты. Вот только на лобовое стекло Леона повесили яркую бумажку с жирным словом «штраф». Оставлять машину на общей парковке на ночь было не лучшей идеей. В джипе было тепло и сухо. Мартен не стал водить аккуратнее. Наоборот, гнал по трассе, «играя в шашки» со всеми машинами в потоке, желая успеть на работу. Андерсон молча смотрел в окно, прокручивая в голове увиденное минутами ранее. Он знал про мать Мартена, знал про его отношение к отцу, видел на нем шарф изо дня в день. Этот жест нельзя было назвать просто подарком. Инспектор передал ему часть себя, добровольно отказываясь от постоянного напоминания о родителе и выбирая напоминание о нем. По крайней мере, Натаниэлю хотелось думать, что выбирает он именно его. — У тебя есть планы на вечер? — вдруг спросил он, наконец поворачиваясь к инспектору. — Хочешь меня куда-то пригласить? — усмехнулся тот. — Давай дождемся зарплаты, и я свожу тебя куда захочешь. Натаниэль закатил глаза, но не отвернулся. — Перестань сводить все к деньгам, Леон. Это всего лишь инструмент к комфортным излишкам жизни, — безэмоционально проговорил он и, заметив, как Леон убрал руку с коробки передач, незаметно положил дрожащую ладонь на рычаг. — По правде говоря, я рассчитывал провести время вместе. Какой жанр фильмов ты предпочитаешь? Мартен тихо рассмеялся, не отрывая взгляда от дороги. — Тебе такое не по душе. — Он потянулся, чтобы сменить передачу, но наткнулся ладонью на холодную кожу, и уши его загорелись. — Давай… посмотрим твое. Думаю, боевики ты не любишь. Заметив, как глаза инспектора забегали по дороге, уши налились багровым, а рука осталась на месте, Андерсон слегка повернул запястье, касаясь кончиками пальцев его ладони. — Можем выбрать на месте, — улыбнулся он. — Приезжай после работы в мой дом, я думаю, мы найдем приятный фильм на вечер. — Приеду, — пробубнил Леон, но плотнее обхватил дрожащую руку, уверенно меняя передачу.

***

Остаток дороги они провели в тишине. Мартен что-то недовольно бурчал себе под нос, пока парковался у дома Натаниэля, но продолжал сжимать его ладонь, переключая передачи. Он давно не пил обезболивающие. Решил, что раз уж плечо перестало саднить при обыденных действиях, то нести коробки на пятнадцатый этаж не составит труда. Но он не учел, что швы затянулись не до конца, и, пока они стояли в лифте, тяжесть нескольких коробок будто нарочно давила на рану. Однако он не повел и глазом, чувствуя острую боль. Ведь рядом стоял Натаниэль, безусловно отнявший бы у него груз, чего инспектор катастрофически не хотел. И все же до лофта они дошли относительно без происшествий, под его тихие хрипы. Оставив коробки в коридоре, Леон остановился у двери, напоследок наблюдая за тем, как Андерсон скрупулезно разглаживает пальто на вешалке. Он вновь проявлял педантичность в таких мельчайших деталях, боясь малейшего расхождения с запланированным, будь то пылинка или опоздание. И Мартен с ужасом осознал, что прошлой ночью, когда контроль должен был быть отброшен в сторону, Натаниэль продолжал брать на себя ответственность за происходящее, ведя неопытного партнера за собой. Сердце сжалось от осознания вины его покойного отца в случившемся с ним. Его столько лет заставляли быть идеальным, что теперь он не знает, как жить по-другому. Держится за контроль как за последнее, что держит его в стабильном состоянии. И ему нужна была помощь. Инспектор и не знал, как помочь, ведь здесь не требовалась физическая сила или грубый авторитет. Здесь требовалось тонкое чувство психологических переживаний, которым он не обладал. И все же одно он понимал точно. Натаниэлю не требовалась его жалость или сиюминутный разбор травм, нанесенных Микаэлем. Ему нужно было знать четкий план действий. Леон сделал пару шагов вперед, оказавшись вблизи его личного пространства, и обхватил дрожащую руку своей. Не для того, чтобы проявить свою привязанность физически. Скорее, чтобы дать опору и сфокусировать внимание на себе. — Слушай, Нат, — твердо произнес он. — Я сейчас еду в участок. Там снова ломаю голову над Кампбелами, может, съезжу на рядовые дела. И в семь я как штык у твоей двери. Если задержусь хоть на пять минут, я наберу. — Его большой палец неосознанно провел по запястью. — А ты сидишь здесь, разбираешь вещи и не забываешь пить таблетки, понял? Натаниэль едва заметно нахмурился, пытаясь определить причину столь резкой перемены в поведении Мартена. Как только он ощутил прикосновение на своей ладони, фокус с помятого подола пальто тут же сместился на человека в его личном пространстве. Его слова диктовали четкий порядок действий с логичным и нужным для него исходом. Он знал, чего ожидать, что делать, и от этого становилось легче. Выдохнув, Андерсон опустил голову так, что пара прядей упала на лицо. — Понял, Леон. Буду ждать, — смиренно проговорил он. Тишина между ними сгустилась, превращаясь во что-то осязаемое и тягучее. Мартен не отнимал руки, продолжая гасить тремор своим хватом. Этот момент казался интимнее, чем то, что произошло прошлой ночью. Будто, если бы не работа, они бы могли простоять так целый день. Глаза инспектора бессознательно опустились ниже, на все еще припухшие губы Натаниэля, хранящие воспоминания об их близости. И жест этот не остался незамеченным, ведь дыхание перехватило у обоих. Движимые общим, не до конца понятным порывом, они начали медленно, почти робко наклоняться друг к другу. Расстояние сокращалось вдвое, а зрительный контакт был прерван закрытыми веками. Андерсон приоткрыл губы, готовясь к поцелую, от которого в очередной раз сбивало дыхание. Но резкое движение заставило разомкнуть глаза. — Сука… блять! — сипло выругался инспектор, резко отшатнувшись назад и едва не сбив стопку коробок. Ведь мгновение назад, забыв про боль в плече, он потянулся к щеке Натаниэля, дабы притянуть ближе. И совершенно забыл о том, что совсем недавно носил тяжелые грузы, ранее не прикасаясь к таблеткам. Швы растянулись, причиняя невообразимую боль, сродни жжению или очередному пулевому ранению. Он отпрянул, прижимая руку к ребрам. — Леон, твое плечо… — заторможенно проговорил Натаниэль. Голос прозвучал медицински отстраненно, пряча за этим фасадом дикое смятение. — Я же говорил, что у меня достаточно сил, чтобы поднять груз на свой этаж. — Нормально все, — прошипел Мартен, тяжело дыша и пытаясь унять подступившую от боли тошноту. Ему было невообразимо стыдно за эту минутную слабость. За то, что его, казалось бы, непоколебимое тело подвело его, разрушив все снова. Прочистив горло, инспектор выпрямился. Он старательно избегал пронзительного взгляда серых глаз, хотя его собственные уши сейчас горели ярким пламенем. — Таблетки в машине оставил, еблан. Вот расхлебываю, — пробормотал он, отступая к двери. — Так, план озвучен. Буду в семь. Не скучай. С этими словами он покинул лофт, плотно закрывая за собой дверь. Казалось, что он вновь подвел его, вновь ушел в самый неподходящий момент. Но он знал, что у него будет целый вечер, чтобы исправить ситуацию. Целый вечер, чтобы показать Натаниэлю те изменения, что он привнес в его личность. Однако одного Мартен увидеть не успел. Легкая улыбка на тех самых губах, что он разглядывал мгновениями ранее, а затем и тихий выдох. Несмотря на эту сокрушительную неловкость, Андерсон наконец чувствовал себя спокойно, пусть и призраки прошлого иногда появлялись за спиной.

***

В участке не произошло никаких изменений. За исключением привычной полицейской формы, на которую все сменили траурные одеяния. Мерфи не впустил Леона. Отмахнулся от него, упорно споря с кем-то по телефону. И все же он слышал в этом диалоге свою фамилию. Неужели Мерфи желает его уволить? Неужели непригоден? Или им заинтересовались свыше, завидев, что он погружен в дело Кампбелов сильнее, чем того бы хотелось вышестоящим лицам. Несмотря на все догадки, все же пришлось идти в свой кабинет. Мартен перечитал, кажется, все дела Жака Лемье, промониторил все подробности убийств «наркоманов», в которых способ удушья совершенно не отличался. Но все без толку. У него не было зацепок и быть не могло. Он искал, скорее, для успокоения души и совести. Ведь дело стало очередной базовой потребностью, наравне с дыханием. Утром его отправили на пару рядовых дел: поножовщина у бара и ограбление местной антикварной лавки. Виновники были пойманы в тот же день. Однако на душе было тоскливо. Он знал, что Теодор Кампбел — поджигатель и убийца. Знал, но доказать не мог. У него на руках был анализ его крови с запонки, свидетель, которого отстранили от дел, и увиденное собственными глазами в тот вечер, в фамильном доме Натаниэля… но за все эти деяния над ним в лучшем случае только посмеются, а в худшем — посадят за решетку вместо тех, кого он так невыносимо хотел наказать. В кабинете было тихо. Отчаяние сжирало Леона изнутри. Он барабанил пальцами по столу, мельком бросая взгляд на часы. Четыре. И все еще никаких новых шагов на пути к расследованию. Он ненавидел себя за это, ненавидел коррупционную систему и пропитанные деньгами и авторитетом смерти. И все же самостоятельно варился в этом отвратительном котле, обжигаясь о стенки в жалких попытках выбраться. И вот, когда взгляд Мартена в очередной раз бродил по выученной наизусть пробковой доске с жертвами Коллекционера и душителя, на рабочий телефон раздался оглушительный звонок. «Мерфи? Он бы зашел, если ему что-то нужно. У остальных есть мой номер. Что за херня?» Он ринулся к стационарному телефону, живо поднимая трубку и прикладывая ее к уху, чувствуя, как где-то в груди начинает сильнее колотиться сердце. — Мартен, слушаю, — отчеканил инспектор, вцепившись пальцами в край стола. — Значит, я правильно попал, — усмехнулся мужской голос в трубке. — У меня для вас сведения, инспектор Мартен. Верхняя губа Леона дрогнула от неожиданной фразы незнакомца. — Представьтесь, — выговорил он, чувствуя, как тот самый азарт накрывает его с головой. — Не хочу. Вам не нужно знать мое имя, — ответил незнакомец и тут же перешел к делу: — Думаю, имя «Теодор Кампбел» вам о чем-то говорит. Мартен замер. Информация была словно снег на голову. Словно глоток воды в засуху. Вот только источник этой воды не было видно, а уверенности в ее чистоте и подавно. Он ничего не ответил. Не успел сформулировать предложение без сбивчивости и нервозности. Но голос продолжил: — У меня с ним личные счеты… но, думаю, вам полезно кое-что знать, — незнакомец прочистил горло, и голос его опустился до полушепота, так, что в динамике старенького телефона появились помехи. — Торгует он тяжелыми веществами в клубе «Шато». Адрес сами найдете. — С какого хера я должен верить? — выпалил инспектор, заранее зная, что после того, как звонок прервется, он побежит туда сломя голову. — Не верьте, — сухо ответил незнакомец. — Но спокойно ли вы будете спать, зная, что не проверили? В этот момент на личный телефон Леона поступил звонок. Рингтон был таким громким и резким, что трубка стационарного едва не вылетела из его рук. Аноним прыснул от смеха, видимо, услышав посторонние звуки. — Вижу, вам сейчас не до меня, инспектор Мартен. — Он сделал паузу и, прежде чем положить трубку, произнес: — Я озвучил вам его грехи и местонахождение. Делайте с этой информацией что хотите. Из динамика донеслись короткие гудки, обозначая сброшенный вызов. Инспектор негромко выругался, наконец обратив внимание на разрывающийся сотовый, дабы узнать того, кто так бесцеремонно прервал его след. «Папа» Тело содрогнулось при одном виде этих четырех букв. Отец звонил крайне редко и только по делу. Да, сын обещал ему рыбалку, обещал приехать… но ведь только после завершения дел, ведь так? — Алло. Привет, пап, — сумбурно произнес Леон, не понимая, испытывает он сейчас злость или детскую радость. — Сын… — тихо начал отец. И этот голос не предвещал ничего хорошего. — Ты бы из дела Кампбелов вылез… У меня тут ахеренные проблемы. — То есть? — ошарашенно переспросил инспектор, чувствуя, как сердце бьется о ребра. — Звания у меня хотят отжать, — на вздохе выговорил Жан-Клод. — И дом. Отовсюду идут жалобы, хер знает на что. Мне не говорят. И я знаю эту схему. — Он выдохнул, стараясь успокоиться и вновь вернуть голосу былую твердость. — Леон, я знаю, что ты упертый как баран, но если ты не забьешь на это дело, то и до тебя очередь дойдет. Но Мартен не почувствовал страха, слыша слова отца. Он не чувствовал разочарования или пустоты. Он почувствовал злость. Давить на него таким способом не мог никто. Не через семью, где вот-вот появится ребенок. Не через его родителя. — Не дойдет, — хмуро буркнул инспектор. — Пап, я вечером наберу. Сейчас пара дел нашлась. И впервые, кажется, за всю жизнь он сбросил трубку первым, в ту же секунду натягивая на серую кофту куртку и выбегая из участка, дабы посетить тот самый клуб «Шато».

***

Звук канцелярского ножа о скотч разносился в тишине лофта, подобно раскатам грома. Натаниэль уже пару часов неспеша разбирал некогда рабочие вещи. Вертел в руках и вспоминал о ставшем родным кабинете. Вот книга по философии, которой он зачитывался на перерывах. Термос, в котором он изредка возил на работу кофе. Медицинский халат… Все эти атрибуты сопровождали его последние годы на пути к разгадке истины. И, что иронично, на финишной прямой он сошел с этого пути. В одной из коробок лежало их с сестрой совместное фото. Подростки, едва добравшиеся до фотоаппарата, устроили небольшую фотосессию, которая была не по душе мальчишке. Именно поэтому, в отличие от счастливого лица Сесилии, его лицо оставалось серьезным и смурным. Однако он более не ощущал пустоты при виде ее юного лица. Скорее тепло и едва ощутимое облегчение. Он отпустил ее. Еще тогда в больнице, когда Кира свела счеты с жизнью. Отпустил, но не забыл. Она на всю жизнь останется для него призрачным лучиком света, освещающим дорогу в будущее. В голову пришли слова мистера Блэксона. «Преподавать». Натаниэль никогда не думал о себе в таком ключе. Все детство был уверен, что станет хирургом в клинике отца, после стремился в судмедэкспертизу, в коей и остался. Но вот делиться полученными за годы знаниями ощущалось как стертая со страницы история и первая буква новой. Он схватил две кружки, унося их в кухню, продолжая размышлять. Ведь какова вероятность того, что он сможет воссоздать еще больше честных и любящих свое дело профессионалов? Что, если качество криминалистики в разделе медицины улучшится благодаря ему? Все эти мысли заставляли его натыкаться на один единственный вариант ответа бывшему коллеге. «Да». И все же следом его голову посетило очередное горькое воспоминание. Отец. Он не был на его похоронах, не смог высказать все в последний раз. Стоял словно истукан, цепляясь за самообладание. За него все сказал Леон. Грубо, совершенно не так, как бы ответил сам Андерсон. Но он вмешался. Отстоял его честь в последний раз, и это стало самым решающим символизмом, происходящим в их жизнях. Тот человек, что за такое короткое время стал настолько важным, сказал его создателю последнее слово за него. Коробки были разобраны, таблетки выпиты, а стрелка часов стремительно подбиралась к семи. Тревога, вызванная неизвестностью, отступила, открывая новую возможность его организма — просто расслабиться. Леон, сам того не понимая, дал ему эту возможность. И, зная, что ждет впереди, его мания контроля отступила. А впереди его ждал прекрасный вечер без избеганий и недомолвок. Вечер, как казалось, полный тактильности и разговоров не о работе.

***

Зимнее солнце опускалось за горизонт раньше, чем люди успевали выбраться с работы. Леон мчал в клуб в полумраке, периодически смотря на часы. Пять. У него было два часа, чтобы убедиться в правдивости слов анонима. И если тот оказался прав, вывести Кампбела на чистую воду. Самая настоящая злоба съедала Мартена изнутри. Он поджег галерею, убил ни в чем не повинную девушку и спустя целых двенадцать лет решил, что имеет право распоряжаться судьбами. Однако с пустыми руками идти на задержание стало бы самым глупым решением из всех возможных. На кобуру инспектор нацепил миниатюрный диктофон, должный вывести Теодора на чистую воду, а следом и доказать его причастность. Сердце колотилось с невообразимой скоростью от одного осознания скорого конца вечной беготни за справедливостью. Леон хлопнул дверью джипа, ступая по протоптанной дороге в небезызвестный клуб и прокручивая в голове обдуманный в пути план. Внутри было темно. На стенах светился яркий неон, а под потолком висели стробоскопы. Где-то в самом центре стояла диджейская стойка, вокруг которой толпилась куча нетрезвых студентов, родившихся с золотой ложечкой во рту. По правде говоря, клуб выглядел максимально клишированно в представлениях Леона. Охранник долго не хотел его впускать. Мартен мог предъявить свое удостоверение и отчеканить выученную фразу… мог, но не стал. Не имел четкого представления о связях сына комиссара с работниками «Шато». Однако под воздействием тяжелого взгляда и выдуманного рассказа о перепившей девушке Леона все же пустили. Он не имел ни малейшего понятия о том, где искать Теодора. Просто бесцельно бродил вокруг в поисках знакомого, но такого ненавистного лица. Он заглянул во все углы, простоял у бара с десяток минут, обошел все кабинки в туалете. Кампбела не было. И это наводило его на мысль о том, что он как идиот поверил в бредни человека, о котором он не знал ровным счетом ничего. Руки опустились. Мартен побрел на выход, подбирая оправдания для охранника. Глаза изучали носки собственных ботинок, чувствуя, как тот самый огонек азарта и тяги к справедливости тухнет на глазах. Он не хотел сдаваться, но, потеряв последний шанс на поимку высокопоставленного монстра, к нему пришло горькое осознание безвыходности. Впервые за длинное расследование и, возможно, всю карьеру. Однако, направляясь ко входу, он совершенно не заметил перед собой живое препятствие. Столкнувшись с кем-то невысокого роста, Леон наконец поднял глаза, сыпля извинениями. Но спустя пару мгновений замолчал. Перед ним стояла хрупкая девушка с ярко-розовыми волосами. Ее зрачки были излишне широкими, а поведение — замороженным, словно в замедленной съемке. Девушка была под веществами. Мартен поморщился от неприятного детского воспоминания. Каждый раз человек с подобными внешними симптомами вызывал у него отвращение вперемешку с желанием спасти. Ведь после гибели парня на его глазах каждый употребляющий человек отсылал его в далекое прошлое, заставляя погружаться вглубь себя. Он хотел было уйти. Не обращать внимания на страшное баловство окружающих. Но его посетило воспоминание о словах анонима: «Торгует он тяжелыми веществами в клубе «Шато».» Вдруг в Леоне открылось шестое чувство. Вместо того чтобы строго приказать девушке отвести его к ее поставщику, он расплылся в широкой улыбке, что выглядела жутко в своей наигранности. Плечи опустились, делая его вид более расслабленным. И единственное, на что он надеялся, так это на то, что та не заметит пистолет на его бедре своими широкими зрачками. — Привет, — выговорил Мартен, едва заметно оглядываясь по сторонам. — Ты уже нашла его, да? — Кого? — заторможенно произнесла девушка. — Ну, барыгу, — Леон почесал затылок, старательно изображая заинтересованность. — Я тут по рекомендациям моего старого знакомого. Сказал, у него самая лучшая синтетика. Впервые пришел и битый час его ищу. — А-а… — протянула та, забегав глазами по залу. — Ты про Тео? Он как всегда в каморке персонала. «Тео». Теодор. Аноним был прав. Сердце вновь застучало настолько сильно, что казалось, оно вот-вот выпрыгнет наружу. Леон опустил руку на кобуру, проверяя диктофон. — Проведешь? А я тебе еще пару грамм накину, — сдерживая отвращение, произнес он, надеясь, что та согласится. И крупные зрачки девушки на секунду сузились. На ее губах растянулась широкая, кривая улыбка, и, не говоря ни слова, она схватила Мартена под руку, уводя куда-то вглубь зала. Дыхание учащалось с каждым шагом. Ему не было страшно или тревожно. Это было предвкушение и железное чувство уверенности в том, что в этот раз ублюдок не останется безнаказанным. И все же путь привел их к черной, матовой двери. Девушка отпустила его руку, кивая на рукоять. — Заходи. Там места мало, я подожду здесь. — Она подмигнула Леону, отступая на пару шагов. — Три грамма. Не меньше. Проследив взглядом за удаляющимся розовым пятном, Мартен развернулся ко входу в подсобку, чувствуя, как вот-вот перешагнет через стену, которую не мог преодолеть последние пару недель. Толкнув матовую поверхность, он вошел в темное помещение, слыша, как громкие голоса смолкли в ту же секунду. — Опять кого-то привело, — проговорил до ужаса знакомый голос. — У меня товара на эту ночь не хватит. В небольшом помещении сидело трое человек. Две девушки, в руках которых тлели крупные сигары со специфичным запахом, и сам Теодор, зрачки которого были схожи со зрачками той самой розововолосой девчонки. Завидев Мартена, Кампбел прищурился, разглядывая знакомое лицо. — Мы уже виделись…? Леон метнул взгляд на спутниц Теодора. Те ошарашенно всматривались в его черты, словно пытаясь выследить цель визита. Но вместо того чтобы начать издалека, Леон процедил сквозь зубы железным, непоколебимым тоном: — Вышли отсюда. Живо. Девушки переглянулись, желая найти поддержку друг в друге, но, завидев в глазах напротив такое же замешательство, мгновенно схватили свои сумочки и, цокая каблуками, скрылись за дверью. — Эй, ты что, блять, творишь? Ты сейчас отсюда выйдешь, — вяло промямлил Теодор, поднимаясь с насиженного места. Однако спустя мгновение в его замутненных глазах промелькнуло узнавание: — А-а… Коп. Мартен, да? Сын Жан-Клода. И, несмотря на саднящее плечо, Мартен ринулся вперед, выставив руку перед собой, дабы воспрепятствовать подъему ублюдка. Кампбел наткнулся на чужую твердую ладонь грудью и живо полетел в кресло, в котором располагался последние несколько часов. Инспектор не стал церемониться. Не хотел. Вскинув ногу на подлокотник кресла, он зажал его в угол, изучая испуганное лицо того ледяным, суровым взглядом. — Твой отец сливает тебя, Тео, — тихо, почти ласково начал Леон. — Весь тот пиздец, что ты натворил, уже давно в нашей базе. Думаешь, твоему папаше выгодно крыть такого ублюдка? Это был его план. План, который он обдумывал всю дорогу, не имея времени и терпения подготовиться раньше. Кампбел был под веществами. Он поверит во все, что ему скажут уверенным тоном. Поверит и разболтает любую информацию, сам того не понимая. — Че ты несешь? — начал Теодор, пытаясь встать, но Леон вновь воспрепятствовал его подъему, на этот раз хватая его за воротник яркого пиджака. — Правду. Жак Лемье — помнишь такого?— Мартен с упоением заглянул в глаза, которые словно обрели трезвость. — Он много чего мне рассказал. И запонку ты потерял совсем не вовремя, так? Твоя кровь уже в лаборатории. И угадай, что сделал комиссар, когда наш отдел прижал его к стене? — Он чуть крепче сдавил ворот одеяния. — Сдал тебя, спасая свое кресло, баран. Румяное от выпитого алкоголя лицо Теодора тут же побледнело. Ему было некуда бежать не только физически. Его помутненное сознание верило всему, что говорили с таким напором. И если бы ему говорили о погоде или любой другой отстраненной теме, он бы, вероятно, смог отличить ложь от правды. Но ему говорили о том, что он так тщательно прятал. Ему говорили об отце — человеке, что скрывал каждое его преступление. Каждое, что он совершал, дабы сокрыть глупую ошибку двенадцатилетней давности. И он поверил. — Отец не мог… — начал тот, но тут же запнулся. И, подхватив эту заминку, инспектор продолжил свою речь: — Мог. Сын-наркоман… сын-убийца… это плохо влияет на карьеру главы правоохранения. — Леон наконец отпустил ткань его пиджака, но ноги с кресла не убрал. — Расскажешь мне все сам и получишь меньший срок за сотрудничество со следствием, или подождем, пока Джозеф принесет нам остатки информации? И снова тишина, вызывающая разнящиеся, но схожие в собственной степени эмоции. Со стороны Мартена это было то самое чувство, которым он упивался при нахождении зацепок в его последних делах. Адреналин и эйфория вперемешку со сдерживаемым гневом. А вот у Теодора это был животный страх, лишь усиливающийся от каждого слова инспектора. Испарина выступила на лбу Кампбела, и, когда его перестали держать за грудки, он вжался в спинку кресла, словно пытаясь спрятаться в мягкой обивке. Но он знал — прятаться бесполезно. Из уверенных слов копа он вынес для себя вердикт — бежать некуда. Те самые ширмы, за которыми его когда-то прятал отец, были сняты им же самим. Ведь его родитель как никто другой уставал от вечных выходок сына. Притвориться, что непричастен, если твое чадо в любой момент вновь захочет управлять чьей-то судьбой, было самым выгодным решением для человека, некогда выгрызающего себе высокую должность. И теперь, когда его смутное сознание воспринимало все страшные для него слова за правду, он выдохнул и дрожащим голосом проговорил: — Не я хотел никого убивать. Они сами совали нос куда не следует. И этих слов было более чем достаточно, чтобы на губах Леона растеклась широкая улыбка. Пусть его жертв больше не вернуть, пусть Софи и Сесилия остались в их с Натаниэлем прошлом, ублюдок наконец дал весомую причину, чтобы упечь его на пару десятков лет за решетку. — Об этом ты расскажешь в участке, Тео, — Мартен наконец отпрянул и, стянув с себя ремень, скрутил его в конструкцию, схожую с наручниками, которые бы крайне подозрительно смотрелись в ночном клубе. — Вставай, и руки за спину.

***

Из клуба инспектор выходил не как простой парень, потерявший напившуюся подругу, а как полицейский, выводящий подозреваемого. Здесь не было Джозефа или любой другой полиции. Он сделал все тихо, и угроза от отца убийцы была в относительной дали, но Леон чувствовал ее приближение кожей. В машине Теодор задавал много глупых вопросов: «Какой участок?», «Насколько снизят срок?», «Можно ли не привлекать его за хранение наркотиков?». Леон не слушал. Молча вел автомобиль, сдерживая непреодолимое желание ударить тому по морде за все потери, что повлек за собой его поджог. Подъезжая к участку, Мартен достал телефон, ища контакт начальника в списке прочих. Мерфи как никто другой должен был знать о том, кого он привел на допрос как главного подозреваемого. В противном случае тому опять все сойдет с рук, и последствия будут ждать только Леона. Гудок, второй, резкий голос с противоположного конца: — Да, Мартен. Зайти в кабинет не пробовал? — Я не в участке, — сухо парировал он. — Привез я ваших «наркоманов» с добровольными показаниями. Тишина. Инспектор не видел лица Брайана, но представлял, как напряглись его мышцы. По всей видимости, Мерфи действительно надеялся, что привез он группку маргиналов, признавшихся в чужих деяниях, но подсознательно все же понимал, что инспектор не спустил бы все на тормозах. — Признаюсь, вы были правы насчет названия, — усмехнулся Леон, паркуя джип на огороженной территории. — Через пару минут заведу через черный вход. Когда задняя дверь участка распахнулась и Мартен затолкнул Теодора в помещение, первым на глаза попался Мерфи с лицом, полным страха, злости и чего-то растерянного. Он забегал глазами между подозреваемым и своим подчиненным, ошарашенно раскрыв рот, но слова не вставил. Побоялся. Лишь кивнул паре младших коллег на допросную, и те живо увели Кампбела внутрь. Как только они остались вдвоем в тесном коридоре, Мерфи ступил на шаг ближе, сурово заглядывая в глаза инспектора. Он был напуган и разъярен. Однако лицо подчиненного не выражало подобных эмоций. — Ты больной? — громким шепотом произнес начальник. — У тебя папаша в прошлом комиссар, и ты серьезно не понимаешь возможности этой должности? Мартен, тебя сотрут в порошок. А следом и меня. И если тебе плевать на свою жизнь — мне на свою нет. Леон выдохнул, стойко выдержав всплеск Брайана. Он скрестил руки на груди, выдыхая все содержимое легких. В этом и было их отличие с Софи. Она не переживала за себя. Сама хотела докопаться до истины и честно выполняла свою работу, рискуя собственным режимом и личным временем. Мерфи же боялся за свою жизнь. Он был трусом, идущим на свою должность лишь ради денег и репутации. От подобного сравнения губ коснулась легкая, грустная ухмылка. — Если вы так боитесь за свою жизнь, я возьму всю вину на себя, — отчеканил Мартен, глядя прямо в глаза начальнику. — Но теперь это дело касается лично меня… и касалось, — добавил он, прокручивая в голове любое упоминание Сесилии в разговоре с Натаниэлем. Следующие слова он произнес твердо, с нарочитым спокойствием: — Я идиот, но не круглый, мистер Мерфи, и не лез бы в это болото без подстраховки. И если мой план не сработает, накажут только меня, а вы останетесь в участке просиживать свои штаны и грести деньги лопатой. Мерфи ничего не ответил. Еще какое-то время сурово бродил взглядом между глаз напротив. Мартен не представлял, о чем сейчас думает его начальник. Да и, честно говоря, представлять не хотел. В допросной его ждала главная цель его жизни, перевернувшая ее с ног на голову за последний месяц. Он посмотрел за спину Брайану, изучая металлическую дверь, и, прежде чем обойти Мерфи, бросил: — Идите в свой кабинет. И дайте мне закончить начатое.