Стена, за которой

       Режущие вспышки перед глазами неприятно напоминают о возвращённом сознании, а вместе с ним – притупленной боли. Сейчас она где-то очень глубоко, на фоне мелькающих воспоминаний последних событий, обрывающихся примерно в ночи. А перед этим – пацан и закрытая перед носом дверь. Абсолютно уверенное «нет», целый диалог и взгляды, взгляды, взгляды. Сколько раз за ту короткую прогулку Тэхён посмотрел на него? Целую бесконечность. И какой цвет был у этой бесконечности?.. — Хватит светить мне этой хернёй в глаза, — хрипит Чонгук, отталкивая маленькую ручку-фонарик, — я ещё жив. Должно было прозвучать убедительно, но, судя по эмоциональному выдоху совсем рядом, всё-таки не очень. Чонгук хмурится, поднося руку к лицу и проводя по закрытым векам раздражённых глаз, чувствует, как что-то мешает этому движению. Открывает глаза прищуром из-за искусственного освещения, слабо улавливает происходящее вокруг. В вену вставлен катетер, в капельнице почти закончился раствор, дозировку которого проверяет медсестра и что-то говорит о стабилизации состояния. Чонгук ни хрена не помнит. Судя по тому, что возле него сидит менеджер с озабоченным видом, что-то пошло не так. Из самых возможных вариантов событий – Чонгук перепил свой лимит в алкоголе или словил экстренное отключение на фоне сбитого к чертям режима сна. — Я должен сообщить об этом ей, — озвучивает менеджер. Нет. Всё ещё хуже. — Кто это был? — спрашивает менеджер, не распаляясь на постепенность и деликатность. — Парень из соседней квартиры? — Ты, блять, можешь помедленнее, — стонет Чонгук, осматривая отделение неотложной помощи за белыми шторами вокруг них. — Я себя в пространстве не ощущаю, что ты хочешь от меня сейчас услышать? А вот Чонгук хотел бы услышать, где оставили его псов, сколько времени вообще прошло, и каким образом оказался в неотложке. Он отчётливо помнит, как вернулся в квартиру, накормил бестий, выкурил сигарету и никуда не уходил. Но и что было дальше, вспомнить оказывается затруднительно. Очевидно, что-то произошло, потому что Чонгук смутно, но помнит, как выли псы. Менеджер молча тянется во внутренний карман пиджака, достаёт свой телефон и включает переднюю камеру, протягивая затем Чонгуку. На своём отражении Чонгук видит разлитую синеву на левой стороне лица у челюсти. Зря так унижал пацана – удар у него всё же неплох. — Кому ты это позволил? — продолжает засыпать вопросами менеджер. — Никто лучше тебя не знает, чем грозит один такой удар, попади он немного выше. Чонгук поворачивает голову, рассматривая оставленный пацаном след, и делает несколько фото с разных ракурсов. Звук затвора камеры равняется с нервным тиком глаза менеджера. Закончив фотосессию, Чонгук заходит в сообщения и отправляет фото себе: на память о первом ударе от пацана или для подходящего фото в чёрную рамку. Там уж как сложится. — Ничем таким, раз ты всё ещё приседаешь мне на уши, а я это слышу, — отвечает Чонгук, возвращая телефон. — Ничем таким? — в голосе проскальзывает сдержанная злость. — То есть то, что я нашёл тебя на полу в окружении скулящих от страха собак, пока ты выл от боли, разрывающей тебе голову – это ничего? А вот и недостающее звено между ночью и неотложкой. Да, боль после удара не утихала, и все возможные обезболивающие препараты, накопленные годами, не помогли. Последнее, что помнит Чонгук, это как сидел на полу, прижавшись головой к стене, и думал о том, чтобы разбить её и перестать мучиться. Видимо, от боли настолько разрывало, что отключило часть мозга, отвечающую за воспоминания и восприятие. — Так выли не псы? — Не псы, — с усилием поддерживая тихий тон голоса, подтверждает менеджер. — Можешь не благодарить соседку снизу, которая решила позвонить мне: я уже заказал на её имя доставку с щедрой благодарностью за спасение твоей жалкой жизни. Понятно. За дружелюбие к писателю соседям хорошо платят. Чонгук не удивлён. — И во сколько это было? — Половина девятого утра. Пацан уже ушёл на учёбу, это хорошо. Чонгук переводит взгляд на раствор в капельнице, благодаря которому он в данный момент живёт, потому что там должен быть сильнодействующий препарат, и закрывает глаза. Значит, ему сделали сегодня свежий снимок мозга. Врачи должны были вызвать других врачей, чтобы отойти от того, что они там увидели. — За дело получил, — говорит Чонгук, не собираясь раскрывать подробностей, — второго такого раза не будет. Вопрос не в том, как это произошло, заслуживал ли того Чонгук или на ком за это должна быть вина. Вопрос в том, почему реакцией Тэхёна была защита. А это была определённо защита, а не агрессия или его реакция на непредвиденные ситуации. Потому что при каждой их встрече пацан всегда терпелив и сконцентрирован; он бесспорно умеет управлять своими эмоциями. Даже при таких внезапных ситуациях, вроде той, когда Чонгук прижал его к перилам из-за выбежавших псов, парень всё равно реагирует сдержанно, не выдаёт ответную реакцию. Сложно представить, что нужно сделать, чтобы по-настоящему вывести его из себя. Но Чонгук отчётливо помнит, что видел тогда в его глазах. Тэхён был напуган. — С каких пор для тебя позволять кому-то бить себя – в норме вещей? — в недоумении спрашивает менеджер. — Ты вообще себя слышишь? — Если честно – через раз, — выдыхает Чонгук, наслаждаясь последними минутами отсутствия головной боли, — но думаю, скоро всё восстановится. Менеджера это не убедило, поэтому Чонгук отводит внимание от своего состояния просьбой: — Собери все выписки, которые сделали сегодня. Уберу их к остальным в качестве материала для дипломной работы какого-нибудь студента-нейрохирурга. Должно же после меня остаться хоть что-то полезное. Взгляд менеджера меняется с возмущённого на тот, что Чонгук терпеть не может, – снисходительно-жалеющий. В нём понимание, что человек обречён, ему собственная жизнь уже давно не дорога, и нужно просто позволить ему шутить про наследство и перестать полоскать едва функционирующие мозги. Врачи ещё не предоставили обратного отсчёта, отвалите от Чонгука. Дайте ему побыть в собственном воображаемом мире с гиперфиксацией на пацане из соседней квартиры. Когда менеджер поднимается и уходит, Чонгук пробует сесть и не свалиться обратно от остаточного головокружения. Привычно мутит и слегка лихорадит; симптомы повторяются, новых нет, а, значит, всё не так плохо. Пацану о последствиях удара знать необязательно. Всё остальное не имеет значения. Чонгук почти не слушает то, о чём говорит врач, но протягивает руку вперёд менеджера и забирает выписанный рецепт на более сильные препараты от боли. Посидит на них неделю и вернётся к своему обычному состоянию. Как и всегда. Поездка домой затягивается вечерней пробкой, в которой Чонгук прижимает к себе пакет с купленными лекарствами и слушает ненавязчивую тихо включенную музыку. Совет «быть осторожнее» обретает смысл спустя долгие годы, когда менеджер вдруг перестаёт задавать вопрос, из-за кого Чонгук в таком состоянии. Имя пацана не должно прозвучать в отчёте для семьи. Остановку Чонгук замечает только после пропадающей музыки и полной тишины в салоне. Но не в голове. Он не сразу обращает внимание на то, что менеджер уже обошёл автомобиль, открыл для него дверь и стоит, готовый ему помочь. Наверное, стоило его поблагодарить за дальновидность и оставленный номер мобильного соседям. И женщину с первого этажа за сообразительность; даже если Чонгук выл, как пёс, это всё равно показалось странным на уровне мысли о звонке. В конечном счёте, озвучить благодарность за купленные препараты, оплаченный больничный счёт и бесплатную поездку до дома. Но всё, на что хватает Чонгука, так это: — Я не при смерти, заканчивай это дерьмо. Да, прозвучало достаточно правдоподобно. Чонгук встаёт на асфальт ровнее, чем рассчитывал, так же без помощи доходит до подъезда и сворачивает от лестницы к лифту. Он никогда им не пользуется, но менеджер может об этом не знать. А Чонгук, хоть всё ещё и находится под действием залитого в него из капельницы, но головой соображает: по ступеням он сейчас вряд ли поднимется. Звонок о прибытии лифта на второй этаж опускает Чонгуку веки. Он делает вдох и выходит на лестничный пролёт, сталкиваясь с тем, кого не стоило сейчас видеть. Тэхён закрывает дверь, чтобы уйти на пробежку, вынимает ключ и поворачивается к ним. В размягчённых мыслях Чонгука крутятся лишь мольбы: не смотри так. Не смотри слишком долго, не пытайся понять, пройди мимо. Ничего не спрашивай, только не спрашивай ни о чём. Не надо. Не выдавай себя, я этого не стою. Сделай вид, что я пустое место. Ты же это так великолепно исполняешь. Но Тэхён опускает взгляд к месту удара и видит его последствия. Не все – только внешние. В его взгляде по отстранённо-холодному стекает что-то густое и сожалеющее. Жаль, нет времени рассмотреть это получше и насладиться новой эмоцией. Чонгук видит, как грудная клетка парня наполняется воздухом, чтобы спросить, и он успевает выкинуть вперёд небрежное: — Не передумал, пацан? Вот так. Надо продолжать отыгрывать навязчивого соседа-придурка. Кажется, голос звучал убедительным и почти не сорвался на привычном, успевшем прижиться обращении. Чонгук зажимает аптечный пакет подмышкой и убирает слегка дрожащие руки в карманы брюк, делая вид, что ищет ключи. Скрывает всё, что не должно попасть под пристальный взгляд. Излучает привычную неприкрытую заинтересованность, только голод изображать не получается – на него не остаётся сил. — Нет, — зеркалит обыденность Тэхён, — даже не задумывался повторно. Услышь Чонгук всё то же при других обстоятельствах, то подумал бы, что это колет под рёбрами растоптанная пацаном гордость. В действительности же – заканчивается эффект от капельницы. Тэхён убирает ключи, отводит взгляд и проходит мимо Чонгука, уступающего ему дорогу. Всё правильно, прямо сейчас они должны разойтись. Пусть очередная навязчивость позднее всё усложнит, но сейчас Чонгук должен быть осторожнее. Но одно хорошо знакомое движение со стороны менеджера всё разрушает. Чонгук понимает, что тот намерен сделать, когда видит, как он почти делает шаг в сторону. Собирается перегородить парню путь, выяснить правду, передать её докладом. Чонгук всё ещё связан с прошлым. Новая жизнь – всего лишь занавеска, которой он отгородился, чтобы жить в иллюзорной собственной свободе. Вся эта помощь, подачки от семьи, мнимое «мы в твои дела не лезем – развлекайся» – это просто удлинённый поводок. Чонгук всё ещё окольцован. Он всё ещё верный пёс из охраны, списанный со службы из-за полученной травмы. Он всё ещё обладатель информации, за которым в любой момент может прийти оппозиционная сторона, как только поймёт, где искать и кого. Семья не намерена его отпускать, потому что боится последствий, и прячет за псевдонимом в другой жизни, присматривает через таких же верных псов. И Чонгук не должен впутывать в своё прошлое других. Поэтому его глаза темнеют, устремляясь на менеджера, сердце наращивает ритм, а звон в ушах заглушается собственным рычанием: — Не трогай. Не смей останавливать пацана. Не трогай то, что мне не принадлежит, – это не те ниточки, за которые можно будет подёргать. Не приноси это имя в семью. Тэхён останавливается, не успев надеть наушники, оборачивается, чтобы посмотреть на Чонгука, и видит злость. Она тяжёлая и давит на плечи неровной осанкой, собирается в складке между бровей, просачивается в низком тоне голоса. Она не имеет ничего общего с тем, как Чонгук недоумевал «какого хрена?», когда Тэхён забежал в подъезд вперёд него, или с его раздражением «я не слежу за тобой, пацан, не выдумывай». И доли подобной злости Тэхён не заметил, когда ударил его, а после – отказал в предложении. Эта – совершенно другая, настоящая. Менеджер какие-то секунды смотрит в ответ, но всё же делает шаг и проходит мимо студента, оставляя вопрос открытым. Он к нему вернётся в более подходящее время. Чонгук отворачивается, даже не бросив взгляда на парня, и заходит в открытую для него дверь квартиры, где тут же под ноги бросаются псы. Приходится опуститься на колени, немного громко ударив ими в пол, протянуть руки к двум тыкающимся носами мордам и пропустить сквозь пальцы шерсть. — Мне так жаль, я вас напугал, — выдыхает Чонгук, не уворачиваясь от вылизывающих его псов. — Мои маленькие бестии, я оставил вас одних. Мне жаль, я плохой хозяин. Менеджер смотрит на эту картину без эмоций; если в этом мире и есть то, ради чего Чонгук продолжает жить, то это, бесспорно, два огромных пса. До сих пор непонятно, откуда столько чувств и человечности, если в прошлом Чонгук терпеть не мог следить за младшими сотрудниками. Он ненавидел брать ответственность за своих подчинённых и их провалы, никому не помогал и не проявлял ни намёка на снисходительность. Ни к кому не привязывался. А сейчас за двух подобранных с улицы псов перегрызёт любому глотку. Отдаст им последний кусок хлеба, и менеджер не будет удивлён, если потом и собственную руку на десерт. Если Чонгук хоть раз пробовал писать завещание, никого не шокирует абсурдность, когда в нём будут обнаружены единственные наследники – псы. — Ну и помойка, — менеджер проходит вглубь квартиры, оценивая последствия затворнической жизни, и достаёт телефон. — Я вызову клининговую службу. От тебя потребуется только открыть им дверь. — Не помню, чтобы в обязанности менеджера входил контроль моей личной жизни. — В таком случае, закажу ещё витамины для улучшения памяти. Чонгук закатывает глаза, с неохотой принимая собственное поражение, потому что его менеджер – не тот, против кого он на самом деле может идти. Семья знала, кого стоило посылать. — В таком случае, — Чонгук показательно проходит до рабочего стола и падает на кресло, изображая наигранную усталость, — выгуляешь моих псов, раз ты уже здесь? До парка и обратно. Даже не буду просить подраться с ними за первую найденную палку. Жаль погода ясная, а то бестии оставили бы менеджеру смачные последствия прогулки на кремовом костюме. Чонгук натягивает подобие усмешки, наклоняя голову в жесте, похожем на наглость, и пальцем указывает на лежащие неподалёку поводки. Ещё немного и он загнётся от вернувшейся в голову боли. К счастью, менеджер вздыхает, забирает поводки и уводит псов из квартиры. Вряд ли он поверил в разыгранный каприз, но позволил остаться Чонгуку в одиночестве и снять надетую маску. Ему нельзя показывать свои слабости, свою беспомощность. Иллюзорная свобода рассыплется, стоит только доложить, что Чонгук не справляется. А он сейчас ни хрена не справляется. Чонгук в спешке разрывает пакет с купленными препаратами, на сухую глотает таблетки, хватается за край стола, чтобы не упасть, и смотрит на свои руки, не понимая, что именно дребезжит: сами руки или это только в глазах. После нескольких минут он перемещает себя к балкону, садится на пол, облокачивается на дверь и поджигает сигарету. Отпускает. Вечер приятно успокаивает, взгляд цепляется за занавеску на соседнем балконе, дверь которого пацан доверчиво оставляет открытой. Или он делает это, потому что в доме пахнет чем-то вроде краски. Возможно, он банально ремонтирует квартиру, правда, Чонгук ни разу не слышал ничего похожего на работу инструментами. Придётся постараться, чтобы не откинуться раньше, чем он утолит своё любопытство.        Первые сутки запоминаются Чонгуку периодичными раздражителями. Сначала приезжает менеджер, заполняет холодильник нормальной едой, выгуливает и кормит псов. Что-то докладывает о вмешательстве семьи в проблему с плагиатом, которую в скором времени тихо урегулируют, и уходит. Во второй половине дня, когда Чонгук заставляет себя подняться ради стакана воды, приезжает клининговая служба, и последующие два с половиной часа в квартире стоит тошнотворный шум. Спасают наушники, одеяло и псы, сторожащие хозяина. Вечер выпадает из памяти: дышать в квартире становится значительно легче, и Чонгук проваливается в сон. В полпятого утра он заставляет себя выйти с псами на прогулку, рассчитывая продержаться на закинутой дозе препарата, но хватает лишь отойти недалеко от дома и немного постоять, выкурив сигарету. Восстановление протекает куда сложнее и дольше предыдущего раза. Чонгук, смотря в зеркало на желтеющий синяк, пишет менеджеру не приезжать и выключает телефон. Он намерен весь день пролежать в постели в надежде, что проснётся хотя бы с банальным человеческим голодом. Хоть с чем-то, отдалённо напоминающим признаки жизни. Гиперфиксация, к сожалению, тоже ушла на больничный. Мысли о пацане всё ещё мелькают, но слабо, где-то далеко. А, учитывая наступившие выходные, ближайшие два дня Чонгук его и не услышит. Весь план летит к чертям где-то в полдень, когда Чонгук просыпается от стука в дверь. Вначале кажется, что звук раздаётся в собственной голове, но затем он повторяется ещё раз. Чонгуку приходится сделать усилие, чтобы пробраться по незнакомой вылизанной не псами квартире и дойти до двери. Было бы приятно, будь это пацан, заметивший пропажу своего соседа. От этой мысли приятно растекается в области груди, где теплится желание увидеть в глазах Тэхёна то густое сожаление, когда он заметит, в каком состоянии сейчас Чонгук. Хоть что-то, кроме непробиваемой отстранённости и полного равнодушия. Реальность же посылает ему незнакомого мужчину модельной внешности, одетого в брендовые шмотки и стоящего в помещении в грёбанных солнцезащитных очках. Его чёрные волосы уложены не одним часом перед зеркалом, на лице сияет работа визажиста, а над этой сверкающей улыбкой явно потела пара лучших ортодонтов. Мужчина, замечающий пристальное внимание и прищур Чонгука, явно узнающего его, снимает очки и доброжелательно улыбается, признаваясь: — Да, это я. Чонгук складывает руки и оценивающе окидывает того взглядом, качая головой: — Проституток не заказывал. Мужчина перед ним кривится точь-в-точь, как пацан. Чонгук завидует этому умению показывать отвращение настолько открыто и выразительно, отчего его ни с чем не спутаешь и заодно почувствуешь себя дерьмом. — Чёрт, одно лицо… Чонгук даже наклоняется, чтобы кинуть взгляд на дверь соседней квартиры и убедиться: да, она открыта. Значит, этот позёр вышел оттуда. — Простите? — с лёгким непониманием переспрашивает мужчина. — Говорю, на ублюдка-батю того пацана ты не слишком похож. Точно. Чонгук его и правда узнаёт. Харизматичная актриса, марафон фильмов и это самое лицо, исполняющее роль второго плана. Видимо, удачно исполнил, раз следом Чонгук вспоминает рекламу бренда с этим же лицом. Приятным, должен отметить Чонгук. От этого актёра хоть и пахнет славой и деньгами, но псы, стоящие позади, не подают признаков настороженности. В нём узнаётся та же аура самообладания, что и в пацане, наряду с каким-то солнечным дружелюбием. С такими поговоришь и сразу поверишь в бога. Снова мутит. — Я неофициальный опекун, — обозначает свою роль мужчина и протягивает визитку. — Просто хочу оставить вам свои контакты. На всякий случай. Разное же бывает, я волнуюсь. Чонгук смотрит на визитку с псевдонимом Рэйн, удерживается, чтобы не закатить глаза от банальности, и одним движением метает её за спину. Псы срываются с места, несутся за прямоугольной карточкой наперегонки и громко сносят что-то по пути. — Так жили бы вместе, — пожимает плечами Чонгук, — и не пришлось бы раздавать левым людям свой личный номер, рискуя обнаружить его проданным безумным фанаткам. — Уломать принять родительскую помощь двадцатилетнего ребёнка так сложно в наши дни, — до тошноты любяще улыбается Рэйн. — Ребёнка? — Ребёнка. Чонгук, кажется, понимает. Он знает этот родительский тон голоса, намекающей не бросать заигрывающие взгляды и не протягивать свои руки к их детям. Неужели пацан нажаловался? Нет. На него это совсем не похоже. Возможно, ему пришлось рассказать о переезде и соседях, и тогда упоминание об одиноком затворнике могло показаться подозрительным. Неизменно интересно. Чонгук ощущает, как просыпается потерянное на пару дней ебланство, и решает воспользоваться ситуацией, выплёвывая уверенное: — Вообще-то, я собираюсь подать на твоего пацана в суд. Нет, господибоже, нет. Что он несёт вообще? Как это по-ублюдски. Как же это, мать вашу, гениально! Учитывая тот факт, что пацан явно не хочет зависеть от опекуна, являющегося публичной личностью, конечно же он не обратится за помощью и вряд ли вообще расскажет, что на него подали в суд. Он будет упрямо стоять на решении проблемы своими силами и ему ничего не останется, кроме как согласиться на поставленные Чонгуком очевидные условия, чтобы избежать суда. Чонгук будет гореть в элитном аду. Потому что даже если дело реально дойдёт до суда – чего, конечно же, не будет, потому что пацан не дурак и увидит уловку – то связей актёра окажется недостаточно для выигрыша. Да и само заявление больше основано на реальных фактах, чем на блефе. — Это, — Чонгук указывает на своё лицо, — уже задокументировано, — и тянется назад, за брошенными медицинскими заключениями, которые выставляет перед глазами позёра. — Диагноз видишь? Загугли как-нибудь. Проясню вкратце: это могло быть смертельно, если бы меня не откачали. Но я готов мирно урегулировать конфликт. — И каким же способом? — с натянутой улыбкой интересуется мужчина. О, Чонгук знаком с такими улыбками. После них тянутся к поясу, достают пистолет и дырявят головы. — Пусть пацан гуляет с моими псами, пока я на больничном, — Чонгук тут же убирает заключение, не позволяя увидеть больше. — Я ему даже заплачу. Студенту деньги лишними не будут, верно? Сколько грёбаной правды. А мог бы по-человечески сделать то же предложение, не используя свою травму как рычаг давления за случайный удар пацана, за который он почти сразу же извинился. Если это не сработает, то испортит всё. — Позвольте спросить, — мягко подступается Рэйн, излучая уже знакомое спокойствие, — что на самом деле вы хотите от Тэхёна? Теперь это имя звучит бережно. Где-то очень глубоко в размышлениях и деталях Чонгук подмечает, что у пацана есть надёжный взрослый, который поможет ему выбраться из любого дерьма. Может быть, уже помог сбежать от ублюдка-бати. И тем не менее это немного не сходится с тем фактом, что Тэхён продолжает вести себя так, будто существует весомая нерешённая проблема. Помимо его уникального соседа. — Воспользоваться своим положением и заставить его гулять с псами, пока мне не рекомендуется выходить на улицу в течение двух недель, — честно отвечает Чонгук. — Всё равно он бегает по вечерам. Так пусть бегает с псами ещё и получает за это деньги. Определённо Чонгук затеял всё это, чтобы быть ближе к пацану, не иначе. Сталкиваться чаще, разговаривать больше и в итоге – добиться первоначальной цели. И за всем этим фарсом не скрыто желание позволить псам привыкнуть к Тэхёну. Чтобы пацан обрёл защиту в лице двух адовых бестий и не оглядывался, когда возвращался домой. Нет. С чего бы Чонгуку приручать своих псов к какому-то студенту?.. Серьёзно? Нет, Чонгук, это серьёзно? Откуда столько желания защитить? — Кто вы? — спрашивает Рэйн, всё ещё не понимая чужих намерений. — Писатель, — Чонгук оборачивается, забирает из стопки на выброс книгу и пихает её в руки мужчине. — В конце всех убивают – не лучшее моё творение. Можете использовать книгу как подставку для чашки. Всего хорошего. Чонгук разворачивается и закрывает дверь, останавливаясь в единственном сделанном шаге. Издать пособие, как не стоит знакомиться с родителями парня, который тебе нравится, что ли… Сон, конечно, как рукой сняло. Чонгук ощущает возвращающееся предвкушение, покалывающее на кончиках пальцев, включает чайник и собирается посмотреть, что из этого выйдет. Узнать, насколько у пацана тесные отношения с псевдо-опекуном и какое влияние тот может оказать. Чонгук находит на полу помятую слюнявую визитку. Актёров в списке контактов у него ещё не было, и этот лишним не будет. Не потому, что он неофициальный опекун пацана, ради которого он пришёл познакомиться с соседом-мудилой и оставил личный номер телефона для возможности с ним связаться. Исключительно для коллекции. Псы, прибежавшие на звук открытого холодильника, ведут себя как обычно: будто в последний раз их кормили в прошлом году. Им перепадает что-то со стола, пока Чонгук криво режет бутерброд и слушает громко раздавшееся: — У меня инструментов не было, а не рук. Сядь и пей свой чай. В раздражении Тэхёна звучит дохера благодарности и привязанности. Становится даже как-то не по себе от того, что Чонгук впервые услышал что-то настолько личное. И ещё немного завидно. Не только потому, что на месте этого позёра мог бы быть сам Чонгук, к которому можно было бы зайти и поинтересоваться, есть ли у него инструменты – а они есть. Но и потому, что у пацана фактически началась новая жизнь. Хорошая, свободная жизнь. Он сейчас переживает нечто новое, волнительное, но определённо лучшее. То, от чего он сбежал и прячется, скоро останется далеко позади. И после знакомства с неофициальным опекуном, скорее всего, являющегося каким-то дальним родственником или хорошим знакомым одного из родителей пацана, эта уверенность в его будущем только окрепла. За стеной ещё около получаса раздаются звуки ударов молотка и, по всей видимости, позёр приходил, чтобы предупредить об этом. Иначе у пацана не было бы причин отпускать его знакомиться с Чонгуком. Ещё через полчаса, когда Чонгук перебирается на балкон, чтобы погреться на солнце, он слышит открытую дверь подъезда и твёрдое: — Хватит, — просит Тэхён, пытаясь сделать свой голос как можно более раздражённым, — мне уже двадцать один, если ты забыл. Я сам могу себя обеспечивать. — Не ври, — улыбается Рэйн, проводя ладонью пацану по волосам, — тебе только вчера тринадцать исполнилось. Чонгук делает затяжку сигареты и черкает в блокноте пометку: пацана под своё крыло взяли в двенадцать лет. Тогда этот позёр ещё и близко не был актёром вторых и даже третьесортных планов. Вероятно, опекунства не оформлялось, потому что фамилии у них разные. И ту же версию подтверждает переезд от ублюдка-бати, от которого и после совершеннолетия не удавалось сбежать долгое время. Учитывая взгляд, которым Рэйн смотрит на Тэхёна, между ними за это десятилетие выстроились и правда родительские отношения. Он мог забирать пацана к себе, жить с ним, периодически возвращая – в ад – к биологическим родителям. Явно давал ему карманные, баловал и пытался дарить родительскую любовь, которой пацан был лишён всё своё детство. Отсюда отстранённость к людям, холод в эмоциях и заметно раннее взросление. Чонгук втягивает дым, выстраивая возможные сценарии прошлого, и опускает взгляд к улице, когда позёр прощается через опущенное окно иномарки и уезжает. Странно, почему, имея такую поддержку в лице актёра, Тэхён не выбрал место жительства в более благополучном районе? С нормальной квартирой, а не этот метр на метр, с ремонтом, с хорошей системой безопасности, поближе к университету. Если он так старается быть независимым, то мог бы предложить съехаться друзьям. Кажется, тот сопляк с ним в достаточно хороших отношениях, да и девчонка могла бы стать третьей соседкой, если давно знакома с этими двумя. Все эти мысли замирают и рассыпаются в тот момент, когда Тэхён остаётся в одиночестве, снимает с себя надетую роль взрослого и самостоятельного ребёнка и поворачивается, смотря прямо на Чонгука. Если бы Чонгук стоял, у него подкосились бы колени. Потому что от ребёнка в Тэхёне только его привязанность к позёру, бесконечное доверие и настоящая радость от его приезда. В остальном – он полностью самодостаточная, сформированная личность. Чонгук себя в двадцать один помнит, и в нём не было и половины того, что есть в Тэхёне, задирающем голову, чтобы уверенно сказать: — Подавай на меня в суд. Грёбаный грех. Нельзя быть таким, пацан. Это противозаконно, мать твою, быть настолько сильной личностью. Так упрямо смотреть на голодного зверя перед собой и дразнить его куском мяса. Быть готовым идти против всего мира, но отстаивать своё, свою позицию, свою честь, не имея за душой ничего, кроме собственной силы. Что же тебе пришлось пережить, чтобы стать таким? Пацан заходит в дом, а Чонгук конкретно виснет, не понимая, что пошло не по плану. Кажется, он ошибся только с тем, против кого затеял эту игру. Наверное, продолжать это было бы настоящим безумием. А давить на пацана через единственного дорогого ему человека – низко и совсем уж очевидно. Поэтому Чонгук даёт отдохнуть от себя ровно день и к вечеру воскресенья посылает позёру сообщение с прикреплённым файлом заполненного полицейским уголовного протокола. Не совсем настоящим, конечно же. Чонгук же не мудак. Бывает иногда. Он знакомого из полицейского участка попросил, аргументируя желанием помочь другу сделать сюрприз для его сына. Полицейский, услышав это, помолчал секунд пять и принёс свои соболезнования: не повезло кому-то с родителем-приколистом. Чонгук молча посочувствовал за компанию: не повезло пацану с соседом. Сработало моментально. После отмеченного прочитанным сообщения проходит ровно десять минут, и Чонгук слышит стремительно нарастающий шаг за стенкой, заканчивающийся выходом парня на балкон, где его уже ожидают. В эмоциях ничего похожего на тот выпад, который Тэхён сделал в первую встречу, скинув с балкона пакет с разбитой вещью. Нет жгучей ярости, нет уже знакомой злости. Скорее Тэхён испытывает усталость и раздражение от чужого бесячего шантажа, затронувшего того, кого не следовало. Потому что первое, что звучит от него, это: — Оставь его в покое. Какая тонкая грань между предупреждением и угрозой. — Всё, что происходит между нами, касается только меня и тебя. Тэхён просит даже не за себя. Чонгука от этого взгляда, защищающего кого-то другого, должно уколоть совестью, если не съесть заживо. В конце концов, он же здесь взрослый человек и должен понимать, когда нужно остановиться. Но чувство удовлетворения оказывается сильнее чего-то полумёртвого внутри и выдавливает искреннюю улыбку. Он, может быть, и взрослый, но тягу к херовым поступкам преодолеть ещё ни разу не смог. — Всё дело в моём отказе? — спрашивает Тэхён, сверкая секундным оскалом. — Так хочется вписать меня в свою книгу? — Кажется, я говорил о прогулке с псами на две недели, — поправляет Чонгук. — Вот только мне не надо лгать. Красивый. Стоит уже переодетый на свою пробежку, которую грубо прервали звонком и обеспокоенным «слушай, он, кажется, серьёзно собирается подать в суд, мне разобраться?». И это лишило последней капли терпения. «Мне разобраться?» – предлагал Рэйн, забрав Тэхёна после школы побитым одноклассниками. «Мне разобраться?» – спрашивал Рэйн, найдя такие же гематомы, когда забирал Тэхёна из его дома. После такой фразы жизнь Тэхёна менялась, и он до сих пор не знает, как расплатиться за это. И не может позволить, чтобы единственный дорогой ему человек оказался втянут в судебный процесс, который обязательно станет известным, благодаря участию актёра. Всё, чего Тэхён добивался годами, чем Рэйн пожертвовал, будет разрушено из-за одного чужого каприза. Одного его отказа. Тэхён свою гордость готов положить к чужим ногам, лишь бы удержать человека, заменившего ему родителей, подальше от собственных проблем. — Две недели? — со свойственным себе ровным безэмоциональным тоном уточняет Тэхён. — Утром и вечером? — Утром до парка, вечером бери с собой бегать, — подтверждает Чонгук, собираясь чуть позже обязательно извиниться за всё это. — Открываешь дверь, берёшь поводки, гуляешь, приводишь обратно, закрываешь дверь. Со мной можешь даже не разговаривать. Оставь только свой номер карты. Сколько хочешь? Пацан, по всей видимости, вообще не верит. Правильно, вообще-то, делает, потому что Чонгук не отказывается от своего желания уломать его на пару длительных разговоров. Просто через связывающую их работу сделать это будет гораздо легче. Тэхён, кажется, решает проверить, насколько предложение серьёзное, раз заявляет: — Прожиточный минимум. — Хорошо, — соглашается Чонгук. — В день. — Без проблем. Если пацан думает, что Чонгук курит дешёвые сигареты, потому что они – дешёвые, то сильно заблуждается. Ему просто нравится эта дрянь. А счёт в банке располагает тратить его на сомнительные планы по достижению своей цели. — Ты серьёзно? — звучит предупреждением. Потому что Тэхён не собирается сбрасывать цену и готов без зазрения совести поиметь с этого договора свою выгоду. Пусть он проиграл и подписывается на странные условия, но больше Тэхён не допустит ничего подобного. Это – единственный раз, когда он уступает. — Приведёшь с прогулки псов – я отдам тебе твой трудовой договор, — кивает в согласии Чонгук. — Поторопись: я не выгуливал их сегодня, голова так сильно болит. О, это выражение лица у пацана могло бы стать исцелением, если бы не круговое движение головы и отведённый взгляд, наполненный вселенским терпением. И второй раз ведь не ударишь сильно и заслуженно, потому что длительность работы увеличится с двух недель до четырёх. Да и больных на голову не бьют, Чонгук теперь неприкасаемый. Пацан попал. Чонгук возвращается в квартиру с улыбкой, от которой псы настороженно переглядываются между собой: хозяин втихаря урвал какой-то лакомый кусок. Он забирает поводки и хлопает по бедру, зовя псов за собой, а когда открывает дверь, то сталкивается с приятной картиной стоящего напротив парня. У него будет всего две недели, чтобы заполучить пацана себе. Чонгук протягивает поводки и впитывает, с какой обыденностью их забирает Тэхён. Ни попытки выразить своё нежелание, ни показательного упрямства, ни перелома собственной гордости. Он выглядит так, будто тот, кто по-настоящему проиграл, это Чонгук. Всё ещё восхитительный. Псы пока ещё не понимают своего счастья: теперь у них будет активный сопроводитель, который сможет утолить их страсть к догонялкам. Чонгук тянет к ним руку с двумя маленькими хлебными квадратиками, которые тут же оказываются слизанными, и убеждается, что те настроены на прогулку. Хруст заполняет лестничную площадку, и только после Чонгук поднимает взгляд и слышит: — Ты кормишь собак хлебом? — А ты чем думал, мясом что ли? Тэхён выглядит так, будто готов развернуться, уйти и прийти уже прямиком в суд. Ладно, так, поменьше язвы. — Они просто любят всё, что хрустит, — поясняет Чонгук и опирается на дверной косяк, пытаясь вспомнить самое необходимое. — Вообще они не проблемные, так что достаточно знать всего одну команду – «к ноге». Оба пса тут же разворачиваются, возвращаются к порогу и садятся возле Чонгука, не обратившего на это внимания и продолжающего: — Они никуда не убегают, если их спустить. Так что, когда бегаете, можешь не держать их на поводках. Они обожают детей и дадут себя погладить – в таком случае смотри, чтобы мамочки с ума не сошли, когда это зрелище увидят. На людей они не бросаются, как я, так что проблем быть не должно… Со стороны пацана совершенно неожиданно звучит что-то похожее на фырк. Чонгук резко прерывается, не в силах описать этот звук или повторить его – это прозвучавшая согласием мысль Тэхёна на то, что псы не бросаются на других, в отличие от хозяина. Искренняя реакция. Положительная реакция. Что-то близкое к усмешке, но более снисходительное, всё ещё дистанцированное. Вряд ли Тэхён планировал открыть настолько драгоценную черту, но теперь точно её не повторит. Приходится напрячься, чтобы вспомнить, на чём Чонгук остановился, потому что этот фырк разом выбил все мысли, поселившись глубоко внутри. — Хотя проблема может быть, — пытается продолжить Чонгук, случайно выдавая свою скрытую цель этих прогулок. — Они чувствительны к эмоциям людей, так что могут зарычать на любого потенциально опасного человека. Тэхён устремляет взгляд на собак, делая вид, будто его это никаким образом не касается. Будто это не он испуганным возвращался домой тем вечером, прилично где-то задержавшись. Будто, блять, не он натягивает капюшон по глаза и маску, чтобы скрыть своё лицо, и просит однокурсников держать адрес квартиры в секрете. Чонгук прикрывает глаза и делает медленный выдох, возвращая себе собранность и напоминая, что у пацана есть тот, кто его защитит. Тот, кому он доверяет. Тот, кто клыкастой улыбкой говорит соседям держаться подальше от его ребёнка. Теперь у него будут два пса-локатора на мудаков. Всё идёт по плану ровно до той секунды, пока Тэхён не задаёт единственный вопрос: — Как их зовут? — Что? Чонгук сначала не понимает, а потом опускает взгляд на усмехающиеся морды, бросающие издевательское: «давай, скажи это». — Ну… псы. Тэхён поднимает вопросительный взгляд в явном ожидании продолжения шутки. Так неловко Чонгук себя никогда ещё не чувствовал. — Этот – пёс первый, — кивает на того, что слева, — а тот – пёс второй. Или наоборот. Есть разница? Они идут комплектом, зачем звать их отдельно, когда можно позвать «псы» и они оба отзовутся? До этой секунды Чонгук ни разу не задумывался над такой простой деталью, как клички для животных. Тем более – отдельную для каждого, когда он бестий по-отдельности вообще не воспринимает. Их всегда было двое, и всех это устраивало. Но, кажется, в обычном мире животным принято давать клички и каждому – свою, потому что Чонгук слышит этот громкий диалог взглядов между пацаном и псами. «Он это серьёзно?» «Серьёзно, прикинь? Мы псы уже как восемь лет». «Соболезную». «Мы тебе тоже, пацан. Потому ‘пацан’ – это тоже на всю жизнь». Стоп. На всю жизнь? — Уходим отсюда, — тихо зовёт Тэхён псов, услышав достаточно. Чонгук ещё какое-то время стоит, смотрит, как псы снизу бросают на него последние взгляды с радостным «хозяин, догоняй», и слышит, как через несколько секунд закрывается дверь подъезда. Абсолютная тишина. На самом деле он не думал, что бестии так просто уйдут с кем-то чужим, не став рваться обратно к нему. Может, и не совсем чужим, но всё равно Чонгук чувствует… обиду? Зависть? Тэхён вот так просто пошёл гулять с псами, но долгое время игнорировал и не соглашался на встречу с Чонгуком. Хочется выть. Приходится вернуться к рабочему столу и взяться за составление трудового договора, который Чонгук пишет от руки. В процессе он подмечает тот факт, что пацан уже дважды обратился напрямую к псам. Плохие люди с собаками не разговаривают. Хосок вот обожает разваливаться на постели с псами и обсуждать Чонгука до тех пор, пока он не выгонит из спальни всех троих. Он покупает им резиновые игрушки, которые раздираются за двое суток, и шутит про такую же купленную для Чонгука. В особенности Хосок любит стащить ножку жаренной курицы, которую они заказывают к пиву, и опустить её под стол, будто делает это незаметно. Псы, хрустящие под столом, тоже считают, что делают это тихо, не выдавая своего кормильца. Менеджер с ними не разговаривает, но может обменяться громкими взглядами, а те в свою очередь издать скулящий выдох, – так они осуждают Чонгука за легкомыслие к собственной жизни. На Чонгука эти два щенка в первую встречу рычали. Поэтому да, с собаками разговаривают только хорошие люди. Чонгук завершает договор расплывчатым пунктом о дополнительных обязанностях по желанию с доплатой и оставляет свою авторскую подпись. Привлечь его, как писателя, будет проще, чем как спрятанную от общества личность. Остальное время Чонгук проводит на балконе в ожидании возвращения псов и пацана, ощущая непривычную прохладу в квартире. Одиночество. Почти такое же, как в первые дни после выписки из больницы. Среди сотен людей, целого города, постоянно приезжающих знакомых лиц, он слышал только звон в голове и постоянно касался выбритых волос у макушки. Хотел найти нитку и вырвать то, что ему вставили внутрь. Как вообще он смог пережить тот кошмар? Точно… зима, подворотня, рюкзак и рычащие щенки. Тэхён. Он возвращается немного раньше обычного с довольными псами, рвущимися к подъезду. Чонгук улыбается: скучали всё же, бестии. Он поднимается, забирая по пути подобие трудового договора, и идёт встречать вернувшихся с прогулки. Главное, чтобы это не стало привычкой. Потому что Чонгук от привычек избавляться не умеет. И не хочет. Пацан, плетущийся по лестнице, всегда выглядит таким загнанным после пробежки? Дышит через рот, всё ещё не восстановив ровный ритм дыхания, глаза опущены под ноги, поводки выпущены из рук ещё на подходке к дому. Куртка расстёгнута, белая футболка прилипла к груди, волосы растрепались, а наушники так и не были вытащены из кармана. Чонгук усмехается: он не обещал, что выгуливать псов будет просто. Бестии же резво преодолевают последние ступени, кричат «хозяин, не поверишь, где мы были!» и ломятся в открытую дверь, встречая неожиданное сопротивление. — Куда пошли, — Чонгук преграждает путь ногой, не пуская тех дальше двери ванной, — идите морды свои хитрые мыть, бестии. Тэхён наблюдает, как Чонгук заталкивает псов в ванную, закрывая их там, и обращает внимание на разговор с собаками. Эти слова прозвучали такой обыденностью для них. И Тэхён, если честно, слышал, как ругался Чонгук после прогулки под дождём в тот день, поэтому не оказывается удивлён сильнее того, как когда находит в протянутом договоре подозрительный пункт. Несмотря на это, он всё равно забирает ручку, расписывается на одной копии и оставляет номер своей карты. А после забирает лист и уходит, значительно устав от погони за сбежавшими псами, которых он доверчиво спустил с поводка. Через десять минут Тэхён смотрит на оповещение о переведённой сумме и блокирует экран. В эту ночь Чонгук планомерно заканчивает писать то, что должен был отправить уже давно, и собирает раскиданные заметки о парне. Взгляд бегает по строчкам, какие-то оказываются зачёркнуты, где-то добавляются новые детали. Чонгук берёт первый блокнот, попавшийся под руку, и накидывает примерные строки будущей книги. Если бы только пацан знал, как красиво его имя смотрится среди описания истории, в которой он обязательно доживёт до самого конца. С расцветающим на востоке небом Чонгук выключает свет, открывает замок двери, вешает на неё поводки и забирается в постель, не став дожидаться прихода пацана. Утро прижимает его ноющей болью к подушке, и он не слышит, что происходит до самого вечера, когда пацан возвращает псов уже после пробежки. Тэхён зовёт их тихим, таким характерным для него, свистом, поэтому его совсем неслышно. Возвращает без предупреждения и тихо закрывает за собой дверь – Чонгук слышит это через болезненный сон. Он поднимается выпить таблетку и покормить псов, извиняется, что пропустил их завтрак. Следующим утром Тэхён находит рядом с поводками записку покормить после утренней прогулки псов едой, стоящей уже в мисках в холодильнике. Поэтому, вернувшись, он стоит какое-то время на пороге. Не решается заходить в квартиру, смотрит на убегающих на кухню собак и делает шаг за ними. Он явно об этом пожалеет. Тэхён обещал себе не переступать порог этой квартиры. Не узнавать другую сторону чужой жизни, не становиться её участником. Он выстраивает дистанцию с людьми не от нежелания с ними сближаться. Тэхён уже давно понял: любой его шаг будет иметь последствия. И вот он уже проходит через заваленный бумагой стол с навесными полками, забитыми книгами. Смотрит на разряженный ноутбук, невымытые после кофе чашки, скомканные и объеденные – интересно, кем – клочки бумаги на полу. Проходит на кухню, находя очередные кружки, брошенные в раковине, упаковки таблеток и расписание сдачи глав на холодильнике. У кого-то жутко горят сроки. Тэхён прислушивается к тишине и открывает заполненный холодильник с двумя мисками – да ладно, не с хлебом – с мясом. Ставит их на пол, и псы тут же подбегают, благодарно виляя хвостами. Поворачивается к открытому балкону и смотрит на улицу. Секунда. Тэхён делает шаг назад, держа взгляд перед собой, разворачивается и стремительно уходит из квартиры, заставляя себя не смотреть по сторонам. Ещё пара шагов, и он придерживает закрытую дверь, оказываясь с той стороны квартиры, на которой должен оставаться. Одиннадцать дней, и всё закончится. Вечером этого же дня, когда Тэхён забирает псов, он видит включённый свет у письменного стола. Чонгук ему попадается уже после, когда Тэхён планировал запустить псов, а встречается с протянутой прохладной бутылкой воды и предложением: — Зайти не хочешь? Вероятно, на ужин, но Тэхён не вдаётся в подробности и отвечает: — Я не делал уколов от бешенства. Чонгук смеётся, Тэхён слышит прозвучавшее в его мыслях «а ты хорош» и кривится. Игнорирует запечатанную бутылку воды, разворачивается и уходит, всё так же получая через несколько минут перевод обещанной суммы. Тэхён не понимает, почему всё оказывается настолько просто. Чонгук этим замешательством наслаждается и впервые за несколько дней находит в себе силы приготовить полноценный ужин. Компанию ему охотно составляют псы, только не делятся секретом, по какому маршруту пацан любит бегать. Ничего о нём, предатели, не рассказывают. Раздавшаяся вибрация входящего вызова не оказывается такой уж и неожиданной, когда Чонгук видит номер своего менеджера. Он бы мог его проигнорировать, если бы не последние события, из-за которых менеджер может приехать сюда, поэтому неохотно отвечает и слышит: — Ты на что деньги спускаешь? Стоит пересмотреть их контракт и вычеркнуть пару пунктов, в которых присутствует слово «контроль». — На азартную игру. В принципе, недалеко от правды. Пацан не уступает любой азартной игре: на него подсядешь и не слезешь, пока не победишь или не потратишь все средства. — Через два дня заеду, — предупреждает менеджер, — у тебя встреча с врачом и корректировка дозировки. Всё такие же головные боли? — Мне лучше. Нисколько. — Ты отвлекаешь, — пытается закончить разговор Чонгук, — я работаю. — Пять минут назад ты играл в азартные игры. — Это часть работы, отвали. Девять вечера, тебе заняться нечем? Отдыхай. Чонгук сбрасывает вызов и понимает, что звучал неубедительно. К чёрту. Пока он не видит цифры другого номера на экране телефона, много думать о происходящем не имеет никакого смысла. Поэтому Чонгук проводит ночь за работой, используя своё неплохое самочувствие, и к трём часам принимает ванну. Псы, недолюбливающие высокую влажность и жару, сказали, что подождут на полу кухни. Режим, стабильно державшийся на протяжении двух лет, оказывается сбитым нахрен. Псы гуляют не в своё время, и Чонгук не вырубается под пять утра, а открывает пацану дверь в половине седьмого, заставая того врасплох вопросом: — Ты уже ненавидишь меня или я могу ещё немного поманипулировать тобой? Тэхён, который подкрадывался к чужой двери, слегка затормаживает, пытаясь понять, в чём дело. Он уже не выглядит сонным, приспособившись за несколько дней к новому режиму и выкрадывая перед учёбой время на прогулку. Но встреча с самого утра со своим соседом у него явно не входила в планы, а потому на его лице уже рисуется отрешённость и желание быстрее закончить разговор. — Брось, — отвечает Тэхён, забирая повешенные на ручку двери поводки, — я ненавижу тех, кто хотя бы стоит этого. — И много их? Тэхён тут же замолкает, понимая, что Чонгук пытается влезть к нему в жизнь, мысли или душу. Моментально закрывается, увеличивает расстояние, всем своим видом показывает – он не поведётся. Чонгук считывает предсказуемую реакцию, запоминает провал и, не собираясь настаивать, подзывает свистом псов. Сколько там осталось? Десять дней на то, чтобы создать между ними непринуждённую атмосферу и доказать, что пара бесед с ним ничего не стоят так же, как эти прогулки. — Сегодня возьмёшь ещё одного пса, — внезапно говорит Чонгук, хватая ключи и сигареты, и выходит из квартиры следом за псами. — Он тоже знает команду «к ноге»? Псы рефлекторно устраиваются между ними и послушно садятся в ожидании. Чонгук ловит очередную накрывающую волну блаженства и выискивает во взгляде пацана проблески чего-то оттаявшего, ответного. В тёмных омутах по-прежнему всё закрыто наглухо. И Чонгук слегка склоняется – хотя это не так обязательно, потому что пацан почти одного роста с ним – заставляет себя не задыхаться от того, что Тэхён в ответ нисколько не прогибается. Не двигается, остаётся на месте, совершенно не боится. Смотрит сверху вниз. Чонгук топит этим моментом свою жажду и приглушённо мурлычет: — Прикажи и узнаешь. Быть псом для Тэхёна звучит не так уж и плохо. Возможно, он бы лёг к его ногам, будь они немного в других отношениях. А пока что остаётся наблюдать, как Тэхён без интереса разворачивается и начинает спускаться с псами по лестнице, игнорируя присутствие мужчины за собой. К собственному удивлению, когда они выходят на улицу, Чонгук не пытается сравняться с пацаном, остаётся позади и не делает попыток завести разговор. Как-то становится не до этого. Если ещё несколько минут назад ему казалось, что он осилит прогулку до парка, то, достигнув магазина, начинает в этом сомневаться. Чонгук достаёт сигарету, зажимает её губами и не понимает, продолжает он притворяться или ему взаправду всё ещё так погано. А ведь ему завтра собираются уменьшить дозировку препарата. Он такими темпами и за две недели не восстановится. Приходится замедлить шаг, остановиться и сделать несколько глубоких вдохов прежде, чем позвать: — Пацан. Тэхён останавливается, плавно оборачивается и… о да, у него появляется какое-то напряжение у бровей. Он замечает, видит Чонгука насквозь. Считывает едва заметные изменения, хотя всё ещё не находит их причины. — Дальше без меня, — предупреждает Чонгук, делая вид, будто этим выходом всего лишь проверял его. — Нормально справляешься. Чонгук разворачивается, махнув ладонью, и уходит, не делая ни одной попытки обернуться. Тэхён продолжает стоять и смотреть ему вслед. Вспоминает, как увидел файл с медицинскими выписками, лежащий на столе перед зеркалом в коридоре, и почему-то замер. Взгляд сам соскользнул по строкам через прозрачную плёнку. Там много незнакомых сложных терминов, из которых он выцепил смысл про обширное поражение и операцию десятилетней давности в левой области черепа. Эти важные документы лежат на видном месте среди ключей от автомобиля, сигарет, мелочи налички, но оставлены они не для пацана. Для медицинского персонала, который пребудет к тому, кто не сможет им ничего рассказать. Это воспоминание заставляет Тэхёна посмотреть на попытку выйти на прогулку с ними иначе: Чонгук не лгал, когда говорил о головной боли и невозможности гулять с псами. Скрыл тот факт, что последствия после удара оказались куда серьёзнее, чем его показательно-наигранная слабость. Не собирался обвинять Тэхёна за случайность, а весь фарс с судом наверняка затевался ради прежней цели сблизиться и вписать его в свою книгу. Меньшим говнюком это Чонгука, конечно, не делает, но Тэхён готов пересмотреть некоторые свои взгляды на его счёт. И начнёт он, пожалуй, с доплаты за третьего пса.