Стена, за которой

       — Останови здесь. Менеджер оборачивается к Чонгуку, смотрящему на вывески реклам, встречающиеся по дороге, и обеспокоенно включает поворотник, немедленно исполняя просьбу. Чонгук сам удивлён: прозвучало слишком спокойно. Без привычно льющегося из него дерьма, состоящего из матов, сарказма и язвенных фразочек. Как-то особенно пусто, ровно, совершенно ему несвойственно. Но очень похоже на него. Такую манеру разговора использует Тэхён, не вкладывая в голос эмоциональность и громкость. Ему нет необходимости повышать тон, чтобы его услышали, не нужно придавать чувственную окраску, чтобы его слушали. Если в первые встречи Чонгук находил в его голосе холод, отрешённость и равнодушие, то в последние дни он рассмотрел в нём баланс, вкрадчивость и самодостаточность. Тэхён не пытается нравиться людям, а потому использует тот тон голоса, который комфортен ему. Он не подстраивается под эмоции собеседника, тем более не пытается превзойти его и до самого окончания разговора держит одну тональность. Иногда в его голос проникают чувства. Тогда можно услышать привязанность, благодарность, заботу, эмпатию. В такие моменты в словах можно уловить мягкость сходящих на понижение нот, незримую улыбку, расслабленность и паузы. Паузы – это что-то новое, ещё не до конца раскрытое. Чонгук случайно услышал их, когда Тэхён разговаривал по телефону, возвращая псов с прогулки. И они звучали тишиной, в которой слова были не нужны. Той самой комфортной тишиной между людьми, которых она не смущает, не тревожит и становится цельной. И это был позёр. Для всего этого, конечно, нужно быть в списке близких людей, куда Чонгук не попадёт и под конец года, учитывая их оригинальное знакомство. В салоне автомобиля, припаркованного к краю дороги, звучат щелчки включённой аварийной сигнализации и совершенно другая тишина, ожидающая заполнения словами. — Я начал писать новую книгу, — после продолжительного молчания говорит Чонгук. — Мне нужно время. Много времени – положи меня в больницу с пневмонией или отправь в отпуск. Придумай что-нибудь, чтобы остановить работу над текущей книгой. — Она правда стоит этих убытков? Убытки будут внушительные. — Она стоит всех книг, которые я когда-либо писал, — уверенно говорит Чонгук, оборачиваясь к менеджеру, — и ни одна последующая не будет стоить её. Должно быть, то, что чувствует Чонгук, называют делом всей жизни. Если человека, открывшего тебе новые чувства и наполнившего твою душу смыслом, называют первой любовью, то первая любовь Чонгука носит монохром с красными кроссовками, живёт за стенкой, выгуливает его псов и мило собирает морщинки на переносице, когда говоришь ему комплименты. И имя у первой любви – цветущая удача. Тэхён. — Мы не сможем отложить все составленные планы, — предупреждает менеджер, а в словах проскальзывает заверение сделать всё, что в его силах. — Есть люди, которым нельзя отказать. — Хорошо, — слишком просто соглашается Чонгук, — для исключений я найду время. Он щёлкает ремнём безопасности, забирает договор, заключённый этим утром с издательством, и выходит из автомобиля, вбирая в лёгкие утренний чуть прохладный воздух. И прежде, чем пойти к тротуару, бросает: — Тебе тоже не помешало бы взять отпуск: работа на меня тебе не к лицу. Прощальные слова усмиряют настороженность – Чонгук возвращается в своё обыденное состояние. Немного нарушенное студентом из соседней квартиры, безостановочно возникающими сценами в голове, которые не успеваешь записывать и создавать хоть какую-то последовательность, но всё же обыденность. «Новых поражений нет», – сказал несколько дней назад врач, указывая на экран со снимками головы Чонгука. «Целостность черепа не нарушена, протез не повреждён, давление стабилизировано. Возникшая боль стала последствием всего лишь физического воздействия от удара. В этот раз всё обошлось». Чонгук тогда смотрел в окно на офисное здание, где мельтешат работники в одинаковых костюмах, и впервые испытал что-то кроме принятия и смирения. Какое-то облегчение. Потому что в жизни появились планы. Раньше они имели ограничение в небольшой промежуток: на день, на неделю, на месяц. Сейчас же Чонгук заглядывает в зиму, рисуя в воображении образ закутанного в шарф пацана с льдинками, облепившими его длинные ресницы, с румянцем, обнявшим бледные щёки. Думает о весеннем солнце, купающемся в иссиня-чёрных волосах, которые пацан вчера снова покрасил. Где-то среди этих мыслей закрался очередной план вернуть тело в форму, потому что на вопрос, как далеко пацан бегает по вечерам, тот ответил «присоединяйся и узнаешь». Знал, паршивец, что у Чонгука прокуренная дыхалка и выносливость давно ограничена выходами в парк. Знал и взял на слабо. А Чонгук взял и повёлся. Поэтому, возвращаясь домой, он просматривает ближайшие спортивные залы, ужасаясь от мысли, что вслед за спортом подтянется потребность поменять рацион и режим сна. Возможно, понадобиться пойти и на другие жертвы, избавиться от въевшихся в рутину привычек, но цель стоит всех этих изменений, пускай даже на какое-то определённое время. Пацан того стоит. Поднявшись на второй этаж, Чонгук достаёт ключи, останавливается перед дверью квартиры и смотрит на небольшую коробку, лежащую на лестничном пролёте. Совершенно пустая: никаких наклеек, надписей и цифр. Оставлена ещё так убого – прямо посередине между двумя квартирами. Хрен поймёшь, для кого. Чонгук решает проигнорировать и не трогать. Он ничего не заказывал, и поклонники никогда не узнают его адрес. Хейтеры тем более; если они увидят Чонгука вживую, то лишь посочувствуют и сотрут из соцсетей свои пожелания смерти. Жизнь и без них Чонгука близко к смерти подводит. Другое дело, если посылка адресована пацану. Тот явно не оценит, если её вначале потрогает сосед-придурок или хуже того – вскроет. Всё равно парень скоро должен прийти с учёбы и заметить её. Но, выходя позднее, чтобы выкинуть скопившийся мусор, Чонгук видит эту коробку нетронутой. Хотя, очевидно, пацан уже вернулся с учёбы. Плевать. Особо любопытные разберутся с ней. Настоящая проблема в том, что две недели подходят к концу, а Чонгук не приблизился к желаемому расположению парня ни на шаг. Они выходили вместе ещё какие-то пару раз с утра, обменивались колкостями или незначительными диалогами, но полноценно разговорить Тэхёна так и не удалось. Тот выполнял свою работу и уходил, оставляя Чонгука с едким чувством провала. Сам Чонгук такие выходы провалом не считает, потому что информацию ему дают не ответы, а наблюдения. Например, Тэхён действительно любит собак и, несмотря на свою озабоченность чистотой, никогда не отходит, когда псы подходят слишком близко и нередко задевают лапами джинсы. Сам тянет руки, гладит их, доверчиво приседая, позволяет облизывать запястья. Картина завораживающая и просится татуировкой на сердце. Или тот подмеченный факт, что, говоря о Рэйне, Тэхён инстинктивно начинает защищаться. Чонгук тогда лишь спросил, как они познакомились, а пацан ощетинился, отвёл взгляд, чтобы спрятать в нём самое драгоценное, и отрезал: «как все люди – через слова». В озвученном ответе отчётливо проскользнул намёк на оригинальный способ от Чонгука, как запороть знакомство. В любом случае – они разговаривают. Складываются минимальные диалоги, даже если они резко обрываются на молчании Тэхёна, а повседневные темы незаметно перетекают в личные. Безапелляционное «нет» превращается в «нет, но…». Пацан не говорит, на кого учится, но иногда по его состоянию видно, что он устаёт. Говорит, практика забирает много времени, а Чонгук слышит, что проводимые ночи в бессоннице уходят на эту самую практику. Тэхён, вроде как, не жалеет о выбранной специальности, но называет её ненадёжной, уходящей наряду с развитием технологий. Сопляк и девчонка учатся, вроде бы с ним, но заняты они разными вещами. С одной стороны, дистанция между ними заметно сокращается, становится почти призрачной на фоне прогулок и случайных столкновений. С другой – весь вид Тэхёна при их разговорах, при сталкивающихся взглядах, при едва заметных ужимках твердит всегда одно. Ты меня не получишь. Чонгук на это лишь улыбается: он уже нашёл брешь в чужой отстранённости. Закончив записывать очередную сцену, которая должна занять место чуть ли не в самом конце книги, Чонгук ловит себя на мысли, что в этот раз он хочет всё сделать правильно. Добиться расположения Тэхёна постепенно и честно, через его доверие. Чтобы парень не сдался, а открылся ему. А чтобы заполучить откровенность, нужно быть готовым дать ту же откровенность в ответ. Поэтому Чонгук выходит на улицу ко времени, когда Тэхён должен вернуться с вечерней пробежки с псами, поджигает сигарету, делает затяжку и опирается бёдрами на низкое ограждение у подъезда. Улица – нейтральная территория. На улице пацан слишком отвлечён окружением, которое ему необходимо контролировать, и Чонгук становится не приоритетным объектом. Разница особо стала заметна по тому, как Тэхён обрывает разговоры: в стенах – почти мгновенно, во время прогулки – запоздало. И вот Чонгук уже гладит отпущенных псов, вьющихся у ног, поднимает взгляд к пацану и протягивает ему бутылку воды. Тэхён её доверчиво забирает. Забирает с присущей после пробежки усталостью, с щелчком открывает и, не прислоняясь губами к горлышку, вливает в себя прохладную воду. Его кадык движется по мере больших глотков, и по нему стекают капли пота, пропадающие за футболкой. Бегать в капюшоне неудобно и жарко, а пацан упрямо продолжает скрываться. Когда Тэхён взял бутылку в первый раз, это было похоже на «ты же от меня не отстанешь, верно?». Небрежный жест, никакого смирения. А потом прозвучало признание: «какой смысл отказываться от того, что дают?». Тэхён принял решение бессовестно пользоваться своим соседом, пока это не переходит границы допустимого. Дохера платишь за прогулки, ещё и высылаешь надбавки? Хорошо, вот номер моей карты. Собираешься звать меня на ужин? Вот список того, что я ем. Хочешь меня? Ну попробуй дать мне то, от чего я не смогу отказаться. Если вначале это было похоже на высокомерие или подобие избалованности, то через секунду всех пронёсшихся возможных вариантов Чонгук остановился на единственном верном. Это – вызов. — Плохой день? — интересуется Чонгук и, получая в ответ привычную хмурость, объясняет: — Ты напряжён. Бутылка опустошена больше, чем наполовину, а, значит, Тэхён сегодня увеличил дистанцию и пытался себя вымотать. Выплеснуть эмоции физически, не оставаться с ними на ночь, не оставлять на завтрашний день. Ещё он часто касается шеи, слегка массируя её пальцами, и в этот момент к чему-то возвращается и снова обдумывает. Его молчание сейчас не такое же, как обычно, когда он просто игнорирует вопросы. Оно почти ощущается тяжёлым. — Анализировать мелочи – это у тебя профессиональное или ты просто наблюдательный? — после пары секунд тишины спрашивает Тэхён. Вот оно. Пацан переводит тему с себя на Чонгука. Не отрицает и не соглашается, оставляет вопрос без единого намёка на ответ. Заставляет сперва открыться Чонгука. Они по этому правилу проводят уже третий вечер. — Как писатель, я всегда обращаю внимание на детали и не всегда за тем, чтобы насладиться моментом или что-то запомнить. Чонгук прерывается, чтобы сделать затяжку, и с заметным старанием пытается подобрать слова для объяснений. — Чаще всего у меня возникают мысли, как бы я это описал. Например, если ты подаришь мне цветы, я, конечно, замечу их цвет и испытаю какие-то эмоции где-то на втором плане. Но в этот самый момент буду думать, как превратить происходящее в слова. «На его лице прорезалось едва заметное удивление, всё ещё скрытое под пеленой привычной ему отстранённости, но то, что распустилось в его сердце – куда более красноречивое, чем он мог бы выразить сухим ‘спасибо’». Так что фактически, я сделал о тебе пару заметок, на которые обратил внимание: сегодня ты напряжён. Озвучивать то, что за доли секунды формируется в собственной голове, оказывается сложнее, чем Чонгук рассчитывал. Писать текст, уже перебранный через различные варианты в мыслях, – это одно. Но пытаться объяснить сам процесс и не показаться бесчувственным ублюдком с поехавшей крышей – совершенно другое. Но вопреки привычному молчанию или короткому осознанному «хм», на котором всегда заканчивается разговор, Тэхён произносит: — Так твоё сердце будет трепетать, если подарить тебе цветы? Воу. Звучит, как принятые правила игры и намерение одержать победу. Азарт в пацане просыпается довольно редко, и его необходимо быстро поддержать, разжечь ещё сильнее. — Зависит от того, кто их будет дарить, — выдыхает Чонгук, подпирая держащую сигарету руку другой. Поза Тэхёна меняется на явное намерение задержаться и проявленный к разговору интерес. Подобных моментов было всего два, но этого хватило, чтобы запомнить последовательность их проявления. Редкая, уникальная картина, которую Чонгук пытается быстро запечатлеть в памяти, но оказывается перебитым: — А если ты не испытываешь того, что тебе надо написать? — спрашивает Тэхён. — Будь я твоим персонажем, как бы описал, что я влюблён? Влюблён? Чонгук чувствует, как зависает, позволяя тишине звучать слишком долго и громко. Он не видел и половины эмоций пацана, не знает и четверти его привычек, черт характера, вариаций тона голоса, дыхания и взглядов. Чонгук представить себе не может, даже если очень постарается, как бы выглядел Тэхён, будь он влюблён. Как бы он проявлял эти чувства, как скрывал их, как менялся рядом с любимым человеком. Ничего, ни единой зацепки. В кого он вообще может быть влюблён? В Рэйна? Человека, который спасает от ужаса его жестокого мира с двенадцати лет, заботится о нём, даря всю ту любовь, на которую способен. Это вполне может быть правдой, потому что Чонгук слышал, как Тэхён с ним разговаривал – как ни с кем другим. Но то, как говорил о нём Рэйн, однозначно не стоит и близко к любой другой любви, кроме родительской. Нет. Это очевидная ловушка, способ подразнить Чонгука брошенной косточкой своей скрытой жизни. Потому что Тэхён не тот, кто откроет настолько значимую деталь и вот так просто подарит её. — Я могу легко убедить себя, что влюблён, если мой персонаж сходит с ума от любви, — заверяет Чонгук и пытается найти в чужом взгляде подтверждение озвученному. — Таким способом описывать чувства, которые нужно передать лишь через слова, намного легче. — Получается, если оказаться рядом с тобой во время того, когда ты чувствуешь себя влюблённым, ты начнёшь любить меня? — А ты хочешь, чтобы я тебя полюбил? Насколько этот день был дерьмовым, раз Тэхён допускает сейчас всё это? Насколько глубокая бездна в пацане, если он только сейчас раскрывает эту сторону себя, так грациозно держась на грани между провокацией и возможной чистой правдой? Потому что Чонгук ни хера не может понять, по-настоящему ли пацан в кого-то влюблён или он талантливо подстраивается под ситуацию, погружаясь в происходящее не хуже любого писателя. Принимает форму темы разговора, добавляет в голос, в образ то, что сам не излучает. По крайней мере не при нём. Но этот короткий насыщенный искрящимся напряжением момент разбивается, когда Тэхён делает вдох, словно тушит внутри себя возникший пожар, возвращает себе усталость и озёрное спокойствие. И не понять теперь, удовлетворил его ответ или разочаровал. — Выходит, писатели – ненадёжные люди, — тут же отстраняется Тэхён, ломая с треском бутылки в руке всю атмосферу. — Вы постоянно изменчивы и полностью зависимы от своих персонажей. Влюбляться в писателей – рискованно. Снова не отвечает и переводит внимание к Чонгуку, которому вода в руках пацана была бы сейчас спасением. Потому что сигарета уже давно тлеет без внимания, жажда вернуть момент становится сильнее всякого здравого смысла и понимания проведённой границы. И Чонгук цепляется за то, что пацан всё ещё перед ним, не уходит, не ставит привычную точку. Зубами впивается в возможность раскрыть эту его сторону до основания. — Но, если станешь персонажем влюблённого писателя, о тебе узнает весь мир, — на тональность ниже произносит Чонгук, — и ты проживёшь ещё сотню жизней. О тебе будут говорить, тебя будут цитировать, художники будут тебя воплощать на бумаге, соткут на холсте, остановят моментом на экране. Ты будешь жить на страницах переизданных книг, раз за разом оживать через актёров, существовать в сердцах любящих зрителей. Чонгук замолкает и опускает руки к холодному железу за собой, чтобы себя остановить. Вспомнить, что это – лишь провокация, игра, ничего настоящего в этом нет. Но его уже затянуло. — Быть персонажем влюблённого писателя – это значит обрести его душу, сердце и вечную жизнь. Тэхён безотрывно смотрит в глаза Чонгука, ищет там что-то своё, тоже его анализирует. Видит чистую страсть, плескающуюся бликами за края цветных радужек, но она не пугает, не вызывает опасения. Она по-своему располагает к себе. Тэхён подобную страсть видит у Рэйна, когда он читает новый сценарий. Мало просто стараться делать свою работу – в неё надо быть влюблённым. И он видит – Чонгук без ума от идеи сделать его своим персонажем. Тэхён кивает, соглашаясь со сказанным, чуть наклоняет голову и признаётся: — Этому обществу повезло, что ты жуткий затворник, с тобой невыносимо разговаривать и тебе достаточно двух собак возле себя, — он слегка выдыхает на этих словах и, кажется, здесь должна была быть его улыбка. — Иначе при таком таланте обольщения и обладании неутолимого голода, все психопаты мира лишились бы своих жертв. Обольщения? Сигарета обжигает пальцы, вынуждая отпустить истлевший пепел, пока прохладный порыв вечернего ветра неприятно забирается под футболку, в которой выполз Чонгук, и рассыпает мурашки на руки. Он что, правда сейчас с пацаном флиртовал? Чонгук вытягивает ноги, садясь на железную трубу, проводит по волосам и усмехается. Разговор стремительно катится по наклонной, и никто из них не намерен останавливаться. — Зачем быть скучным психопатом и брать то, что хочется, — высмеивает лёгкий путь Чонгук, — когда можно долго и упорно умолять свою жертву, искать к ней исключительный подход и через бесконечные отказы найти тот самый ключ к её сердцу, получив его самым изящным способом? — То есть, — Тэхён делает шаг, сокращая дистанцию, — поджидать меня вечером в кустах – это тот самый «изящный способ»? — Я устал тебя ждать… и какие кусты? Это посадки деревьев, пацан, оглянись, — Чонгук почти рычит и взмахивает рукой, сметая прилипчивые мурашки, щекочущие теперь рёбра. — И вообще это ты прошёл мимо меня, будто я пустое место. С тобой пытаться поговорить – всё равно что получить Оскар к фильму по своей книге. Вроде бы, шанс есть, вот тебе номинация и удачные моменты, а по факту – ты планировал динамить меня с самого начала. Чонгук только что приравнял Тэхёна к самой дорогой награде. Ещё немного назвал продажным дерьмом, но основной посыл был в другом. Это не флирт. Это не грёбаный, мать вашу, флирт. — В твоём «изящном» плане есть один минус: это стратегия животного интереса, — делает вывод Тэхён и с ним – ещё шаг. — Ты что-то находишь, ты это хочешь, ты этого добиваешься. А когда получаешь, оно больше не представляет ценности, тебе становится этого не надо. И ты от этого избавляешься. Чонгук по мере приближения парня поднимает взгляд всё выше, надеясь найти в его глазах подтверждение, что их разговор – всего лишь его очередная больная фантазия. Он же на голову больной, там и не такие мысли возникают… А пацан делает последний, фатальный шаг, останавливаясь между раздвинутых ног Чонгука, наклоняется до той близости, когда своё дыхание становится продолжением чужого, и произносит безупречно ровное: — Хочешь сказать, я у тебя первый? Это грёбаный флирт. Голос Тэхёна, обычно наполненный бескрайним равнодушием и диким самообладанием, сейчас звучит густо осевшим пеплом того пожара, который он недавно в себе потушил. В его взгляде загорается что-то хищное, и, если бы он сейчас улыбнулся, Чонгук определённо этого не выдержал бы. Он решил бы, что сошёл с ума или влюбился. Боже, его уже кроет. Судя по тому, что пацан останавливаться на этом не собирается, Чонгук целеустремлённо движется по первому сценарию. — Если всё, что тебе нужно на самом деле, это всего лишь получить меня, то я отдамся, — соглашается Тэхён, поразительно балансируя между прямым столкновением. — Сегодня же. Ты сделаешь всё, что хочешь. Всё, о чём думаешь, когда ложишься спать. Всё, что тебе снится. Я позволю тебе этой ночью всё. Ночью Чонгук, вообще-то, пишет. Ночь для него – самое драгоценное время, и, несомненно, он бы отдал несколько ночей пацану. Ему не жалко. Ему и место в душе отдать не жалко, и псов давать погулять, и встречать с бутылкой воды, и накормить его после тяжёлого дня. Потому что он стоит каждой проведённой минуты с ним, но… — А завтра я стану тебе никем, — обещает Тэхён. — Студентом из соседней квартиры. Скомканным черновиком. Так пойдёт? — Ночью спать должен, пацан. Из Чонгука вырывается то, о чём он думает в эту секунду, когда они настолько близко друг к другу, что появилась прекрасная возможность рассмотреть поближе усталость в глазах напротив. — А вот в выходные заходи после четырёх: я познакомлю тебя с твоей историей. Это и есть то самое «но» – ночи для студента такое же драгоценное время, которого жутко не хватает. А Чонгук, может, и помешался на нём, но не до ублюдочного состояния, при котором он не способен подождать удобного времени. Этот ответ, кажется, удивляет пацана, потому что глаза чуть расширяются, впитывая осознание сказанного, а воздух между ними привычно холодеет. Тэхён выпрямляется, очерчивая взглядом улицу, и отдаёт бутылку в руки Чонгука, которые всё это время ни разу не дрогнули. И Чонгук понимает – всё это была проверка. С самого начала. Тэхён хотел узнать, что стоит за всем этим усердием получить его, как персонажа, намеренно управлял атмосферой между ними и уводил разговор к двойному дну. Скорее всего, этому он научился у своего позёра, с которым приходилось не раз репетировать сцены, выступая в качестве его партнёра. Теперь Чонгук понимает, что это был даже не флирт, а откровенное соблазнение. А он его не распознал и хуже того – понимает, что ему предлагали переспать, только сейчас. Либо он в пацане секс-партнёра вообще не видит, либо настолько постарел, что перестал улавливать намёки. Судя по тому, как Тэхён возвращается в своё привычное расслабленное состояние, итог его вполне удовлетворяет. Может быть, даже до допущенных мыслей о том, что согласиться стать персонажем Чонгука – не такая уж и плохая идея. И, определённо, он удостоверился, что приглашения на ужин – всегда были просто приглашением на обычный ужин. Ну или попыткой взять Оскар. Псы, всё это время терпеливо молчащие, начинают подметать своими хвостами и просить попкорн. Чонгук, не задумываясь, открывает бутылку воды и осушает её, наблюдая, как пацан открывает дверь и зовёт: — Не пойдёшь? Нахер, желательно, с такими-то запоздалыми мыслями. Умело подкинутыми пацаном, если быть конкретнее. Чонгук не собирался, блять, думать о том, чтобы переспать с ним, но теперь эти мысли будут всплывать при каждом неудобном случае, напоминающем об этом разговоре. Просто эта хрень называется ассоциацией первого впечатления. Если пацан вздумает ещё раз повторить этот выпад с хищным голодом во взгляде или понизит голос до осевшего пепла, Чонгук вспомнит. И представит. И это будет конечная, потому что Чонгук не хочет всё портить каким-то сексом. Пусть даже хорошим и определённо стоящим риска, но не в этот раз. Нет. — Посижу ещё немного, — бросает Чонгук, сдавливая бутылку, — я не докурил. — А я думал, ты поспешишь, чтобы успеть записать наш диалог, пока не забыл его, — непринуждённо пожимает плечами Тэхён, явно продолжая издеваться. Какой же, сука, этот пацан невозможный. Невозможно красивый. — Или уже забыл? — с плохо отыгранным ужасом продолжает Тэхён. — Хочешь, я повторю свои слова? Повтора Чонгук явно не переживёт. — Иди спать, пацан, не беси. Чонгук помнит каждое чёртово слово. Даже если захочет, вряд ли забудет что-то из произошедшего сейчас. А пацан уходит в очередной раз с неоспоримой победой. Отпускает дверь подъезда за собой, снова закрывается, так и не ответив на вопрос, почему он сегодня так напряжён и был ли его день настолько плохой. Спустя полчаса, когда Чонгук окончательно замерзает, выдохнув все попавшие в лёгкие остатки пепла, он заходит следом и видит стоящую на том же месте дурацкую коробку. Эта ночь будет особенно долгой. И она становится такой, когда Чонгук смотрит на пустой лист и не может ничего написать. Он ощущает одновременно всё и вместе с тем – не может написать ничего. Мысли хаотично рвутся, разбиваются из одной сцены в другую, смешиваются с мешающими воспоминаниями. Чонгук ненавидит это чувство: когда знаешь чуть ли не весь сюжет, но в итоге не можешь взяться за нить пролога. Передозировка вдохновением. Лишь бы не перегореть. Псы зовут спать, и Чонгук ещё полтора часа лежит в постели и прокручивает историю, пытаясь найти ей начало. Ловит себя на пугающей мысли, что не знает, с чего начать. Как довести сюжет до уже придуманного и описанного на тех листах, которые можно найти в любой из комнат. Под утро Чонгук загружается вопросом, притвориться ему спящим или составить пацану компанию, потому что он, вроде как, давно не против третьего пса. Было бы неплохо посмотреть, как тот будет вести себя после устроенного прошлым вечером, и эта мысль поднимает с постели и ведёт в душ. Времени ещё дохрена, поэтому Чонгук укладывает волосы – давно ли он начал приводить себя в порядок по утрам – долго выбирает рубашку, ещё дольше думает, что накинуть сверху. Потому что осень уже начинает морозить пацану уши на вечерних пробежках, и они краснеют на самых кончиках. Хотя утра ещё относительно тёплые, особенно когда открываешь дверь и видишь его. Тэхён уже стоит напротив, и Чонгук опережает его на какие-то пару секунд, пока тот застёгивает ветровку. Тени под глазами стали ярче. От вчерашнего разговора – ни единого следа. Тэхён всё так же ведёт собак к парку, позволяет идти Чонгуку рядом и уже не бросает взгляд, полный отвращения, на вытащенную из кармана пачку сигарет. Не смирился, нет. Пацан не игнорирует вещи, которые ему не нравятся, и вообще-то всем видом показывает это. Сейчас же – никаких намёков на присутствие в этой реальности. Чонгук замедляется, увеличивая между ними расстояние, и поджигает сигарету, закуривая позади. Смотрит на красивую осанку и растрёпанные на макушке волосы… волосы. Пацан не надел капюшон. Не скрывается. Или забыл, в очередной раз упахавшись ночью, или чувствует себя рядом с Чонгуком в безопасности. Вибрация вызова вынуждает остановиться, достать телефон и увидеть номер менеджера. Сердце пропускает удар – утром ему не звонят. Никогда. Даже если банк с его счётом будут грабить, если дорогая квартира в центре сгорит к херам, если метеорит начнёт подлетать к Земле – ему никогда не позвонят в семь утра. Чонгук принимает вызов и подносит динамик к уху, делая глубокую затяжку и прислушиваясь к тишине. — Она хочет встретиться, — оглушающе произносит менеджер. — Через месяц. Выбери день. — Мне всё равно, — отвечает Чонгук и понимает, что в его голосе ёбанная дрожь. Как же невовремя. — Согласую воскресенье, — делает выбор менеджер, — закажу билет до Сеула и номер в отеле. Ресторан, скорее всего, выберет она. — Без отеля. Я там не останусь. — Это не ты решаешь. Чонгук переводит взгляд с асфальта под ногами, куда сыплется нервно скуренная сигарета, на пацана, которому дорогу перегородил какой-то мужик. Псы не рычат, но встают в настороженную стойку перед мужиком, активно размахивающим руками, как будто мать в детстве не учила, сука, перед чужими псами не двигать своими конечностями, если не хочешь, чтобы их откусили. Из динамика доносится что-то о напоминании, как необходимо подготовиться, но Чонгук уже не слышит. Он взглядом цепного пса пожирает урода, наезжающего на Тэхёна за то, что тот выгуливает огромных собак, едва удерживая поводки, и вообще привёл их в парк. Парк, в котором весь район выгуливает своих собак, где владельцы давно знают друг друга, и адовых бестий Чонгука уже больше года как перестали обходить стороной. Более того, если появляются новые лица, им сразу говорят «бояться стоит не двух ньюфаундлендов, а их хозяина». Потому что любой, даже самой доброй собаке, команду «взять» даёт хозяин. — А если вырвутся? — визжит мужчина, тыкая в Тэхёна своим толстым пальцем. — Эти твари легко ребёнка загрызут! Таких собак вообще нельзя держать рядом с людьми! Они же на любого могут наброситься! Чонгук уже отстраняет телефон, делает шаг по направлению к ним, собираясь вмешаться, но останавливается, когда слышит размеренное: — Не бросаются же. Какой смысл сейчас так кричать. Тэхён расслаблен, стоит, не двигаясь с места, лишь слегка сдвинул брови, потому что крики поразительно громкие, а он не выспался. У него, возможно, болит голова из-за недосыпа, его ждёт очередной сложный и плохой день. А он стоит стальной непробиваемой стеной и смотрит на мужчину перед собой даже не так, как на пустое место. Как на грязь. Пустое место – это нейтральность. Это сосед-придурок, от которого пацану ни горячо, ни холодно. Грязь – это пустая трата времени и эмоций. Какой-то бессмысленный шум в ушах, пятно перед глазами, мешающее смотреть на мир вокруг. На неё жалко тратить даже своё презрение. — Но могут! — не успокаивается мужчина, привлекая немногочисленное внимание окружающих. — В теории и вы можете покусать, — меланхолично пожимает плечами Тэхён, убирая руки в карманы куртки. — Так-то, сейчас проявляете агрессию и лаете здесь вы, а не собаки. Пацану помощь не нужна. Не нужна защита, не нужно вмешательство Чонгука. Тэхён не собирается и говорить, что это не его псы, нет необходимости перекладывать ответственность. Это не имеет значения на фоне пустых обвинений и какой-то неприязни к собакам. — Ты, сопляк! — в недоумении восклицает мужчина. — Один звонок – и твоих шавок усыпят! — К ноге, — ровно говорит Тэхён, и псы послушно отходят, равняются и садятся по обе стороны. — Как увлекательно: собаки и те понимают, что их просят. Так почему же вы до сих пор не поняли, что я просил всего лишь не кричать? Тэхён уже приготовился к очередному визгу, который снова пропустит мимо, уловив лишь натянутые импульсы головной боли, но вместо этого слышит тишину. Видит тень, приятно укрывающую за собой от звона, от грязи, от мира. Видит Чонгука, встающего перед ним и скрывающего за своей спиной, и слышит вибрирующее глубоко в рёбрах: — Они – мои. Чонгук рычит, низко и предельно чётко, и на выдохе выпускает затянутый сигаретный дым в лицо мужчины с коротким: — Вопросы? В крошечных глазах напротив сразу – страх и паника, потому что собаки – полное отражение своих хозяев. А хозяин у адовых бестий – сам дьявол. Чонгук подносит сигарету к губам, делая затяжку и наблюдая, как это решившее сорваться на пацане подобие человека пятится назад, скользя взглядом по черноте татуировок, обхватывающих горло, ползущих к челюсти, так и норовящихся залезть в самую глотку. Делает шаг назад, второй, что-то мямлит и почти бежит от них. Кажется, Чонгук обсуждал что-то важное. Не может вспомнить, когда оборачивается и смотрит на Тэхёна. Он в порядке. Хочется его похвалить, а изо рта вылетает: — Не взваливай на себя чужую ответственность, пацан. Ни дня без того, чтобы не облажаться, да, Чонгук? — Я бы справился, — холодно, почти раздражённо говорит Тэхён. — Но ты позвал. «К ноге» – сказал Тэхён. И Чонгук пришёл. Защиту по достоинству не оценили и прошлись по ней красной подошвой кроссовок. Тэхён возвращается к тому, чтобы закончить маршрут и вернуться, и не придаёт случившемуся никакого значения. Он не сразу замечает, что Чонгук за ними не пошёл, но видит его на обратном пути с двумя стаканчиками купленного кофе и зажатым плечом телефоном. Тэхён за несколько сокращающих между ними расстояние шагов пересматривает ситуацию и не понимает, почему сказал «я бы справился» вместо «спасибо». Почему его так напрягает защита, которая не несёт за собой никакого подтекста со стороны Чонгука. Это вовсе не было намёком на то, что он слабый. И всё равно паршиво. — Взбодрись, — протягивает стаканчик Чонгук. — Это самый сладкий фруктовый чай, который у них только был. Специально для забывших поспать студентов. Пацан смотрит на чай так, словно ему протягивают петлю. Так, будто он по-настоящему сейчас нужен ему. — Сегодня вечером и завтра утром я не смогу выгулять собак, — говорит Тэхён, забирая протянутый стаканчик. — Ко мне друзья приедут: мы будем работать над проектом. Скорее всего, всю ночь. — Интересно, я когда-нибудь услышу: «Сегодня я никуда не пойду, потому что собираюсь проспать весь день и всю ночь»? Тэхён прячется за стаканом, удостаивая своим привычным «хм», и делает глоток горячего чая. Пробует, облизывает губы и делает повторный. И Чонгук не понимает, где именно теплеет: на улице из-за появляющегося утреннего солнца или в собственной груди. — Ты не учился в университете? — спрашивает Тэхён, намекая на отсутствие возможности высыпаться, будучи студентом. — Я хреново учился в университете, — с явным акцентом отвечает Чонгук, — потому что выбрал жить, а не сдохнуть от истощения, зубрёжки и нехватки времени на пожрать. Намёк на истощение пацан отлично слышит, потому что сразу хмурится, отворачивается от проявления заботы и не собирается прислушиваться к советам. Упрямый. Может быть, только с Чонгуком. Потому что, будь это какой-нибудь позёр, пацан бы улыбнулся, приблизился, положил голову на плечо и выдохнул «как скажешь». Сложно представить его таким. Он вообще умеет улыбаться? — Что закончил? — отстранённо спрашивает Тэхён, лишь бы снова не говорить о себе, и, подумав, дополняет: — Или бросил. — Юриспруденцию. Чонгук сегодня удостаивается особой чести почувствовать на себе всё красноречивое разнообразие взглядов пацана, улавливая новый, полный скептицизма и недоверяющего «да ладно, ты-то?». Тэхён в настоящем замешательстве пытается угадать самое приемлемое, вспоминая высланный Рэйну уголовный протокол, и пробует: — Полицейский? — Прокурор. Пацан отворачивается. Делает вид, что не услышал. Чонгук почти не чувствует себя оскорблённым. — Побольше веры в людей, пацан, — с фальшивым спокойствием советует Чонгук. — Я тоже когда-то был твоего возраста с ключом от общежития и багажом амбиций за спиной. — И где ты свернул не на ту дорожку? Тэхён смотрит перед собой и предоставляет Чонгуку возможность соврать. Это необязательный для ответа вопрос и не то горящее любопытство, которое не давало бы парню спать. Тэхён ничего не знает о том прошлом, оставившем смачный отпечаток на жизни своего соседа в виде травмы головы, но догадывается. В конечном итоге хорошие прокуроры не забивают своё тело чернилами, не прячутся на окраине города за четырьмя стенами с огромными псами и за образом совершенно другого человека. — Прижали ещё молодого, зелёного, ёбанного блюстителя закона, — признаётся Чонгук, не скрывая своего провала, — а потом завербовали. И там я понял, что закон – не лучше той бумажки, которой судьи подтирают свои блестящие отполированные языками задницы. Удар о реальность был сокрушительным, но не смертельным. Чонгук помнит, как его ломало, когда надо было переступать через себя и творить то, чего он клялся никогда не делать. Как страшно было впервые встать перед судьями и лгать им в глаза. Со временем даже такое дерьмо становится привычкой, отравляющей совесть, честь и нравственность. В семье платили куда больше за воображение и игру в прокурора, но и заплатить за увольнение и вторую жизнь пришлось высокой ценой. — Так что хер ты добьёшься справедливости без связей и денег, — заканчивает Чонгук, проглатывая пробелы, недосказанность и имена, которые пацану лучше не знать. — Но теперь у тебя есть… … сосед-бывший-продажный-прокурор. Пацан, оказывается, остановился. Стоит, выпустив поводки и едва удерживая стаканчик с чаем, смотрит перед собой, не реагирует на пса, проводящего носом по его ладони. И Чонгук чувствует подступающую к горлу собственную панику, потому что ни черта не может прочесть в этом застывшем стеклянном взгляде, пока от пацана не звучит: — Я знаю. Он знает. Он выглядит как тот, кто знает. И так не должно быть. Проблема всё ещё в том, что Чонгук тот, кто ничего не знает. Никаких конкретных фактов о личной жизни пацана, происходящей до того, как его друг-сопляк постучался в дверь и попросил позаботиться о нём. Откуда Тэхён приехал. От кого он до сих пор прячется и как долго это будет продолжаться. Почему его отца называют ублюдком, как позёр решился на то, чтобы взять и вырастить чужого ребёнка. Как ему позволили это сделать. Но то, что Чонгук знает наверняка, в чём уверен до жгучей ярости, пульсом бьющей в артериях, так это: — У тебя проблемы. Не вопрос – утверждение. Вопросы против пацана бесполезны, он на них не отвечает. Проигнорирует помощь, закатит глаза на попытку подобраться к скрытой истине ближе, увеличит дистанцию, вернёт между ними грёбаный Тихоокеанский разлом. Чонгук прямо сейчас идёт по тонкой грани, в любой момент способной сломаться о молчание или сделанный шаг назад. Но вместо этого он слышит: — У всех проблемы. Тэхён отмирает, отзывается на касание пса и крепче сжимает стаканчик, возвращаясь в свою реальность, с которой уже давно смирился. — Я могу… — Я опаздываю, — перебивает Тэхён, возвращая поводки Чонгуку. — И мне не нравятся фруктовые чаи. Наверное, самое глупое, что Чонгук видел в фильмах, так это то, как герой не может просто взять и остановить другого, когда это действительно нужно. Признаться в чувствах или сказать всё, что нужно озвучить и услышать. После такой сцены, как правило, всё рушится к херам и наступает конец света. Сейчас, наблюдая, как пацан уходит, Чонгук понимает, что не сможет его остановить, даже если схватит за руку и пообещает разобраться со всем накопившимся дерьмом в его жизни. Таких людей просто не остановишь. Они уже всё решили и не станут делать исключений. Они придавлены своими проблемами так сильно, что там просто нет места для других. Но всё же Чонгук видит, как пацан допивает чай и выбрасывает полностью пустой стаканчик. Потеряно ещё не всё. Возвращение домой прерывается походом в магазин, куда псы, привязанные к столбу на улице, скучающе смотрят и видят хозяина, обходящего стеллажи уже во второй раз. Чонгук прокручивает телефон в руках, где периодически загорается экран с контактом, подписанным «позёр». Он мог бы сделать один звонок и узнать то, что скрывает пацан, потому что человек, заменивший ему родителей, наверняка в курсе всего происходящего. Но есть риск всё прохерить: пацан инициативы и такого вмешательства в свою жизнь явно не оценит, и весь достигнутый результат откатится в ноль. Или в отрицание. Поэтому Чонгук, запуская псов в подъезд, думает о том, чтобы дать пацану время. Он должен сам рассказать или потерять бдительность, как сегодня, и сболтнуть лишнего. Остальные детали Чонгук сложит в единое целое сам. Он решает на сегодня закончить на этом и завалиться спать, поэтому достаёт ключи от квартиры, запускает псов и замирает. Смотрит на две одинаковые коробки, стоящие между их квартирами. А вот это уже ненормально.        Поспать удаётся от силы часа четыре, после уборки на рабочем столе и безуспешной попытки систематизировать разбросанные по квартире листы, которые в итоге оказываются прилепленными скотчем к стене. Чонгук в очередной раз пожалел, что не любит делать наброски последовательно и в тетради. Ему доставляет какое-то мазохистское удовольствие рвать листы на кусочки, делать важные записи и терять их. Просыпается он раздражённым, потому что будит звонок от менеджера и короткое «через полчаса буду, выйди». Пять вечера, за стеной до сих пор тихо. Псы звонко цокают когтями по полу, пытаясь разорвать найденную игрушку, и затихают, когда Чонгук видит сорванные со стены листы. Ничего. Ему же в кайф переписывать сотню раз одно и то же и терять съеденные драгоценно записанные факты о пацане. Псы недовольно начинают скулить, когда Чонгук не берёт их с собой и закрывает в квартире. Снова смотрит на две долбанные коробки. Вряд ли это план пацана, решившего проверить, насколько Чонгук может придерживаться границ дозволенного, но всё равно уходит на улицу, снова оставляя их нетронутыми. — В сеть заходил? — сходу спрашивает уже ожидающий менеджер, протягивая какой-то документ. Точно. У пацана должны быть соцсети. Люди сейчас в них всю свою жизнь выставляют напоказ, это же кладезь информации для Чонгука, который даже не вспомнил об этом. Может быть, потому что сидеть на балконе и наблюдать за пацаном куда увлекательнее, чем получить всю его жизнь в одной ленте. — Мне не до сетей, — хрипло отвечает Чонгук, привычно устраиваясь у автомобиля. — Тогда продолжай в том же духе: твой внезапный больничный и отозванное обвинение в плагиате вызвали волну критики и недоверия. — Поэтому я и хотел довести дело до суда. — Она сказала, никакого суда. Чонгук не удивлён, что с ним захотели встретиться лично после этого. Он оставляет проблемы на назначенное через месяц время, опускает взгляд на договор и слышит, как позади останавливается автомобиль. — Так значит, — с улыбкой отзывается Чонгук, — глава семьи всё ещё так заботится обо мне. Я польщён. — Ты до сих пор называешь их криминальной семьёй? — А они чем-то отличаются? Хлопнувшая дверь позади вызывает желание надрать уши тому, кто её так закрывает, но последующее за этим звонкое «здравствуйте!» усмиряет вспышку раздражения и заставляет обернуться. Резко тянут за цепь. Выбивают остатки сна и контроля. Из остановившегося такси вышел сопляк, а за ним – Тэхён, который смотрит сначала на менеджера, потом на Чонгука и отворачивается к выпрыгивающей девчонке. Выглядит ещё хуже, чем с утра. — Давай уже то, что привёз, — поторапливает Чонгук, оставляя свою подпись на непрочитанном документе, и снова оборачивается. Звонкий сопляк открывает багажник и вытаскивает набитые под завязку пакеты, которые аккуратно забирает Тэхён, пока девчонка расплачивается с водителем. Непонятно, что внутри пакетов, которые сопляк еле поднимает и обещает, что результат этого проекта обязательно будет стоить предстоящего ужаса и траты целой стипендии. Чонгук только после брошенного вопросительного взгляда Тэхёна замечает, что менеджер уже несколько секунд держит для него протянутый пакет, тут же забирает его и проверяет содержимое. — Верну через неделю, — предупреждает Чонгук и уходит, бросая: — не звони мне до этого. Менеджер не комментирует странное поведение и внезапно возникшую спешку и садится в автомобиль. За ним через минуту отъезжает и такси, оставившее трёх студентов разбираться с материалами, которые Чонгуку совершенно незнакомы и отдалённо не напоминают ничего, где можно было бы их использовать. Он открывает дверь подъезда и решает побыть хорошим соседом, поэтому останавливается, подпирая собой дверь, и ждёт. Наблюдает за троицей, слушает голос Тэхёна, говорящего подруге не трогать ничего, он сейчас отнесёт эти пакеты и спустится за остальными. Дело говорит пацан, нечего девчонкам тяжести таскать. Поэтому он делит пакеты с сопляком, который начинает спорить, что сможет унести большую часть, и тут Чонгук видит это. Взгляд. У Тэхёна во взгляде умиротворение вперемешку с теплотой, которую Чонгук в этом ровном стекле никогда не видел. Ни капли отрешённости, ни тени раздражения. Никакой пропасти. Он наблюдает, как Тэхён, обхватывая ручки пакетов, едва задевает пальцы сопляка и слегка дёргается, будто между ними пробегает маленький заряд тока. То, как он поднимает этот свой дурацкий щенячий взгляд, чтобы проверить, не заметил ли этого сопляк. Этот взгляд… Взгляд, ради которого уничтожают миры и целые Вселенные. И он сейчас направлен на какого-то сопляка. Чонгук понимает всё: пацан и впрямь влюблён. Будь у Чонгука тысяча лет, он не смог бы передать его влюблённость ни словами, ни песнями, ни прозой. Такое не передаётся. И Чонгук не может представить, как это вообще чувствуется. Потому что Тэхён говорит сопляку «ты дурак», но так ласково, словно капля росы, скатившаяся по пригретому солнцем листу. Почти бархатно. Чонгук клянётся, эти слова можно потрогать и ощутить прилипающую сахарную вату на кончиках пальцев. Он улыбается. Пацан, чёрт возьми, улыбается. Уголки его губ и впрямь растягиваются, сужая до невозможности наполненные жизнью глаза, но совсем немного. Будто он сам себе не позволяет слишком отдаваться чувствам, свойственно себе удерживает на одном уровне, но всё же открывает их. Открывается ему. — О! — восторженно замечает соседскую помощь сопляк и уже направляется к подъезду. — Это вы для нас дверь придерживаете? Спасибо! Твою мать. У сопляка тоже перекрашены волосы, но сейчас в красный с тёмным отливом. Рубиновый. Кровавый. Почти кроссовки пацана. Красились они вместе, скорее всего, у него же дома. Чонгук прямо-таки видит эту сцену. Тэхён сидит послушным щенком, пока сопляк возится с его волосами, и чувствует, будто находится в самом безопасном месте. Прикрывает глаза, позволяя себе тихо наслаждаться прикосновениями, улыбается, обнятый чужой футболкой, которую не жалко испачкать и выбросить. Только Тэхён бы не выбросил. Оставил бы себе и сложил на полке в шкафу, изредка поглядывая, чтобы ощутить тепло в груди. Как глупо. Так глупо, что Чонгук решает переплюнуть эту тошнотворно-милую воображаемую сцену своим мудачеством и нарочно сопляку говорит: — Рыжий тебе больше шёл. И смотрит на Тэхёна, на его реакцию. Его взгляд тут же темнеет предгрозовыми облаками, не сразу устремляется на Чонгука, а какое-то время всё ещё путается в этих красных хаотично раскиданных прядях. До невозможности быстро в нём исчезает всё то, что плескалось ещё несколько секунд назад. — Забудь, — тут же говорит Тэхён, заставляя друга обернуться к себе, и одаривает вернувшейся чёртовой теплотой с заверяющим: — с красным тебе так же хорошо. Яркие цвета – это твоё. И это чистейшая правда, которая могла бы заменить людям святой источник. Чонгук не может не согласиться, что пестрящая одежда сопляка и его волосы полностью отражают его слепящую глаза натуру, с которой он улыбается Тэхёну. — Хо́наки, Тэхён! — зовёт девчонка, разбивая подходящий момент, чтобы вывести пацана на ещё большие эмоции. — Давайте быстрее, я так есть хочу, умираю! Хонаки. Метис, скорее всего, потому что внешность тоже немного отличается от привычной, но слащавая. От такой зубы сводит и глаза краснеют, будто на солнце через телескоп пялишься. На сопляка посмотришь и сразу всё прочтёшь. У него целый универ друзей, найдутся знакомые и на другом конце страны, но зависает он только с самыми близкими. Тащится от маленьких пушистых зверей и без ума от аниме, значки которых висят у него прямо на клетчатой чёрно-красной рубашке. Скорее всего, он слушает рок-музыку и танцует под поп, пока делает ненавистные повседневные дела. Хонаки из тех, кто переводит пожилых людей через дорогу и переживает за чужое настроение. У него точно есть велосипед или доска для скейта, потому что он выглядит как тот, кто всё детство провёл в гипсе. Не за что зацепиться. Поэтому Чонгук цепляется за Тэхёна, которого задерживает, выставив перед ним руку, и наклонившись, шепчет: — Он не знает, так ведь? Тэхён сразу же всё понимает. Ему не надо объяснять, когда он сам прекрасно знает, насколько его изучили, чтобы не заметить очевидного. Сопляк вот не замечает, и Чонгук не понимает, как можно быть настолько слепым. — И не должен, — отвечает Тэхён и смотрит в ответ. А во взгляде тот же лёд, та же пустота, с которой смотрят перед собой и ничего не видят. Этот контраст невероятен. Чонгук почти не ощущает укалывающего чувства ревности в груди, ведь в конечном итоге он тот, кто всегда видит и знает больше, чем его друзья. Тэхён больше ничего не говорит и уходит, потому что его ждут и тратить время ни на что другое он не собирается. И Чонгук понимает: это не просто влюблённость. Пацан влюблён безответно и прекрасно знает, что ничего не изменится. Поэтому его чувства отдают лёгкой уже привычной болью при каждом ударе сердца. Он проверяет, не замечает ли эти чувства друг, прячет их, сдерживает глубоко в себе. Они как тлеющие угольки: пока их не потушит кто-то другой, Тэхён собирается греться о них. Скорее всего, он никогда не признавался и выбрал быть хорошим другом. Чонгук оборачивается, когда слышит, как девчонка не дожидается друзей и сама поднимает последний тяжёлый пакет, и закатывает глаза. Никакого терпения у нынешних сопляков. Чонгук делает шаг навстречу, отбирает пакет, который выскальзывает из тонких рук удивлённой и тут же смущённой девушки, и говорит: — Когда рядом с тобой есть мужчина, пользуйся им. Хотелось бы сказать то же самое пацану, но его гордость не позволит принять никакой помощи. Чонгук пропускает девчонку вперёд и заходит следом, слушая разносящихся эхом смех Хонаки. Он уверен, Тэхён сейчас тоже улыбается. Следующие двенадцать часов Чонгук обречён на страшные муки зависти, которые он планирует вылить на страницы описанием океанического дна в глазах пацана. Он оставляет пакет у двери, отмахиваясь на тихую искреннюю благодарность и заходит в квартиру. Слышит девчачий голос «Тэ, что за коробки?» и в ответ едва уловимое «не знаю». Значит, проблема у них одна на двоих. Хоть что-то у них общее. На удивление, студенты ведут себя тихо, лишь изредка доносится глухой стук чего-то падающего из кривых рук сопляка. Этот шум странно успокаивает. Чонгуку даже удаётся немного сосредоточиться, просмотреть материалы дел, привезённые менеджером, и поработать. Забыть на время про розово-ванильные воображаемые сцены, где Тэхён клеит цветные пластыри на пострадавшие в очередной раз руки Хонаки. Выйдя на балкон покурить, Чонгук садится на порог и оставляет рядом чашку кофе, признаваясь самому себе, что на самом деле понимает, почему это оказался Хонаки. Такие, как Тэхён, всегда влюбляются в таких, как Хонаки. И дело не в противоположностях. Дело во взглядах на жизнь и в том, каким видит этот мир Хонаки, что очень недостаёт Тэхёну. Это где-то на грани между мягкой завистью и восхищением. Вполне вероятно, у сопляка нет проблем с семьёй, есть такие же шумные братья и сёстры, и ему не составляет труда открываться людям. Он позволяет себе всё, что только придёт в голову, ещё и тащит за собой других. А ещё Хонаки добрый, потому что неприятных, проблемных, эгоистичных, лживых людей вокруг Тэхёна было достаточно, он от них устал. Попадись Чонгуку в универе такой, как Хонаки, он тоже мог бы быть совершенно другим человеком. В конце концов мысль, что рядом с пацаном есть такие люди, как позёр, сопляк и девчонка, по-человечески успокаивает. Вечерняя прогулка оказывается совершенно обычной, уже давно привычной, разве что псы жалуются на медлительность хозяина. Пацан-то с ними бегал, а Чонгук идёт и даже не курит, прячет отмерзающие руки в карманах накинутого пиджака. Блядски жалеет, что не надел пальто. Бестиям хоть бы что с их шерстью, пацан тоже бегает в куртке и морозит только уши. Пора доставать зимнюю одежду и обогреватель, потому что с выходами на балкон Чонгук выстуживает всю квартиру. Подходя к дому, Чонгук замечает паркующегося на электросамокате доставщика, который, увидев псов, не спешит подходить, хотя явно направлялся к их подъезду. В вытащенном из термосумки пакете несколько коробок пиццы. Да ладно, блять. Пацан и пицца? Ну нет. — О, дяденька! — раздаётся голос девчонки, увидевшей доставщика и соседа со второго этажа. — Захватите, пожалуйста, пиццу! Чонгук сначала не понимает, потому что… какой, к херам, дяденька?! То, что он писал завещание, не делает его дяденькой. То, что он моду молодёжную не понимает с этими спортивными колготками, тоже ни на йоту не приближает его к дяденькам, от которых на улице шарахаешься. — Охренела, соплячка? — рычит Чонгук, ещё нарочно громко, чтобы пацан услышал. — Сама спускайся. — Когда рядом есть мужчина, я должна пользоваться им! — с улыбкой отвечает та. И… Сука, аргумент. Чонгук же этот козырь ей сегодня и подарил. Приходится шумно выдохнуть, предупредительно бросить взгляд на псов, чтоб даже не думали свои носы в чужие пакеты совать, и протянуть к доставщику руку. Тот опасливо приближается, вешает ручки пакета на ладонь, получая в обмен подпись, делает поклон и торопливо уходит. Чонгук хлопает дверью так, чтобы пацан услышал и оценил его соседскую доброту. Результат выходит даже лучше, чем он себе представлял, потому что встречаются они между этажами. Видимо, Тэхён услышал разговор подруги и сказал, что сам заберёт, поэтому стоит сейчас с лёгким неверием в то, что у Чонгука в руках любезно забранный пакет. А Чонгук смотрит на закатанные рукава рубашки, на какой-то прилипший к коже раствор и догадывается, что пахло из его квартиры не ремонтом, а учёбой. Скульптор? Архитектор? — Как насчёт того, чтобы закинуть в себя еду, а не помои? — интересуется Чонгук, протягивая пакет. — Тебе не кажется, что от тебя это звучит довольно странно? От того, кто курит каждый час, перебивается кофе с коньяком, имея бутылок спиртного больше, чем еды в холодильнике, должно и правда звучать странно. Не суть. Чонгук уже своё прожил, а у студентов всё ещё впереди, и гастрит — не лучший подарок на выпускной. Тэхён протягивает руку и, забирая пакет, случайно касается пальцев Чонгука. Никаких сказочных ударов тока и метнувшегося в глаза взгляда с саундтреком на фоне поющих диснеевских птиц. Сплошное нихера. И пацан тут же разворачивается, потому что у него нет времени приготовить нормальный ужин и поесть, из-за чего они и перебиваются дурацкой пиццей. Ночью же снова приспичит, и тогда они заварят какой-нибудь рамён, похоронив свои молодые желудки. Чонгуку должно быть всё равно – это не его дети, не его знакомые, не дети знакомого, не ученики и не пиздец какие дальние родственники. Никто. А он даёт пацану подняться ровно на одну ступень и останавливает: — А если я предложу тебе и твоим друзьям нормально поужинать на халяву? Кажется, Чонгук уже как пять лет занимается благотворительностью. Точно, что-то такое он подписывал, избавляя свой счёт от нулей. Тэхён смотрит на него сверху вниз, и Чонгук понимает, что привык к этому взгляду. Пацану наверху самое место. Он беззлобно вздыхает, снова расслабляется и говорит обыденным для них тоном: — Ты хоть бы попытался не быть таким очевидным. — И нахрена мне скрывать, что я хочу тебя? В книгу. Персонажем. Видеть выспавшимся и здоровым. Неважно. — У нас нет времени, — отрезает Тэхён. — Спасибо за пиццу. И мою подругу зовут Бони́, а не соплячка. — А тебя «пацан», значит, устраивает? — Устраивает. Тэхён снова смотрит куда-то через полуопущенные веки, обдумывает мысль в своей манере и продолжает: — Это создаёт впечатление, что в твоих глазах я не больше, чем случайно найденная хорошая идея, у которой имеется определённый лимит. Меня устраивает, что между нами через какое-то время будет конец. Это не совсем то, каким Чонгук видит его, но ничего не говорит. Не признаётся, что любое имя, прозвучавшее от него, проверяется и заносится в личное дело. Неважно, будь это работница магазина, с которой Чонгук обсуждает погоду, или его друг с безупречно чистым прошлым. А пацан уходит и скрывается за дверью квартиры, снова обойдя нетронутые коробки. Псы смотрят с удушающим сочувствием: даже они понимают, что это было жестоко. Потому что логичный конец, который будет между ними через какое-то время, теперь совершенно не устраивает Чонгука.