Рецепт спокойствия

Глава 2 Рецепт спокойствия Три часа ночи — время, когда мир замирал, а призраки просыпались. Нил сидел на полу в гостиной, спиной к холодному стеклу панорамного окна. Город внизу спал, лишь редкие огни машин ползали по темным улицам. Стадион «Лисов» был погружен во тьму, лишь аварийные огни отбрасывали зловещие оранжевые блики на его белые стены. Он смотрел туда боковым зрением, но не видел. Его взгляд был направлен внутрь, в ту самую тьму, которую не могли до конца заткнуть даже голубые пилюли. Они сидели рядом с ним. Справа — отец. Не такой, каким Нил помнил его в последний раз — не разъяренным, не окровавленным. Спокойный. Опасный в своем спокойствии. Он был одет в темный костюм, безупречный, как всегда. Его голубые глаза — те, что Нил унаследовал и ненавидел — смотрели не на сына, а куда-то в пространство, будто оценивая обстановку. — Он улыбается. — сказал отец. Его голос был низким, бархатным, как всегда перед тем, как начиналась боль. — Вечно улыбается. Как клоун. Ты этому научила, Мэри. Слева — мать. Она была такой, какой он видел ее в последний раз — бледной, с впалыми щеками, с горящими лихорадочным блеском глазами. Ее пальцы, тонкие и костлявые, нервно перебирали край ее старого синего платья — того, в котором она сгорела. — Я научила его выживать. — прошипела она, не глядя на мужа. Ее взгляд был прикован к спине сына. — Правила. Правила, Натаниэль. Ты помнишь правила? Нил не ответил. Он уставился на отражение лампы уличного фонаря в стекле. Оно было размытым, плывущим. Эффект таблеток уже сходил на нет, оставляя после себя липкую, зудящую пустоту и тот самый шум — нарастающий гул в ушах, из которого и рождались эти… гости. Он знал, что они не настоящие. Мать мертва, ее кости зарыты в песке за тысячи километров отсюда. Отец где-то рыщет, но не здесь, не в этой безопасной, стеклянной клетке. Но знание не помогало. Оно никогда не помогало. — Улыбайся. — сказала мать, и ее голос стал громче, пронзительнее. Он резал слух, как стекло. — Всегда улыбайся. Никто не доверяет тому, кто боится. Но все доверяют улыбке. Показывай зубы, Натаниэль. Показывай. — Он показывает — отец фыркнул. Он сделал вид, что поправляет галстук. Движение было таким знакомым, таким смертельным. — Показывает всем, что он сломанная игрушка. Наркоман. Психический калека. Даже Хэтфорды никогда не опускались до химической зависимости. Они предпочитали власть. — Хэтфорды! — мать засмеялась, и это был сухой, дребезжащий звук, как стук костей. — Я сбежала от Хэтфордов так же, как и от тебя, Натан. От одной мафии к другой? Какой в этом смысл? Я дала ему шанс на нормальную жизнь. — Нормальную? — отец медленно повернул к ней голову. В его взгляде не было злобы. Была холодная, клиническая констатация факта. — Ты загнала его в химический туман. Ты сломала его волю, прежде чем я смог ее выковать. Он должен был стать оружием. А стал… этим. Рыжим клоуном, который мстит за хромых мальчиков, которых не видел пять лет. Сентиментально. Глупо. Слабо. Нил сжал пальцы. Он чувствовал, как ногти впиваются в ладони. Боль была реальной. Острая, чистая точка в море размытого кошмара. — Я не мстил за него. — сказал он вслух. Его голос прозвучал хрипло, неуверенно в тишине комнаты. Он говорил с галлюцинациями. Он знал, что говорит с галлюцинациями. И от этого внутри все сжималось в тугой, болезненный узел. — Я мстил за идею. За ту версию его, которую придумал. Чтобы было за что держаться. Чтобы был смысл не спустить все таблетки разом. — Лжец — просто сказала мать. Ее пальцы вдруг впились ему в плечо. Холодные. Невесомые. Но ощущение было настолько ярким, что он вздрогнул. — Ты думаешь о нем каждый день. Каждую ночь. Даже сквозь эту химическую смирительную рубашку. Он — твой единственный якорь в безумии. И ты его отпустил. Как и я отпустила тебя. — Он не отпустил. — поправил отец. Он склонился к Нилу, и его дыхание, пахнущее мятой и железом, обожгло щеку. — Он убежал. Как трус. Как всегда. Убежал после поцелуя. Интересно, мальчик помнит? Интересно, он ненавидит тебя за это? Нил зажмурился. Картинка всплыла сама, яркая, нестерпимо четкая, пробиваясь сквозь туман лекарств. Скамейка. Запах дыма и дешевого одеколона. Губы, прижатые к его губам в порыве отчаяния и чего-то еще, на что у него не было названия. Карие глаза, смотрящие прямо в него, пустые и в то же время бесконечно глубокие. Потом — бегство. Мать тащила его за руку, его сердце колотилось так, что казалось, вырвется из груди. — Он забыл. — прошептал Нил. — Должен был забыть. — Никто ничего не забывает — сказал отец, откидываясь назад. Его тон был почти философским. — Особенно боль. Особенно предательство. Ты предал его, сбежав. Как предал меня, уйдя с ней. Как предал ее, убив. Это твой паттерн, Натаниэль. Ты оставляешь за собой выжженную землю и улыбаешься, улыбаешься, улыбаешься… Голоса накладывались друг на друга, сплетаясь в невыносимую какофонию. Мать твердила о правилах. Отец — о слабости. Они спорили, обвиняли друг друга, и их слова вонзались в него, как лезвия. Он прижал ладони к ушам, но это не помогало. Звук шел изнутри. Он чувствовал, как подступает паника. Знакомое, липкое чувство, сжимающее горло. Дрожь начала пробегать по рукам, мелкая, неконтролируемая. Побочка. Ломка. Галлюцинации. Весь комплект. Ему нужна была таблетка. Но если он встанет и пойдет к спальне, они пойдут за ним. Они будут смотреть, как он трясущимися руками будет открывать таблетницу. Они будут комментировать. — Смотри, как его трясет, — скажет отец. — Как животное. — Он слаб. — вздохнет мать. — Я пыталась сделать его сильным. Дала правила. Не доверять. Не оглядываться. Не сближаться. — Но он сблизился — отец ухмыльнется. — С тем мальчиком. И что получил? Боль. И бегство. Следуй правилам, сынок. Они единственное, что у тебя есть. Так ведь? И как, помогает? Нил опустил голову на колени. Дышал. Просто дышал. Он пытался сосредоточиться на счете, на ощущении прохладного пола под босыми ногами, на далеком гудении кондиционера. Но голоса были громче. И тут за его спиной раздался другой звук. Тихий. Реальный. Шаги. Он не обернулся. Может, это тоже галлюцинация. Может, это отец наконец решил перейти от слов к делу. Но потом на его плечи легли руки. Теплые. Тяжелые. Настоящие. Он вздрогнул, но не отпрянул. Прикосновение было якорем. Оно пробилось сквозь шум. — Нил, — сказал голос. Мягкий. Женский. Авроры. — Я здесь. Слушай мой голос. Ее пальцы начали медленно разминать напряженные мышцы его плеч. Движения были уверенными, сильными. Он почувствовал, как под ее прикосновениями узлы напряжения начали понемногу расползаться. — Они говорят. — выдавил он, не поднимая головы. — Я знаю, — ответила она. Ее голос был спокойным, как гладь озера в безветренный день. — Но это только голоса. Они не здесь. Здесь только ты и я. И пол под тобой. И стекло за твоей спиной. И мое прикосновение. Чувствуешь? Он кивнул, коротко, почти незаметно. Чувствовал. Ее руки были реальностью. Они перевешивали призраков. — Ложись — тихо скомандовала она, а потом пояснила — Пол прохладный, отвлечет. Он посмотрел на нее и просто улегся на живот. Пол был жестким, но прохладным, и это было хорошо. Аврора устроилась сверху, удобно усевшись на его бедра, и продолжила массаж, теперь уже спины. Ее пальцы находили каждый зажим, каждый узелок боли, скопившейся за годы побегов, ударов, страха. Нил застонал, низко, почти бессознательно. Это было облегчение. Физическое ощущение вытесняло психическое. — Вот так. — прошептала Аврора. — Дыши. Слушай, как я дышу. Вдох. Выдох. Он попытался синхронизировать свое дыхание с ее. Медленно. Глубоко. Голоса за спиной не умолкли, но отодвинулись. Теперь они звучали как бормотание из соседней комнаты. Неясное. Фоновое. — Спасибо — пробормотал он в пол. — Не за что. — она провела большими пальцами вдоль его позвоночника, и он снова вздрогнул, но на этот раз от почти болезненного удовольствия. — Часто такое? — Когда таблетки отходят. Или когда стресс. Или когда просто потому что, — он уткнулся лицом в сложенные руки. — Веселуха. Она молча массировала его еще несколько минут. Тишина в комнате стала другой. Не пугающей, а почти мирной. Призраки продолжали свой спор, но теперь это напоминало плохо настроенное радио. Дрожь в руках утихла, оставив после себя лишь слабость, будто после долгой болезни. Призраки отступили в дальние уголки сознания, превратившись в неразборчивый шепот. Голос Авроры и тепло ее рук были барьером, который они не могли преодолеть. — Завтра, — сказал Нил, и его голос, приглушенный сложенными руками, прозвучал хрипло, но уже без той дикой паники. — После этого идиотского обеда. Мы идем куда-нибудь. В клуб. Самый шумный, самый далекий отсюда. Без единого намека на Пальметто на горизонте. Руки Авроры на секунду замерли. — В клуб? — переспросила она. В ее голосе прозвучало тихое удивление, смешанное с пониманием. — Да. Найдем тебе кого-нибудь. — Нил повернул голову набок, чтобы его голос был слышнее. Щека прижалась к холодному ламинату. — Красивого. Умного. С деньгами, чтобы мог тебя развлекать. И подальше отсюда. Чтобы потом не приполз сюда с глазами щенка и не путался под ногами. Аврора тяжело вздохнула. Ее пальцы снова пришли в движение, но теперь это было не столько массаж, сколько простое, успокаивающее прикосновение. — Ты прекрасно знаешь, кто меня интересует — сказала она тихо. В ее словах не было обиды. Была констатация. Факт, как этажи под ними и город за окном. Нил фыркнул. Звук получился сдавленным. — И ты прекрасно знаешь мой ответ. Я тебе говорил. Максимум — это флирт. Танец. Ничего больше. — Он зажмурился, чувствуя, как остатки адреналина окончательно растворяются, оставляя после себя пустую, выжженную равнину. — Вообще, наверное, меня можно классифицировать как гея. За всю жизнь… за всю жизнь  зацепил только один человек. И то, было это в тринадцать, и длилось всего месяц. Сомнительная статистика. Аврора помолчала. Потом ее вес сместился, и она слезла с него, усевшись рядом на пол, прислонившись спиной к тому же холодному окну. Нил перевернулся на бок, чтобы видеть ее. В полумраке ее лицо было бледным пятном, черты размытыми, но глаза ловили слабый свет из города и отражали его двумя спокойными точками. — Ладно, — наконец сказала она. Слово прозвучало как сдача. Не поражение, а тактическое отступление. — Я могу попробовать. Для разнообразия. Нил удовлетворенно хмыкнул и снова уткнулся лицом в сцепленные ладони. Физическое облегчение от массажа и уход призраков делали его мысли вялыми, почти сонными. — Вот и умница. Подцепим тебе какого-нибудь красавчика. С яхтой. Или хотя бы с быстрой машиной. Чтоб мог тебя катать, пока я буду валяться на корте. Он услышал, как она тихо хихикает. Звук был теплым, искренним, и от него в его опустошенной груди что-то слабо шевельнулось — нечто вроде благодарности. — Раз уж ты гей, — сказала Аврора, и в ее голосе снова зазвучала та самая, легкая, игривая нотка, — то, может, мне тоже найти тебе кого-нибудь? Для симметрии. Раз уж мы занимаемся устройством личной жизни. Нил рассмеялся. Коротко, хрипло, но почти естественно. Он открыл один глаз, чтобы взглянуть на нее. — Что ж, — протянул он, и его вечная улыбка, бледная и уставшая, все же тронула уголки губ. — Пожалуй, так мы можем сосуществовать. Ты — со своим придурком на яхте. Я… — он замолчал, потому что мысль не имела продолжения. — Я буду варить пасту и смотреть, как ты страдаешь от похмелья. Она снова засмеялась, и на этот раз он присоединился к ней — тихим, шипящим смешком, который больше походил на выдох. Через несколько минут Аврора встала, ее суставы тихо хрустнули. — Спи. Обед в полдень. Тебе нужны силы, чтобы изображать человека. Нил кивнул, не двигаясь. Он слышал, как ее босые ступни мягко шлепают по полу, удаляясь в сторону спальни. Дверь закрылась с тихим щелчком. *** Утро пришло с серым, размытым светом, пробивающимся сквозь панорамные окна. Нил проснулся на том же полу в гостиной, всем телом ноя от жесткости ламината. Голова была тяжелой, будто налитой свинцом, но тихой. Призраки растворились с рассветом, оставив после себя лишь горький привкус стыда и полную, выжженную опустошенность. Он поднялся, кости затрещали. В квартире пахло кофе. Аврора стояла у кухонного острова в простых леггинсах и большой футболке, ее волосы были собраны в небрежный хвост. Она молча протянула ему чашку с черным кофе и маленькую серебристую таблетницу. Два голубых друга. Спасение. Нил принял их без слов, запивая горьковатым глотком. Он чувствовал, как дрожь в кончиках пальцев начинает утихать еще до того, как таблетки успевали дойти до желудка — один лишь их вид действовал на него как плацебо. — Райские сумерки. — сказала Аврора, не глядя на него, помешивая что-то в сковороде. — Клуб. В Колумбии. Час езды. Я арендовала там квартиру на ночь. На случай, если будет поздно или… если просто не захочется возвращаться. Нил кивнул, прижимая ладони к горячей поверхности чашки. Колумбия. Час от Пальметто. Достаточно далеко, чтобы выдохнуть. Чтобы забыть про вчерашний призрак в магазине, про сегодняшних призраков в гостиной. Про все. — Хорошо, — его голос был хриплым от сна. — Хорошо. Он принял душ — долгий, почти обжигающе горячий, пытаясь смыть с кожи остатки ночного кошмара и липкий холод пота. Когда он вышел, завернувшись в полотенце, на кровати уже ждала одежда. Черные широкие джинсы. Коричневое поло из мягкого хлопка, цвет которого отдавал медом и осенью. Просто, но со вкусом. Он посмотрел на Аврору. Она сидела на краю кровати, ждала. — Это будет лучше — сказала она. Не спрашивала, а утверждала. Нил фыркнул, но начал одеваться прямо при ней, не стесняясь. Она уже видела все его шрамы, все его слабости. Видела его на полу, разговаривающего с призраками. Стыд был роскошью, на которую у него не оставалось сил. Он натянул джинсы, надел поло. Ткань была мягкой, приятной на ощупь. Она подчеркивала линию его плеч, делала рыжину волос чуть ярче на фоне коричневого. Аврора смотрела, оценивая. В ее глазах не было вожделения. Была холодная, почти профессиональная оценка. — Идеально. — заключила она. — Ты выглядишь… собранно. Почти по-человечески. — Оскорбления с утра — мой любимый вид завтрака, — парировал Нил, но ухмыльнулся. Таблетки начинали работать, разливая по венам знакомое тепло и тупую уверенность. Мир стал мягче, края — не такими острыми. Он мог дышать. Дорога до дома Эбби заняла не больше десяти минут. Нил сидел на пассажирском сиденье, уставившись в окно на проплывающие мимо кирпичные здания и пышную зелень. Мир был слегка размыт по краям, цвета чуть более яркими, а тревожный комок в желудке превратился в легкое, почти неосязаемое беспокойство. Он мог с этим работать. — Нам не обязательно туда идти — сказала Аврора, плавно поворачивая руль. Ее голос был спокойным, без давления. — Можно сказать, что плохо себя чувствуешь. — И дать им повод копать с самого первого дня? — Нил фыркнул, не отрывая взгляда от окна. — Нет уж. Лучше я пойду, поулыбаюсь этому цирку, а потом мы смоемся в твой клуб. Уже есть план, помнишь? Найти тебе придурка с яхтой. Аврора ничего не ответила, лишь слегка сжала губы. Она знала, что спорить бесполезно, когда он в таком состоянии — химически стабилен и полон саркастичной решимости. Машина свернула на тихую улочку с аккуратными домиками. Дом Эбби выделялся среди других — ухоженный газон, цветущие кусты у крыльца, окна с кружевными занавесками. Выглядело как открытка. Как что-то из жизни, которой у Нила никогда не было и не будет. Ваймак открыл дверь еще до того, как они успели подняться на крыльцо. Он был в той же белой футболке и джинсах, его лицо выражало привычную смесь нетерпения и усталости. — Заходите, не стойте как истуканы.  — буркнул он, отступая вглубь прихожей. Внутри пахло свежей выпечкой, травами и чем-то уютным, домашним. Нил почувствовал, как его вечная улыбка стала чуть более натянутой. Он ненавидел такие запахи. Они обычно лгали. В гостиной их ждали две женщины. Эбби — светловолосая, с мягкими чертами лица и добрыми, но внимательными серыми глазами. И Бетси — настоящая «добрая библиотекарша» с очками в узкой оправе и теплой, открытой улыбкой. Нил почувствовал на себе их профессиональные, оценивающие взгляды. Врачи. Он шире расплылся в улыбке. — Нил, Аврора, — Ваймак кивнул в их сторону. — Мои коллеги. Эбби и Бетси. Знакомьтесь, болтайте о погоде. Остальные на террасе. Представление было коротким, почти мимолетным. Эбби улыбнулась, сказала что-то о том, как рада новым лицам. Бетси смотрела на него чуть дольше, ее взгляд был мягким, но невероятно проницательным. Нил почувствовал, как под этим взглядом ему хочется поправить манжету поло, хотя никаких следов от игл там не было и в помине. Он не моргнул, не отвел глаз. Просто улыбался. — Проходите, ребята уже ждут. — Эбби махнула рукой в сторону раздвижной стеклянной двери, ведущей на задний двор. Аврора сделала шаг вперед, как будто пытаясь создать для него щит. Нил последовал за ней, чувствуя, как приятное тепло таблеток смешивается с подступающим холодком тревоги. Он вышел на террасу. И мир сузился до нескольких лиц. Сначала он увидел его. Высокого, с идеальной осанкой, с каштановыми волосами и, знакомой до боли, цифрой «2» на левой скуле. Кевин Дэй. Он стоял, прислонившись к перилам, с бокалом с чем-то прозрачным в руке, и его зеленые глаза, холодные и оценивающие, сразу же нашли Нила. Взгляд был не дружеским. Это был взгляд стратега, рассматривающего новый, неизвестный актив. И в нем не было ни капли узнавания. Только высокомерный интерес. Нил почувствовал, как что-то резко сжимается у него в груди. Его блять не предупредили. Мысль пронеслась яростно и беспомощно. Кевин. Здесь. В этой жалкой университетской команде. Это не укладывалось в голове. И почти сразу же взгляд Кевина, будто на прицеле, сместился на Аврору. Задержался. В его глазах что-то мелькнуло — интерес другого рода. Более примитивный. Аврора, почувствовав это, слегка выпрямилась, ее собственная улыбка стала чуть более осмысленной, принимающей вызов. Она сделала легкий шаг навстречу, намеренно встав между Нилом и Кевином. — Кевин, я полагаю? — ее голос прозвучал медово и уверенно. — Аврора Хэндсон. Я слышала, вы отвечали за просмотр игровых записей новых кандидатов. Кевин медленно кивнул, его внимание теперь полностью принадлежало ей. — Я отвечаю за то, чтобы в этой команде не было слабых звеньев. — сказал он, и его голос был таким же, каким Нил его помнил — холодным, с легкой хрипотцой. — Ваше присутствие… неожиданно. Пока Аврора заводила светскую беседу, Нил позволил себе перевести дух и осмотреть остальных. И его взгляд упал на них. Трое. Парень в розовой футболке — тот в которого он врезался в магазине. Его смуглое лицо сейчас озаряла широкая, радушная улыбка. И двое других. Стоящие рядом, но не вместе. Две стороны одной монеты. Бледные волосы, карие глаза, одинаковый рост. Но на этом сходство заканчивалось. Один — в светлой футболке и свободных шортах, с выражением легкого раздражения на лице. «Аарон» из вчерашнего кошмара. Другой — в черной кофте с длинным рукавом, несмотря на жару, руки скрещены на груди. Его лицо было чистым листом. Пустота, вылитая в гипс. Эндрю.  Вот это точно Эндрю. Нил почувствовал, как земля слегка покачнулась у него под ногами. Не галлюцинация. Не сон. Просто ебаная, беспощадная реальность, которая оказалась хуже любого его кошмара. У Эндрю был близнец. И он, идиот, вчера принял одного за другого. А сегодня они оба стоят здесь, в пяти метрах от него. Его сердце забилось чаще, но таблетки тут же поймали этот всплеск, приглушили его, превратили в глухой, отдаленный стук где-то под грудной клеткой. Он не мог отвести глаз от Эндрю. От той самой пустоты, которую он помнил. Которая снилась ему все эти годы. Парень в розовом — Ники — словно пружина, сорвался с места и подлетел к ним. — Эй, значит, ты наш новый нападающий! — его голос был громким, полным беззаботной энергии. Он хлопнул Нила по плечу, и тот едва удержался, чтобы не вздрогнуть. — Я Ники. А это мои кузены-близнецы — Аарон и Эндрю. Не перепутай, а то один обидится, а второй, — он кивнул в сторону Эндрю, — просто посмотрит на тебя так, что захочешь провалиться сквозь землю. Мы не очень похожи, да? Мама у меня мексиканка, вот и все объяснение. Добро пожаловать в сумасшедший дом, новичок! Нил заставил себя улыбнуться в ответ. Шире. Неестественней. Его губы растянулись, щеки заболели. — Рад встрече — сказал он, и его голос звучал чуть выше обычного, с той самой истеричной ноткой, которую дарили таблетки. — Нил. И да, не перепутаю. Один в белом, другой… в черной дыре. Все логично. Он видел, как Аарон покрутил пальцем у виска, глядя на Ники, но сам Нил смотрел на Эндрю. Тот не моргнул. Его взгляд скользнул по лицу Нила, по его натянутой улыбке, и ничего в нем не изменилось. Ни узнавания, ни удивления, ни раздражения. Ничего. Как будто он смотрел на пустое место. И от этого внутри Нила что-то дико и нелепо заныло. Он не узнал. Или делает вид. Оба варианта были невыносимы. — Садитесь, не стойте столбом — проворчал Ваймак, выходя на террасу с подносом, полным бутербродов. — Ешьте. Знакомьтесь. Только не деритесь. Мне сегодня документы заполнять, некогда вас разнимать. Нил машинально опустился на свободный стул за большим деревянным столом. Аврора села рядом, все еще удерживая большую часть внимания Кевина, который теперь, кажется, был целиком поглощен разговором с ней о чем-то, связанном с тактикой. Нил был благодарен за эту передышку. Он взял бутерброд, не глядя, и откусил. На вкус было как картон. Он жевал, уставившись в стол, чувствуя на себе взгляды. Ники что-то болтал о предстоящем сезоне, Аарон изредка вставлял саркастичные комментарии. Эндрю молчал. Он просто сидел, и его молчание было громче любых слов. Таблеточное спокойствие начинало давать трещину. Нил чувствовал, как под кожей снова начинается легкий зуд, как мысли пытаются разбежаться в панике. Он ухватился за первую, что пришла в голову. — Так, — сказал он, поднимая глаза и окидывая взглядом стол. Его улыбка стала хитрой, игривой. — Кто здесь кроме нас? Остальные в отпуске или уже сбежали, не дождавшись моего прибытия? Аарон фыркнул. — Сбежали бы, если бы знали, что к ним подселят улыбающегося наркомана — пробормотал он себе под нос, но достаточно громко, чтобы все услышали. — Аарон — тихо, но отчетливо произнес Эндрю. Всего одно слово. Без интонации. Но Аарон замолчал, лишь презрительно скривил губу. Ники поспешил заполнить паузу. — Дэн и Мэтт у его родителей, Сет и Эллисон в Европе катаются, Рене уехала к маме. Вернутся к началу сборов. Так что пока что мы — весь цвет команды. — Он широко улыбнулся. — Как мило — протянул Нил. Он почувствовал, как его тошнит от этой фальшивой идиллии. Он повернулся к Авроре и Кевину. — Вы там уже планируете чемпионат? Или обсуждаете, какую яхту выберете для первого свидания? Аврора бросила на него предупредительный взгляд, но Кевин оторвался от нее. Его глаза снова уставились на Нила, и теперь в них горел холодный, профессиональный фанатизм. — Мы обсуждали твои игровые качества, — сказал Кевин. Его голос резал воздух. — Ты быстр. С прекрасным контролем клюшки. Но твоя выносливость на последних просмотренных записях оставляла желать лучшего. Ты выдыхался к половине второго тайма. Нил пожал плечом, откусывая еще кусок бутерброда. — Скучно было. Противники слабые. Зачем напрягаться? — Здесь не будет слабых. — парировал Кевин. — И если ты выдохнешь в ключевой момент, это будет стоить нам игры. — Он сделал паузу, и его взгляд стал еще тяжелее. Он скользнул по Нилу, словно пытаясь заглянуть под кожу, увидеть химический состав его крови. — У нас два с половиной месяца до начала сезона. Ты планируешь что-то с этим делать? Вопрос повис в воздухе. Все понимали, о чем речь. О таблетках. О том, что было написано в его документах. О его вечной улыбке и стеклянном взгляде. Нил медленно положил бутерброд на тарелку. Он почувствовал, как Аврора напряглась рядом. Он посмотрел на Кевина, и его улыбка не дрогнула. Она стала лишь более острой, более ядовитой. — С этим? — он легким движением кивнул вниз, будто показывая на себя всего. — О, планирую. Сегодня вечером, например, планирую отлично провести время в одном клубе. Найти кого-нибудь, чтобы отвлечься. Может, даже двух. Мне всегда весело, понимаешь? — Он перевел взгляд на Аврору, затем снова на Кевина. — А выносливость… Она либо есть, либо ее нет. Увидим на корте, Дэй. Не переживай так. Морщины появятся. Он произнес это с такой нарочитой, химической легкостью, что Кевин на секунду замер, явно не понимая, как реагировать на такой откровенный, улыбающийся саботаж. Аарон тихо фыркнул. Ники смотрел, широко раскрыв глаза. Эндрю… Эндрю просто смотрел. Его взгляд был прикован к Нилу, и в этой пустоте, казалось, отражалось все — и его ложь, и его паника, и его отчаянное, сумасшедшее желание быть где угодно, только не здесь. Нил поймал этот взгляд и не смог отвести глаз. Он улыбался, улыбался так, что казалось, лицо вот-вот треснет, а внутри все кричало одним-единственным, ясным, как лезвие, словом, которое он мысленно прокричал сам себе, всем им, всему этому ебаному миру: Идиоты. Все вы идиоты. — Эй, придурки и леди! — донесся голос Ваймака из дома, явно перебивая то, что собирался ответить Кевин — Идите есть, обед готов. Нил прошел в дом следом за остальными, его улыбка замерзла на лице, как ледяная маска. Гостиная Эбби была уютной — мягкий диван, полки с книгами, семейные фотографии. Все дышало таким нормальным, таким чужеродным спокойствием, что ему хотелось разбить что-нибудь. Они расселись. Бетси устроилась в кресле, сложив руки на коленях. Ваймак сидел рядом с ней, а пустой стул с другой стороны был явно предназначен для хозяйки дома. Эбби разносила чай. Аврора села рядом с Нилом на диване, их плечи почти касались — точка опоры в этом море притворного участия. Разговор тек медленно, как густой сироп. Ваймак задавал вопросы резко, по-деловому. Бетси — мягко, с улыбкой, которая не обещала ничего хорошего. — Так, Джостен, — начал Ваймак. — Англия, говоришь? — Лондон, — ответил Нил, кивая. Его голос звучал чуть механически, но он следил за этим. — Родился там. Большую часть жизни там и провел. — Родители? — спросила Бетси. Ее взгляд был мягким, но неотрывным. Нил сделал глоток чая. Он был слишком горячим, почти обжег язык. Идеально. Боль отвлекла на секунду. — Погибли, — сказал он просто, позволив вечной улыбке на мгновение стать чуть печальнее, чуть более пустой. — Довольно давно. Автокатастрофа. После этого я остался с дядей. Его зовут Стюарт, тренер уже с ним познакомился. Он видел, как Бетси слегка наклонила голову, принимая информацию. Ваймак хмурился. Их не интересовали подробности. Им нужна была картинка, и он ее рисовал. Сирота. Трагическая история. Богатый опекун. Все сходилось. — А год в Милпорте? — вклинился Ваймак. — Зачем? Там кроме грязи и чаек ничего нет. Нил пожал плечом. — Надоел Лондон. Захотелось тишины. Простоты. Ну, и поиграть, конечно. Эрнандес, тренер той команды, оказался хорошим мужчиной. Не лез в душу. — А в душу лезть иногда нужно, — тихо сказала Бетси. Ее слова повисли в воздухе, но она не давила. Просто констатировала. — Особенно если есть… медицинские предписания, требующие наблюдения. Нил посмотрел прямо на нее, не моргая. — У меня есть врач в Лондоне. Доктор Диаз. Он ведет мою историю. Все документы переданы университету. И будет местный врач. Я не собираюсь пренебрегать рекомендациями, доктор Добсон. — Он произнес это с такой сладкой, почти издевательской вежливостью, что Эбби на мгновение перестала помешивать сахар в своей чашке. — Просто хочу играть. Это все. Разговор продолжался еще несколько минут. Об учебе — он выбрал какие-то общие курсы, еще не решил. О расписании тренировок. О климате Южной Каролины. Нил отвечал, кивал, улыбался. Внутри все медленно закипало. Каждое слово, каждый взгляд, каждый кивок Кевина, который молча наблюдал из угла комнаты, будто ждал провала — все это давило на него, сжимая грудную клетку стальным обручем. Нил слушал, как Бетси мягко, но настойчиво пытается выудить что-то о его «механизмах совладания», а Ваймак мрачно бубнит что-то о графике приема лекарств и тренировок. Слова доносились до него как сквозь вату, обрывками, теряя смысл. Воздух в гостиной стал густым, сладким от запаха пирога и лжи. Давил на грудную клетку. Ему нужно было пространство. Нужно было движение. Нужно было вырвать этот комок тревоги, который, несмотря на таблетки, снова начинал расти где-то под ребрами. Он встал. Резко. Движение было настолько неожиданным, что Бетси на середине фразы приоткрыла рот, а Ваймак нахмурился. — Извините — сказал Нил, и его улыбка вспыхнула с новой, неестественной яркостью, как лампочка перед перегоранием. — Пойду подышу. Курить. — Он повернулся к Авроре, которая смотрела на него с безмолвным вопросом. — Ключи, солнышко. Мои сигареты в бардачке. Аврора, не споря, молча вытащила из кармана шорт брелок от Audi и протянула ему. Их пальцы соприкоснулись на долю секунды, и он почувствовал, как она слегка сжала его — предупреждение, поддержка, все сразу. И тут раздался голос. Тот самый. Низкий, ровный, лишенный всякой окраски. Он прозвучал не громко, но перерезал воздух в комнате, как лезвие. — Я тоже. Нил замер. Буквально. Каждая мышца в его теле натянулась и окаменела. Он медленно, будто против своей воли, повернул голову. Эндрю уже стоял. Он не сидел, он был на ногах, и его взгляд был теперь направлен прямо на Нила. Не сквозь него. На него. И в этом было что-то настороженное, изучающее. Как будто он только что получил подтверждение какой-то своей гипотезы. Ваймак тяжело вздохнул и поднялся с кресла. Его массивная фигура встала между ними, не как физическая преграда, а как предупреждение. — Миньярд, не дай бог ты… — начал он, и в его голосе прозвучала усталая, но твердая угроза. Нил почувствовал, как лед в жилах отступает, сменяясь приливом чего-то острого и иррационального. Желания защитить. Защитить Эндрю от этого тона, от этого подозрения. Это было глупо, абсурдно, химически обусловлено, но это пересилило панику. Его улыбка снова ожила, став щитом и оружием одновременно. — Все в порядке, тренер — сказал он, и его голос зазвучал с той самой, нарочито легкомысленной нотой. — Не волнуйтесь. Мы просто выйдем подымим, обсудим… марки машин. Или что там парни обсуждают. Пойдем — это уже было обращено к Эндрю, и Нил кивнул в сторону двери, сам первым сделав шаг, не дожидаясь ответа. Он боялся, что если замешкается еще на секунду, его ноги откажут. Он вышел на палящее солнце, и горячий воздух обжег легкие, но это было лучше, чем спертая атмосфера лжи внутри. Шаги позади него были легкими, почти неслышными. Он не оборачивался. Он шел к машине, к своему матово-серому убежищу, чувствуя, как каждый нерв на его спине напряжен до предела, улавливая присутствие того, кто шел сзади. Он дошел до машины и остановился, давая Эндрю время подойти. Тот сделал это неспешно. Его взгляд скользнул по Нилу, по его неестественно прямой спине, а затем перешел на машину. И задержался. Нил видел это краем глаза. Как глаза скользнули по агрессивным линиям кузова, по матовому покрытию, вобравшему в себя солнечный свет, не давая бликов. В них, в этих глазах-пустошах, на секунду мелькнуло что-то. Не восхищение. Не желание. Скорее… признание. Оценка. Как будто Эндрю видел в этой машине родственную душу — что-то опасное, сдержанное и созданное для скорости. Этот взгляд ударил по Нилу с такой силой, что у него перехватило дыхание. Его пальцы, сжимавшие брелок, побелели. Внутри все кричало одно и то же, навязчивое, безумное: Возьми. Возьми ее. Возьми все. Ключи, машину, мою вывернутую наизнанку душу, все, что осталось от того мальчика на скамейке. Просто возьми. Но вместо этого он, движимым чистейшим химическим и эмоциональным автоматом, скользнул на водительское сиденье. Он наклонился, потянулся к бардачку, вытащил пачку сигарет и пластиковую зажигалку. Действия были резкими, отрывистыми. Он вылез обратно, закрыл дверь и, наконец, обернулся к Эндрю. Тот стоял в двух шагах, его руки были спрятаны в карманах черных штанов, а взгляд теперь был снова прикован к его лицу. Пустой. Выжидающий. Нил трясущимися пальцами выбил сигарету, зажал ее между губ, щелкнул зажигалкой. Первая затяжка была горькой и спасительной. Дым смешался с жарким воздухом. Он выдохнул струйкой в сторону, не отводя глаз от Эндрю. Его колотило изнутри. Желание, чтобы этот момент не заканчивался, смешалось с ужасом от того, что он уже длится слишком долго. Что сейчас Эндрю развернется и уйдет. Или скажет что-то, что вгонит последний гвоздь в крышку гроба их несуществующего прошлого. Но Эндрю не уходил. Он, казалось, изучал сам процесс — как Нил держит сигарету, как его пальцы все еще слегка дрожат, как его вечная улыбка сейчас выглядит просто оскалом на фоне бледного лица. Эндрю не торопился. Он вынул свою пачку и так же медленно прикурил. Движения были экономичными, точными. Нил следил за каждым миллиметром: как пальцы сжимают зажигалку, как губы смыкаются вокруг фильтра, как кадык двигается при первой затяжке. Он чувствовал, как его собственное сердце бьется где-то в горле, гулко и неровно, смешиваясь с химическим спокойствием, которое теперь казалось тонким, как паутина. — V10? — спросил Эндрю. Его голос был низким, ровным, без единого намека на интерес. Просто констатация. Взгляд его был прикован к капоту автомобиля. Вопрос застал Нила врасплох. Он замер с сигаретой на полпути ко рту. Мозг, затуманенный таблетками и адреналином, лихорадочно скребся по сусекам, пытаясь извлечь значение этих букв и цифр. Вспомнились слова Стюарта в аэропорту.  — Да, — выдавил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Кажется. Так сказал дядя. Эндрю кивнул, почти незаметно. Он сделал еще одну затяжку и выпустил дым в сторону, отворачиваясь от машины, чтобы смотреть прямо на Нила. Карие глаза заставили Нила почувствовать себя голым под этим взглядом. Как будто Эндрю видел не его лицо, а схему его нервной системы, химический состав крови, десять имен в списке. — Хочешь прокатиться? — фраза вырвалась у Нила сама собой, прежде чем он успел ее обдумать. Она прозвучала хрипло, с той самой истеричной ноткой, которую он ненавидел. Он тут же почувствовал прилив паники. Идиот. Что ты делаешь? Эндрю выгнул бровь. Единственное движение на каменном лице. Оно длилось долю секунды, но для Нила оно прозвучало громче крика. — Доверишь ее незнакомцу? — спросил Эндрю. Его тон был плоским, но в нем читался вызов. Испытание. Нил фыркнул, пытаясь придать своему смешку легкость, которую не чувствовал. Его пальцы сжали сигарету так, что та почти сломалась. — Я психически нестабилен и сижу на таблетках, — сказал он, широко улыбаясь. Щеки ныли от напряжения. — Как думаешь, мне не плевать? Я слышал, чтобы подружиться, надо делиться игрушками. Я делюсь. Слова повисли в горячем воздухе, нелепые и откровенные до безрассудства. Нил чувствовал, как кровь приливает к лицу, но таблетки тут же приглушили и этот стыд, превратив его в легкое, далекое жжение. Он смотрел на Эндрю, ловя в этой пустоте хоть какую-то реакцию. Эндрю смотрел еще несколько секунд. Потом медленно, почти невесомо, наклонил голову набок. Это было похоже на движение хищной птицы, рассматривающую добычу. Его взгляд скользнул с лица Нила на брелок в его руке. Он протянул руку. Просто. Без слов. Немое требование. Сердце Нила ушло в пятки, а потом рванулось обратно, забившись бешеным, ликующим галопом. Он согласился. Он берет ключи. Нил усмехнулся, коротко и резко, и подбросил брелок в воздух. Металл блеснул на солнце. Эндрю поймал его, не глядя, движение было до неприличия ловким. Его пальцы сомкнулись вокруг холодного пластика и металла. Нил, не дожидаясь приглашения, бросил окурок на асфальт и раздавил его подошвой кроссовка. Затем он обошел машину и устроился на пассажирском сиденье. Кожа обожгла кожу через тонкую ткань поло. Он пристегнулся автоматически, глядя прямо перед собой. Внутри все пело и дрожало. Химическое спокойствие трещало по швам, не в силах сдержать шторм, который поднимался от одного лишь присутствия этого человека в полуметре от него. Дверь водителя открылась, и Эндрю скользнул внутрь. Он придвинул сиденье с одним точным движением — не под себя, а так, словно рассчитывал каждый сантиметр до педалей. Его пальцы обхватили руль, и в этот миг машина перестала быть просто машиной. Она стала продолжением его воли. Он завел двигатель, и низкий рык наполнил салон, отозвавшись вибрацией в костях Нила. Они выехали со спокойной улицы, и Нил ожидал той же размеренной, почти сонной езды. Он ошибался. Как только колеса коснулись асфальта более широкой дороги, Эндрю плавно, почти небрежно, опустил ладонь на рычаг и втопил педаль газа. Машина рванула вперед с такой силой, что Нила вдавило в кожаное сиденье. Воздух вырвался из его легких коротким, захлебнувшимся звуком. Скорость набиралась молниеносно, тихо, без истеричного рева, лишь нарастающее гудение турбины и свист ветра за окнами. Эндрю вел одной рукой, локоть лежал на подлокотнике. Его лицо было каменным, лишь глаза сузились, следя за дорогой. Он ввинчивался в повороты с пугающей, математической точностью, не снижая скорости, заставляя шины тихо поскуливать на грани сцепления. Нил никогда не боялся скорости. Но эта скорость была другой. Она не была бегством. Она была контролируемым падением в пропасть. Исходящим от человека, который смотрел на мир пустым взглядом. Его инстинкты кричали об опасности, но тело, размягченное таблетками, ответило лишь приливом адреналина, который смешался с химическим кайфом в странный, опьяняющий коктейль. И он не мог отвести глаз. Он смотрел на руки Эндрю — на узловатые суставы, на белые шрамы на костяшках, виднеющиеся из-под черной ткани, на то, как легко они лежат на руле, совершая микроскопические движения. Смотрел на его профиль — на резкую линию скулы, на неподражаемо прямой нос, на губы, сжатые в тонкую нить концентрации. Свет и тень от пролетающих за окном деревьев пробегали по его лицу, как в старом, безумно красивом немом кино. Они мчались, и время потеряло смысл. Нил просто существовал в этом капсуле скорости и молчания, и каждая секунда проживалась им так остро, как давно уже не проживалось ничего. Он забыл о таблетках, о призраках, о Кевине. Есть только рычащий мотор, запах кожи и чистого страха, и человек, который управлял и тем, и другим, и, казалось, всем миром. Неожиданно голос разрезал гул. — Рецептурное? Слово было выброшено в пространство, как камень. Ровно, без интонации. Нил медленно перевел взгляд с рук Эндрю на его лицо. Тот смотрел на дорогу. — Что? — выдавил Нил, мозг с трудом переключался. — То, что ты употребляешь. Рецептурное? — Эндрю не повернулся. Он обогнал грузовик, втиснувшись в узкий промежуток между фурой и встречной полосой с таким холодным бесстрашием, что у Нила похолодели ладони. — Да, — ответил Нил, и его собственный голос показался ему чужим. — От психиатра. Легальный химический костыль. А что? Эндрю молчал, пока не завершил маневр. Потом его губы едва заметно дрогнули. — Аарон слез с этой дряни. Так что, не лезь к нему. Он произнес это так, будто сообщал прогноз погоды. Но Нилу хватило. Мозг, уже отравленный не скоростью, а откровением, щелкнул. Брат-близнец. Наркотики. Эндрю здесь не из-за прошлого. Он здесь, чтобы оценить угрозу для Аарона. Мысль ударила с такой ясностью, что стало почти смешно. Горько, истерично смешно. Весь этот вихрь внутри него, все эти годы ожидания, а этот человек просто защищает своего брата от возможного дилера. Из-под химического тумана поднялся дикий, корявый смех, но Нил сжал зубы, не дал ему вырваться. Вместо этого из его горла вырвался лишь тихий, сдавленный смешок. — Не собираюсь ни к кому лезть. — сказал он, глядя в боковое окно на мелькающий лес. Его улыбка стала жесткой, кривой. — У меня есть Аврора, чтобы ее доставать. Мне больше никого не нужно. В салоне повисла пауза, наполненная лишь звуком двигателя. Потом Эндрю спросил с той же ледяной простотой: — Вы пара? Вопрос был настолько неожиданным, что Нил на секунду остолбенел. Он повернулся и уставился на Эндрю, пытаясь разглядеть в том каменном профиле хоть намек на смысл. Ничего. — А что? — голос Нила сорвался на октаву выше. — Переживаешь за личную жизнь новичка? Эндрю не ответил. Он просто вел машину, и Нил снова принялся смотреть на него. Теперь уже сознательно, нагло, пьяный от скорости и отчаяния. Он изучал каждую деталь, впитывал ее, как будто мог сохранить в памяти навсегда. Линию брови, тень ресниц на скуле, движение кадыка при глотании. Прошло минут тридцать. Они уже выехали на длинное, прямое шоссе, уходящее к синеющим на горизонте горам. Скорость была запредельной, пейзаж за окном превратился в размытую акварель. — Ты пялишься. — сказал Эндрю. Его голос прозвучал громче в новой тишине, когда он слегка сбросил газ. — С момента прихода в дом. Констатация. Без осуждения, без интереса. Просто факт. Нил не отвел взгляда. Наоборот, его улыбка расползлась по лицу, широкая, бесстыдная, настоящая в своем безумии. Таблетки ликовали в крови, снимая последние барьеры. — Да, — согласился он легко. — Пялюсь. Он выдержал паузу, позволив напряжению натянуться, как струна. Эндрю ждал, его пальцы слегка постукивали по рулю. — Ты просто в моем вкусе, — наконец выдавил Нил, и слова вышли наружу, горячие и необдуманные, как лава. — И очень, ооочень красивый. Сразу же после этого внутри него все сжалось в ледяной комок ужаса. Идиот. Конченый идиот. Что ты сказал? Он мысленно дал себе пощечину, почувствовав, как жар разливается по шее и щекам. Но назад пути не было. Он лишь шире расплылся в улыбке, маскируя панику за бравадой, и упрямо продолжал смотреть на Эндрю, бросая вызов. Эндрю на это хмыкнул. Коротко, почти неслышно. Он бросил на Нила быстрый, оценивающий взгляд — от рыжих волос до сведенных в судороге улыбки губ. В его карих глазах что-то мелькнуло. Не отвращение. Не гнев. Что-то вроде… узнавания. Как будто Нил только что подтвердил какую-то его внутреннюю теорию. — Это плохая идея — произнес Эндрю наконец, возвращая взгляд на дорогу. Его голос был плоским, но в нем прозвучала окончательность, тяжелая и ясная, как приговор. Пауза после слов Эндрю повисла в салоне как натянутая струна и это было ужасно. Слова «плохая идея» вибрировали в воздухе, смешиваясь с гулом двигателя. Нил почувствовал, как его улыбка, эта верная, предательская маска, на мгновение дрогнула по краям. Не от обиды. От простого, безжалостного признания правды. Он знал это. Знал лучше кого бы то ни было. Он правда знал это. Он повернулся к окну, глядя на несущийся мимо размытый мир. — Все мои идеи ужасны, — сказал он тихо, почти задумчиво, будто разговаривая сам с собой. — Но я, как ни странно, до сих пор жив. Так что… все в порядке. Он снова посмотрел на Эндрю, уже без того вызова, что был секунду назад. Теперь в его взгляде была просто усталая откровенность, которую не могли скрыть даже таблетки. — Я не прошу взаимности. Не прошу внимания. Я просто ответил на вопрос. Ты приглянулся. Вот и все. Внутри все кричало, чтобы он отступил. Скажи, что это шутка. Скажи, что это побочка от таблеток, химический бред. Свернись калачиком и сделай вид, что ничего не было. Он чувствовал себя идиотом, навязчивым, опасным идиотом, который вломился в чужую жизнь с чемоданом окровавленных костей и головой, полной химического тумана. Он был эгоистом. Чёртовым эгоистом. Рациональная часть, та, что выживала все эти годы, шептала четкий план: сказать Ваймаку, что передумал. Собрать вещи. Улететь обратно в Лондон, в свою позолоченную клетку к Стюарту. Забыть. Или пытаться забыть. Это было бы правильно. Безопасно. Для всех. Но была другая часть. Та самая, которую он думал, что убил, утопил в голубых пилюлях и пепле сожженной машины. Она была жива. И она не просто хотела — она жаждала. Жаждала этого молчаливого присутствия в полуметре от него. Жаждала смотреть на эти руки на руле, на этот пустой, всё понимающий взгляд. Даже если этот взгляд будет полон ненависти. Может, так даже лучше. Жизненный урок, который он так и не усвоил: нельзя хотеть того, что тебе не принадлежит. Особенно если ты — наркоман-убийца с отцом-психопатом за плечами. Ему не позволено хотеть. Но он хотел. Боже, как он хотел. Хотел быть здесь. В этой машине. В этом городе. Хотел хотя бы с краешка наблюдать, как у мальчика со скамейки, которого он однажды поцеловал и бросил, теперь есть брат, кузен, команда. Хоть какая-то якорная точка в мире. И он, Нил, мог быть рядом. Тихим, улыбающимся фоном. Призраком на периферии. Пока его не прогонят. Это было иррационально. Больно. Глупо. Но вся его жизнь была гребаным цирком, а он в ней — не ведущий, не дрессировщик, а клоун на ходулях, который вот-вот рухнет. Так что… да. Он хотел остаться. И он сделает это. Будет рядом, на почтительном, безопасном расстоянии. Будет наблюдать. Будет играть в экси. Будет глотать свои таблетки и улыбаться, улыбаться, улыбаться. Пока Эндрю не скажет ему «свалить». А может, даже и после этого. Потому что отступать ему было некуда. Кроме той тьмы, что ждала его в тишине апартаментов, полной призраков. Эндрю ничего не сказал на его слова. Он просто сбросил скорость, плавно свернул на обочину того же длинного шоссе и остановил машину. Двигатель затих, и в салон ворвалась оглушительная тишина, нарушаемая только стрекотом цикад и далеким гулом другой машины. Он не смотрел на Нила. Смотрел прямо перед собой, на дорогу, уходящую к горизонту. Его профиль в этой тишине казался вырезанным из мрамора. Неприступным. Нил ждал. Ждал приказа убираться. Ждал холодного «не лезь ко мне». Ждал чего угодно. Но Эндрю просто потянулся к пачке сигарет, лежавшей на торпедо, вытащил одну и закурил. Он выпустил струйку дыма в приоткрытое окно. — Твоя жизнь — произнес он наконец, и в его голосе не было ни осуждения, ни одобрения. Была просто констатация факта, тяжелого и окончательного. — Твои проблемы. Он повернул голову, и его карие глаза встретились с голубыми. В них по-прежнему не было ничего. Ни гнева, ни интереса. Но была ясность. Та самая, что режет хуже ножа. — Но если твои «проблемы» коснутся Аарона, Ники или Кевина, — он сделал небольшую паузу, дав словам осесть, — они перестанут быть твоими. Понял? Это не была просьба. Это был ультиматум. Четкий, как граница. Нил почувствовал странное облегчение. Правила. Ему были знакомы правила. Он кивнул, коротко и резко. — Понял. Не коснутся. Эндрю изучающе посмотрел на него еще секунду, как будто проверяя искренность. Потом кивнул сам, потушил недокуренную сигарету и снова завел двигатель. Машина плавно тронулась с места и развернулась, направляясь обратно в сторону Пальметто. На обратном пути он вел уже не так бешено. Быстро, но без того демонического, всепоглощающего бесстрашия. Казалось, цель поездки была достигнута. Угроза озвучена. Границы обозначены. Нил сидел, прижавшись лбом к прохладному стеклу, и смотрел, как знакомые улицы начинают мелькать за окном. Внутри бушевал хаос из стыда, желания и какой-то черной, липкой надежды. Он знал, что он — проблема. Знак опасности в чистом виде. Но он также знал, что не уйдет. Не сможет. Они подъехали к дому Эбби. Эндрю припарковался с той же бездушной точностью и вынул ключ из замка зажигания. Он протянул брелок Нилу, не глядя на него. Нил взял ключи. Пластик был теплым. — Спасибо за… прогулку, — пробормотал он, не зная, что еще сказать. Эндрю вышел из машины и, не оглядываясь, пошел к дому. Нил смотрел ему в спину, чувствуя, как в груди что-то сжимается и одновременно разжимается, освобождая место для чего-то нового, тревожного и неизбежного. Он останется. Будет рядом. И будет ждать. Ждать, пока его не прогонят. А до тех пор… до тех пор он будет просто улыбаться. Как всегда. Нил закрыл дверцу и сделал глубокий вдох, пытаясь втолкнуть в легкие тот странный сплав свободы и опустошения, что остался после поездки. Потом развернулся и пошел к дому, засовывая руки в карманы джинсов. Его улыбка вернулась на место — автоматическая, щитообразная. Ваймак ждал его на пороге, прислонившись к косяку. Его скрещенные на груди руки и нахмуренные брови были красноречивее любых слов. Когда Нил подошел ближе, тренер окинул его медленным, оценивающим взглядом — с головы до ног, будто проверяя на отсутствие дыр и синяков. — Цел? — бросил Ваймак. В его голосе звучало не столько удивление, сколько глубокая, усталая подозрительность. Нил хихикнул, высоко и нервно. — А что должно было случиться? Просто покатался с новым сокомандником. Обсудили… погоду. И машины. — Он попытался пройти мимо, но Ваймак не сдвинулся с места, продолжая смотреть на него. Под этим взглядом Нил чувствовал себя лабораторной крысой, вышедшей из непредвиденного эксперимента живой, но явно нездоровой. Ваймак наконец хмыкнул, отступив и пропуская его внутрь. — Ладно. Ешь пирог. Эбби расстроится, если ты не попробуешь. В гостиной атмосфера слегка изменилась. Бетси и Эбби о чем-то тихо беседовали. Кевин, отодвинувшись в угол, смотрел в телефон, но его поза была неестественно напряженной. Аарон и Ники замолчали, когда Нил вошел. Аарон бросил на него быстрый, колючий взгляд, а Ники — широкую, но теперь уже немного натянутую улыбку. Эндрю сидел на том же месте, где и раньше. Он смотрел в пустоту перед собой, и невозможно было сказать, заметил ли он возвращение Нила вообще. Нил опустился на свой стул рядом с Авророй. Их взгляды встретились на долю секунды. В ее голубых глазах он прочел безмолвный вопрос, смешанный с пониманием и легкой тревогой. Он почти незаметно мотнул головой: ничего. Все нормально. Она отвела взгляд, но ее плечо слегка коснулось его — короткое, едва уловимое прикосновение, точка контакта в этом море чужих лиц. Он взял кусок пирога, который Эбби тут же пододвинула к нему с ободряющей улыбкой. Пирог был яблочным, с корицей. На вкус — как песок. Он жевал механически, кивая в ответ на редкие, ничего не значащие реплики Ники, чувствуя, как тяжесть происшедшего в машине медленно оседает у него в желудке, холодным и неперевариваемым комком. Обед тянулся еще минут сорок, но для Нила время потеряло всякую связность. Он существовал в некоем подвешенном состоянии, где внешне он улыбался и кивал, а внутренне перематывал пленку: рык двигателя, профиль Эндрю на фоне мелькающих деревьев, слова «плохая идея», сказанные с той леденящей простотой. И свой собственный, дурацкий, непрошенный ответ. Наконец, Ваймак с облегчением вздохнул и объявил, что всем, наверное, есть чем заняться. Прощания были краткими. Эбби пожелала удачи, Бетси напомнила о своей доступности. Кевин кивнул, его взгляд скользнул по Авроре и задержался на ней дольше, чем на Ниле. Близнецы и Ники ушли без лишних слов — Аарон, бросив последний недоверчивый взгляд, Ники — с неистребимой улыбкой, Эндрю — не глядя ни на кого. Когда дверь закрылась за ними, Нил почувствовал, как воздух в легких стал чуть свободнее. Он вышел на палящее солнце следом за Авророй, почти физически ощущая, как стены дома Эбби перестают давить на него. Они сели в машину. Аврора завела двигатель, но не тронулась с места. Она смотрела на него, ожидая. Нил вытащил из кармана таблетницу. Щелчок. Еще одна голубая пилюля. Он бросил ее в рот и сглотнул, не запивая, морщась от мгновенной горечи. Это была не запланированная доза. Это была экстренная мера. Химический гаситель того шторма, что бушевал под тонким льдом его самообладания. — Нам нужно прогуляться по магазинам. — сказал он, глядя прямо на лобовое стекло. Голос его был ровным, но в нем звучала металлическая решимость. — Выбрать, в чем ты пойдешь искать своего парня с яхтой. Сегодня же вечером. В том клубе. Аврора закатила глаза, но в ее взгляде читалась не досада, а понимание. — Я не обещаю, что найду кого-то сегодня, Нил. Это не супермаркет. Он вздохнул, коротко и резко, и откинулся на подголовник, закрывая глаза. Горечь таблетки уже сменялась обещанием тепла и отстраненности, но сейчас она лишь подчеркивала остроту мысли. Ему, блять, точно надо кого-нибудь найти. Мысль пронеслась ясной и беспощадной. Хватит цепляться за Эндрю. Он все сказал. Четко, ясно, без полутонов. Все, что его интересует — это безопасность его семьи. Никаких дверей там не приоткрылось. Никаких намеков. Только граница, прочерченная лезвием. И Нил не имел права, не мог переступать ее. Он хотел быть рядом. Хотел смотреть. Но он не сможет быть рядом так, как ему нужно — вплотную, с правом касаться, с правом говорить ту правду, что душила его годами. Это было невозможно. Поэтому ему нужно отвлечение. Настоящее, физическое, грубое отвлечение. Аврора была бы удобным вариантом. Знакомым, предсказуемым, уже втянутым в его безумие. Но это вызвало бы ненужный диссонанс. Сложности. Ожидания с ее стороны, которых он никогда не оправдает. Ему было нужно что-то чистое. Вернее, что-то грязное и простое, что не будет тянуть за собой шлейф его прошлого и ее надежд. Ему нужно было попробовать найти кого-то еще. Совсем другого. Незнакомца в шумном клубе, который не будет знать про его таблетки, про его шрамы, про мальчика со скамейки. Которому можно будет просто улыбнуться этой своей химической улыбкой и позволить себе на время забыться. В телесности. В скорости. В чем угодно. Это была необходимость. Потому что иначе, черт возьми, он сорвется. Он это чувствовал кожей, каждым фибром своего существа, которое так долго было приглушено, а теперь вдруг зашевелилось, учуяв знакомый запах. Он сорвется и скажет Эндрю то, что говорить нельзя. Раскроет все. И тогда его точно прогонят. Или того хуже — посмотрят на него с тем холодным, клиническим презрением, которое он видел в глазах отца, когда тот считал его слабым. — Не обязательно сегодня — сказал он наконец, открывая глаза. Мир уже начал терять резкие очертания, края мыслей смягчались. — Но нужно попробовать. Мне… тоже нужно попробовать. Он посмотрел на Аврору, и в его улыбке сейчас не было ни сарказма, ни игры. Была лишь усталая, трезвая решимость выжить — на этот раз не от пуль или ножей, а от самого себя. Она молча кивнула, включила передачу, и машина тронулась с места, увозя их прочь от тихого дома Эбби, от установленных границ, в сторону шумного вечера, где среди мигающих огней и грохочущей музыки он попытается найти хоть какое-то убежище от собственного, ненасытного и разрушительного, желания. Следующие несколько часов прошли в сюрреалистичном ритме шопинга под действием таблеток. Магазины в крупном торговом центре сливались для Нила в калейдоскоп зеркал, яркого света и безликой музыки. Он двигался за Авророй, как тень, одобряя или отвергая ее выбор механическими кивками. Все его существо было занято одной целью — дотянуть до вечера, не взорвавшись раньше времени. Он купил себе простые черные джинсы и темно-бордовую рубашку с длинным рукавом — достаточно незаметно, чтобы не привлекать внимания, но достаточно стильно, чтобы не выделяться в толпе. Аврора подобрала струящееся серебристое платье, которое заставляло ее глаза сиять еще ярче. Она крутилась перед зеркалом, и в ее взгляде мелькало что-то вроде азарта, но Нил видел и настороженность — она изучала его реакцию. Он лишь ухмыльнулся и выдал заранее заготовленный комплимент, который прозвучал плоским, как будто зачитан по бумажке. Обратная дорога в квартиру прошла в тишине. Сгущающиеся сумерки за окном казались Нилу подходящим фоном для его внутреннего состояния — ни дня, ни ночи, серая, неопределенная пора. В апартаментах он сбросил покупки на диван и, не раздеваясь, рухнул на кровать в своей комнате. Сон нахлынул мгновенно — тяжелый, без сновидений, больше похожий на кратковременное отключение сознания. Он проснулся через два часа от знакомого, назойливого зуда под кожей и мелкой дрожи в кончиках пальцев. Организм требовал следующей порции химического спокойствия. Он дополз до ванной, плеснул в лицо ледяной воды и, глядя на свое отражение в зеркале — бледное, с покрасневшими от недосыпа глазами и вечной, искаженной улыбкой, — принял еще одну голубую пилюлю. Ожидая, когда волна тепла и отстраненности накроет его с головой, он начал одеваться. Черные джинсы, бордовая рубашка. Он закатал рукава, обнажив предплечья со старыми, бледными шрамами, и на секунду задумался. Потом медленно опустил рукава обратно и застегнул манжеты на все пуговицы. Аврора уже ждала его в гостиной, превратившись из помощницы в опасное и прекрасное существо в серебристом платье. Ее волосы были убраны в сложную небрежную укладку, подчеркивая линию шеи. — Готов? — спросила она. Ее голос звучал ровно, но в нем читался вызов. Им обоим. — Как никогда — парировал Нил, и его улыбка стала той самой, натянутой и яркой, щитом и оружием одновременно. Дорога в Колумбию заняла чуть больше часа. Нил сидел, уставившись в темноту за окном, где мелькали редкие огни. Таблетки делали свое дело лучше, чем можно было ждать — мир был плавным, звук двигателя — приглушенным, тревога — далекой, как чужой сон. Но под этим химическим одеялом тлел низкий, неумолимый жар. Желание. И страх перед этим желанием. «Райские сумерки» оказались массивным трехэтажным зданием из темного стекла и неона, от которого за километр било в глаза пульсирующим синим и розовым светом. Даже на парковке воздух вибрировал от басов, пробивавшихся сквозь стены. Очередь желающих попасть внутрь растянулась на полквартала, но Аврора, не моргнув глазом, провела их к отдельному входу, где охранник, сверившись со списком, молча пропустил их внутрь. Звуковая волна ударила в Нила, едва они переступили порог, физически ощутимым давлением на грудную клетку. Музыка была не просто громкой — она была всепоглощающей, пульсирующей субстанцией, в которой растворялись отдельные слова и мысли. Свет — стробоскопические вспышки, режущие лазеры, мерцающие неоновые трубки — выхватывал из темноты обрывки лиц, тел, жестов, создавая какофонию движущихся картинок. Воздух был густым от смеси духов, пота, дыма и алкоголя. Нил почувствовал, как его таблеточное спокойствие встревает с этим сенсорным штурмом. Это было слишком много. Слишком ярко, слишком громко, слишком много людей. Его инстинкт кричал отступить, найти угол, спрятаться. Но другая часть, та, что привела его сюда, толкала вперед, в самое пекло. Он взял Аврору за руку — не из нежности, а чтобы не потерять ее в толпе, — и они начали пробиваться к барной стойке. Тела толкались, касались его. Каждое неожиданное прикосновение заставляло его внутренне вздрагивать, но лицо сохраняло улыбку. Они добрались до барной стойки, длинной и подсвеченной синим неоном изнутри. Нил прислонился к ней спиной, сжав холодный край ладонями, и окинул взглядом танцпол. Люди сливались в одно движущееся, пульсирующее пятно. В горле стоял ком от шума и запаха, но его улыбка была на месте, заученной гримасой удовольствия. Аврора потянулась к его уху. Ее губы почти коснулись кожи, слова пробивались сквозь грохот. — У нас есть столик на втором уровне. Вип. Если устанешь от этого ада. Нил повернул к ней голову. Их взгляды встретились в полумраке, выхваченные вспышкой стробоскопа. Он видел в ее глазах не заботу, а готовность. Она была его сообщницей в этом безумии. Он покачал головой, рыжие пряди упали на лоб. — Мы пришли не отдыхать. Мы пришли… охотиться. Или быть добычей. Разберемся по ходу. Нил повернулся к барной стойке, и мир сузился до полоски синего неона и рядов бутылок, чьи стеклянные бока ловили и дробили свет стробоскопов. Его взгляд скользнул по лицам, торопливо выкрикивающим заказы, и наткнулся на того, кто смотрел прямо на него. Бармен. Высокий. С карими глазами, которые в этом свете казались почти черными. Светлые каштановые волосы, зачесанные назад, открывающие высокий лоб и цепочку татуировок, уползающую под вырез черной футболки вниз, к ключице. Он не просто смотрел. Он рассматривал. Его взгляд был цепким, оценивающим, будто сверяющим что-то с внутренним каталогом. Он смотрел так, как смотрят на знакомое лицо в толпе незнакомцев. Ледяная игла паники, острая и знакомая, кольнула Нила под ребра. Знает. Откуда? Отец? Кто-то из людей Стюарта? Морияма? Мысли пронеслись вихрем, мгновенно протрезвляющим. Его пальцы вцепились в край стойки. Улыбка на лице стала жесткой, маской, готовой треснуть. Но тут же, как верный пес, подоспели таблетки. Волна химического тепла, уже циркулирующая в крови, накрыла этот всплеск страха, смягчила его острые края. Идиот. Кто его знает. Может, просто понравился. Может, стробоскопы искрятся. Расслабься. Голос в голове звучал вязко, убедительно. Он сделал вдох, и воздух, густой от запаха алкоголя и духов, уже не казался таким удушающим. Нил позволил своей улыбке растечься по лицу, стать приглашающей, немного вызывающей. Он не отвел взгляда, приняв вызов. Бармен заметил это изменение. Его собственный рот тронула едва уловимая ухмылка. Он что-то сказал коллеге, кивнул в сторону другого конца стойки, и плавно двинулся вдоль нее, остановившись прямо напротив Нила. — Похоже, тебе нужно что-то крепкое? — сказал бармен. Его голос был низким, приятным, легко пробивающимся сквозь грохот басов. В нем не было ничего угрожающего. Только легкая, профессиональная уверенность. — Похоже? — Нил наклонился ближе, чтобы его было слышно, положив локти на прохладную поверхность. — А по чему это так похоже? По моей ослепительной улыбке или по тому, как я смотрю на твой ассортимент, как на единственный оазис в этой пустыне безумия? Бармен рассмеялся. Звук был искренним. — По глазам. В них написано: «Ради всего святого, дайте мне что-нибудь, что убьет эту музыку». Как тебя зовут? — Крис. А тебя? — Роланд. — Роланд… — повторил Нил, пробуя имя. Оно ничего не вызвало в памяти. Ни тревоги, ни узнавания. Просто имя. — Значит, Роланд, спаси меня. Виски. Что-нибудь односолодовое, чтобы пахло дымом и раскаянием. И чтобы не думать о том, зачем я вообще сюда приперся. — Раскаяние — дорогое удовольствие — заметил Роланд, но его руки уже двигались, ловко хватая бутылку с полки. Он налил золотистую жидкость в тяжелый бокал, толкнул его к Нилу. — Но для такой настойчивой улыбки — сделаю скидку. Нил взял бокал, их пальцы почти коснулись. Он не отдернул руку. Поднял напиток, сделал большой глоток. Огонь покатился по горлу, согрел изнутри, смешался с химическим теплом таблеток. Стало лучше. Мир заиграл новыми, более мягкими красками. — Ты часто здесь? — спросил Нил, ставя бокал. — Или только по ночам, чтобы спасать таких как я? — Чаще, чем хотелось бы. — ответил Роланд, протирая стойку тряпкой. Его движения были точными, выверенными. — Но иногда попадаются интересные клиенты. Новые лица. Он снова посмотрел на Нила, и в его взгляде было что-то… аналитическое. Не просто флирт. Будто он собирал пазл. Нил почувствовал легкий дискомфорт, но алкоголь и таблетки уже сплели плотную сеть, в которой неприятные ощущения тонули, не успевая добраться до сознания. — Крис? — голос прозвучал прямо у его уха, заставив вздрогнуть. Она прижалась к нему боком, ее серебристое платье холодно скользнуло по его руке. — Ты уверен, что тебе нужно еще? — Ее взгляд скользнул с его лица на почти пустой бокал, потом на Роланда. В ее глазах читалась тревога, которую она не могла скрыть полностью. Нил обернулся к ней, его улыбка стала широкой, чуть пьяной. — Солнышко, я только начал жить! Роланд, познакомься, это Аврора. Мой… ангел-хранитель с сильным характером. Аврора, это Роланд. Он спасает меня от звукового апокалипсиса. Аврора кивнула Роланду, ее улыбка была вежливой, но отстраненной. Она снова посмотрела на Нила. — Может, пойдем за наш столик? Там можно сесть. — Через минутку — отмахнулся Нил, делая еще глоток. Жидкость обжигала, но это было приятно. Это было ощутимо. — Сначала найду тебе развлечение. Вон смотри — он мотнул головой в сторону танцпола, его взгляд выхватил в толпе высокую фигуру. Парень в темной рубашке, стоящий у края, с бокалом в руке. Он не дергался в такт музыке, а просто наблюдал. И его взгляд пару раз скользнул в их сторону, явно задерживаясь на Авроре. — Вон тот. Не похож на маньяка. И смотрит на тебя так, будто ты единственный источник света в этом царстве тьмы. Иди. Познакомься. Аврора нахмурилась. — Слушай, я не… — Иди. — повторил он, и в его голосе прозвучала не привычная легкомысленность, а что-то плоское, почти приказное. Он наклонился к ее уху. — Мы же договорились. Попробовать. И мне… мне нужно, чтобы ты попробовала. Ладно? Она посмотрела на него долгим, пронзительным взглядом, пытаясь что-то прочесть на его лице, застывшем в вечной улыбке. Потом ее губы сжались. Она кивнула, коротко и резко. — Хорошо. Но ты… будь осторожен. — Ты тоже — буркнул Нил. Аврора сделала глубокий вдох, поправила платье и растворилась в толпе, направляясь к парню. Нил смотрел ей в спину, чувствуя странное опустошение. Часть его, та, что еще сохраняла связь с реальностью, кричала, что это ошибка. Оставлять ее одну. Идти на поводу у своей истеричной идеи. Но таблетки и алкоголь уже пели в унисон, заглушая этот голос. Ему было нужно, чтобы она отвлеклась. Чтобы она не смотрела на него, не видела, как он разваливается на части. Чтобы у него было пространство. Он повернулся к барной стойке, к Роланду, который наблюдал за этой сценой с нейтральным, но внимательным выражением лица и опустошил бокал одним долгим глотком. Поставил его на стойку со стуком. — Еще. И на этот раз без скидок. Я хочу почувствовать каждый доллар твоего раскаяния. Роланд хмыкнул, но снова налил. На этот раз налил больше. — Твоя подруга… беспокоится о тебе. — Она не подруга, — автоматически поправил Нил, беря новый бокал. Пальцы уже не так уверенно сжимали стекло. — Она… что-то вроде смотрителя. Приставлена следить, чтобы я не натворил дел. Скучная работа. — А ты часто творишь дела? — спросил Роланд, облокотившись на стойку с другой стороны. Расстояние между ними сократилось. Нил засмеялся, и звук вышел хриплым, немного сломанным. — Постоянно. Это мое хобби. Творить дела и улыбаться. Иногда одновременно. — Он выпил половину бокала, чувствуя, как тепло разливается по животу, поднимается к лицу. Мысли стали вязкими, как патока. В голове всплыл образ: черная кофта, карие глаза, пустота. Плохая идея. Он поморщился, пытаясь отогнать картинку. — А у тебя есть хобби, Роланд? Кроме как спасать души в аду неонового света? — Наблюдать — сказал Роланд просто. Его карие глаза блестели в отражении синих ламп. — Люди здесь… они настоящие. Без масок. Уставшие, пьяные, одинокие, ищущие. Интереснее, чем телевизор. — А я настоящий? — Нил наклонился еще ближе, через стойку. Он чувствовал исходящее от Роланда тепло, запах мыла и чего-то пряного. — Или моя улыбка — лучшая маска из всех? Роланд не ответил сразу. Он смотрел на него, и его взгляд казался таким глубоким, таким понимающим, что Нилу на секунду стало не по себе. Будто этот человек видел не его лицо, а ту бурю, что бушевала за химической завесой. — Маски тоже часть личности. — наконец произнес Роланд. — Иногда это самая интересная часть. Потому что за ними прячется то, что человек боится показать. Нил замер с бокалом у губ. Слова попали в цель с пугающей точностью. Он почувствовал внезапное, острое желание рассказать все. Эту странную, тягучую исповедь, которая рвалась наружу. О скамейке. О поцелуе. О десяти именах. О том, как он сейчас сидит здесь, пьяный и на таблетках, а в пятидесяти километрах отсюда спит тот, кто сказал ему, что он — плохая идея. Но вместо этого он снова засмеялся, откинул голову и допил виски. — Глубокомысленно. Ты тут не только бармен, но и философ. Мне нравится. — Его речь стала чуть медленнее, слова слегка смазывались. Он поставил бокал. — Давай еще. И налей себе что-нибудь. Составь мне компанию. В счет включи. Роланд покачал головой, но улыбка тронула его губы. — Не могу. Работа. Но за твоим интересным лицом я могу понаблюдать и так. Он снова налил Нилу. Тот уже не считал, какой это по счету бокал. Пятый? Шестой? Неважно. Важно было, чтобы эта приятная, тяжелая волна не прекращалась. Чтобы она смыла остатки стыда, тревоги, этого назойливого, сводящего с ума образа. Он взял новый бокал, его рука дрогнула, и несколько капель пролилось на стойку. Роланд молча вытер их. — Спасибо — пробормотал Нил, не глядя. Он чувствовал, как границы реальности начинают плыть. Звуки музыки то накатывали, то отступали, как прибой. Свет вспыхивал и гас, выхватывая то улыбку Роланда, то блеск бутылок, то чье-то незнакомое лицо в толпе. Он уставился на золотистую жидкость в бокале, и в ней, в этих дрожащих отзвуках неона, ему снова померещилось другое лицо. Бледное. С пустым взглядом. Плохая идея. Нил смотрел, как Роланд отходит к дальнему концу стойки, куда его подозвал коллега — нужно было поменять пивную кегу. Бармен обернулся, поймал взгляд Нила и показал пальцем: мол, отойду на минуту. Нил кивнул, лениво подняв руку. Его голова уже приятно гудела, а мир качался на мягких волнах, где музыка была не грохотом, а густым, пульсирующим фоном. Он облокотился на стойку, чувствуя, как приятно холодит кожу предплечий. Он смотрел в толпу, пытаясь разглядеть Аврору, но серебристое платье растворилось в мелькании тел и вспышках света. — Эй, один такой грустный и красивый у бара? Это преступление. Голос прозвучал прямо рядом с ним. Нил медленно повернул голову. Перед ним стоял парень. Светловолосый. Почти белые, выгоревшие на солнце или выкрашенные волосы, коротко стриженные по бокам. Карие глаза. Не такие, как у Эндрю — светлее, с рыжинкой, и смотрели они не пустотой, а открытым, нагловатым интересом. И рост… да, примерно тот же. Плечи чуть уже, но силуэт в полумраке был обманчиво знаком. Нил замер. Сердце на секунду пропустило удар, а потом забилось чаще, глухо и тяжело, как барабан под толщей воды. Химический туман в голове сгустился, поплыл, и черты лица незнакомца начали расплываться и накладываться на другой, выжженный в памяти образ. Скулы стали острее, взгляд — более пустым. Это был не он. Разум пытался крикнуть это, но сигнал тонул в сиропе из виски и голубых пилюль. Он хотел, чтобы это был он. Так отчаянно хотел, что реальность пошла у него на поводу. — Не грустный — сказал Нил, и его голос прозвучал глухо, будто из соседней комнаты. Улыбка сама собой растянула губы, стала приветливой, заинтересованной. — Просто задумался. О смысле жизни. И о том, почему у тебя такие знакомые глаза. Парень ухмыльнулся, облокотившись на стойку рядом. Он был одет в простую черную футболку и темные джинсы, но на нем это сидело с какой-то небрежной уверенностью. — Может, потому что мы где-то пересекались? Я Марк. А тебя? — Крис — автоматически выпалил Нил. Имя-призрак легло на язык само собой. — И нет, не пересекались. Я бы запомнил. — Лестно. — Марк сделал знак подошедшему другому бармену. — Два джин-тоника. Покрепче. Моему новому другу, похоже, нужно развеяться. Нил не стал спорить. Он смотрел на Марка, и его взгляд, обычно бегающий, скользящий, теперь прилип к этому лицу. Он искал и находил сходства. Форму бровей. Манеру откидывать голову. Даже то, как тот держал себя — с чуть отстраненной уверенностью. Это была пародия. Жалкая, кривая пародия. Но в его состоянии этого было достаточно. Достаточно, чтобы тепло, разливающееся по жилам от алкоголя, стало сладким и жгучим одновременно. Достаточно, чтобы забыть про Роланда, про Аврору, про все. Роланд вернулся как раз в тот момент, когда бармен ставил перед ними два запотевших бокала. Его взгляд скользнул с Нила на Марка, и одна темная бровь медленно поползла вверх. В его глазах читался немой вопрос. Нил поймал этот взгляд и наклонился к стойке, через край, чтобы его голос был слышен сквозь грохот. — Прости — сказал он, и его улыбка стала виноватой, игривой. — Меня… перехватили. Может, в следующий раз? Роланд смотрел на него еще секунду. Потом его губы растянулись в короткую, понимающую усмешку. Он кивнул. — В следующий раз, красавец, я тебя одного не оставлю. Обещаю. Нил чувствовал, как жар разливается по щекам. От выпивки. От стыда, который не мог пробиться сквозь химический барьер. От чего-то еще. Он отвернулся и взял свой бокал, чокнувшись с бокалом Марка. — За новые знакомства — сказал Марк, и его карие глаза блестели в неоновом свете. — За иллюзии — пробормотал Нил себе под нос и выпил залпом. Он не помнил, о чем они говорили следующие полчаса. Слова были обрывками, бессмысленными и громкими. Марк что-то рассказывал про учебу, про работу, флиртовал откровенно и не особо изобретательно. Нил кивал, улыбался, вставлял саркастичные комментарии, которые терялись в шуме. Его внимание было приковано не к словам, а к жестам. К тому, как Марк касается края бокала. К тому, как он проводит языком по губе, пробуя напиток. Каждое движение ловилось, анализировалось и тут же проецировалось на другого. На того, кто сидел в машине, молчаливый и опасный. Он пил. Марк подливал. Бокалы сменялись. Мир окончательно потерял жесткие рамки. Стены клуба дышали, свет плыл цветными реками, музыка была физическим давлением на барабанные перепонки. Нил чувствовал себя одновременно невесомым и невероятно тяжелым. Его тело плохо слушалось, а в голове стоял густой, сладкий туман, где только одно лицо имело четкие очертания. Лицо Марка. Которое иногда, на долю секунды, становилось совсем другим. — Ты такой… загадочный — сказал Марк, наклоняясь так близко, что Нилу в лицо ударило запахом ментоловых жвачек и алкоголя. — Весь в себе. И улыбаешься так, будто знаешь какую-то страшную тайну. — Знаю, — хрипло согласился Нил. Его язык заплетался. — Много тайн. Хочешь, одну расскажу? Марк засмеялся, положив руку ему на предплечье. Прикосновение было горячим, влажным от конденсата с бокала. Нил вздрогнул, но не отдернул руку. Это было похоже на удар током — неприятным, но оживляющим. Даже через ткань рубашки. — Может, лучше расскажешь где-нибудь, где потише? — предложил Марк, и его пальцы слегка сжали Нила. — Здесь шумно, как в аду. Я знаю одно местечко. Без народа. Разум, тот крошечный островок, что еще оставался трезвым, закричал. Нет. Стоп. Не надо. Но крик был таким тихим, таким далеким. Его заглушил гул крови в ушах и настойчивый, химически усиленный зов. Пойти. Быть рядом. Позволить этому человеку, этой тени, этому подобию, коснуться его. Заполнить ту пустоту, что разверзлась внутри после слов «плохая идея». Нил посмотрел на руку Марка на своем рукаве. Потом поднял глаза на его лицо. На эти карие глаза, которые сейчас казались такими глубокими, такими обещающими. Он кивнул. Коротко, почти неосознанно. Марк ухмыльнулся, взял его за руку — уже крепче, увереннее — и повел сквозь толпу. Нил шел за ним, спотыкаясь, его ноги путались. Они миновали танцпол, прошли через какой-то узкий, слабо освещенный коридор, мимо двери с табличкой «Персонал». Воздух стал еще спертее, пахнущим старым пивом и моющим средством. Музыка здесь была приглушенной, но все еще давила на виски ровным, монотонным гулом. Марк толкнул еще одну дверь, и они вышли в небольшое, темное помещение. Скорее всего, подсобка. Стеллажи с коробками, запах пыли и металла. Единственный свет шел от тусклой лампочки где-то под потолком и аварийного зеленоватого огонька над дверью. Марк закрыл дверь, и внешний грохот стал еще тише, превратившись в отдаленный рокот. — Вот, — сказал Марк, оборачиваясь к нему. Его голос в тишине прозвучал громко и как-то по-новому. Без притворной легкости. — Уже лучше. Нил прислонился к стене, потому что ноги больше не хотели держать его. Прохладная штукатурка была единственной точкой опоры в этом плывущем мире. Он смотрел на Марка, и в полумраке тот снова стал похож. Силуэт. Осанка. Нил чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, дико и беспорядочно. Его дыхание участилось. Марк подошел ближе. Медленно. Он остановился в сантиметре, его тело почти касалось Нила. Запах от него был уже другим — пот, одеколон и что-то напряженное, животное. — Нравится? — прошептал Марк, и его рука поднялась, чтобы коснуться щеки Нила. Пальцы были шершавыми, холодными. Нил замер. Он не ответил. Он просто смотрел в эти карие глаза так близко, пытаясь найти в них ту пустоту, ту бездонную тишину, что искал. Но там было только отражение зеленоватого света и собственного, искаженного страхом и желанием лица. Марк принял молчание за согласие. Он наклонился, и его губы грубо прижались к губам Нила. Ощущение было чужим. Горячим, влажным, настойчивым. В нем не было ничего от того единственного поцелуя — того, что пах дымом и отчаянием, что был не взят, а отдан, как последнее, что можно было отдать. Это был захват. Вторжение. Нил застыл. Его разум, оглушенный, пытался среагировать. Сначала прилив тепла. Смутное, химически-алкогольное одобрение. Наконец-то. Касание. Близость. Даже если это подделка. Даже если это пародия. Его тело, годами лишенное такого контакта, отозвалось дрожью — не страха, а глухого, неосознанного отклика. Но потом губы Марка стали двигаться настойчивее. Его язык грубо толкнулся между губ Нила, требуя входа. Рука, которая держала его за щеку, опустилась на шею, сжала ее, не больно, но властно. Другая рука уперлась в стену рядом с его головой, загораживая отступление. И в этот миг иллюзия треснула. Запах. Резкий, чуждый. Дыхание, тяжелое и хриплое. Звук, который издавал Марк — не молчание, а низкое, удовлетворенное ворчание. Прикосновения — не осторожные, не выжидающие, а жаждущие, собственнические. Это был не он. Мысль вонзилась в химический туман, как лезвие. Острая, безжалостная, отрезвляющая. Это был не Эндрю. Это был незнакомец. Грубый, наглый, пьяный незнакомец, который прижал его к стене в грязной подсобке. Тошнота подкатила внезапно, горячей, кислой волной. Не от алкоголя. От осознания. От осквернения. От того, как его тело, обманутое таблетками и отчаянием, на секунду ответило на это. Его губы под губами Марка онемели. Глаза, широко открытые, уставились в темноту над плечом парня. Внутри все сжалось в тугой, болезненный узел отвращения. Отвращения к Марку. К себе. К этой жалкой, грязной пародии на то, чего он так безнадежно хотел. Марк, почувствовав его замирание, оторвался на секунду. Его лицо было размытым пятном слишком близко. — Что, Крис? Стесняешься? — его голос был хриплым, полным уверенности. Он снова попытался притянуть Нила к себе, его рука соскользнула с шеи на плечо, сжимая его. Прикосновение стало ожогом. Невыносимым. Нил попытался оттолкнуться, но его тело не слушалось. Мышцы были ватными, реакция замедленной. Он упирался ладонями в грудь Марка, но толчок получился слабым, беспомощным. — Стой… — выдавил он, и его собственный голос прозвучал чужим, перекрытым тошнотой. — Прекрати. Но Марк или не расслышал, или не захотел слышать. Он засмеялся коротко, глухо, и снова прижался к нему, уже всем телом, прижимая к стене. Его дыхание стало чаще. И в этот момент Нил увидел это. Не глазами. Внутренним взором, пронзенным паникой и стыдом. Он увидел себя со стороны. Пьяного, обдолбанного, прижатого к стене в темноте незнакомцем, которого он сам сюда привел, потому что тот напомнил ему того, кого нельзя было трогать. Увидел всю глубину своего падения. Весь цирк своего безумия. Это было отвратительно. Абсолютно, физически, до дрожи в коленях отвратительно. Тошнота перехлестнула через край, но не вырвалась наружу — застряла комом в горле, горячая и кислая. Отвращение было таким физическим, таким всепоглощающим, что на секунду Нил онемел полностью. А потом инстинкт, древний и спасительный, рванул его на месте. Он рванулся, оттолкнувшись от стены, и на этот раз в движения влилась дикая, пьяная сила отчаяния. Его ладони уперлись в грудь Марка и отшвырнули того на полшага. Звук удара был глухим, приглушенным гулом музыки. — Отстань! — его голос сорвался на крик, хриплый, разорванный. — Я сказал, отстань! Марк отшатнулся, больше от неожиданности, чем от силы толчка. Его лицо, размытое в зеленоватом свете, исказилось. Сначала недоумение, потом — раздражение, быстро переходящее в злость. — Эй, что за херня? — он фыркнул, поправляя футболку. Его взгляд стал жестким, обидчивым. — Так не делается, милый. Развел интрижку, довел до момента, а теперь? Просто расслабься, ладно? Не усложняй. Он снова сделал шаг вперед, и его рука, уже не ласкающая, а цепкая, обвила Нила за талию, притягивая к себе. Другая ладонь шлепнулась ему на бедро, грубо, властно. Прикосновение жгло, как раскаленное железо. Это был уже не флирт. Это был захват. И в Ниле что-то щелкнуло. Окончательно и бесповоротно. Весь накопленный за вечер — нет, за годы — коктейль из ярости, стыда, химического помешательства и животного ужаса взорвался единой, белой вспышкой. Разум отключился. Осталось только тело, управляемое чистейшим инстинктом выживания и самоуничтожения одновременно. Его колено, резко, точно, без единой мысли, дернулось вверх. Жесткий, костистый удар пришелся точно в цель, в пах Марка. Парень издал звук, среднее между хрипом и визгом, и согнулся пополам, руки инстинктивно вцепившись в больное место. Его лицо побелело даже в полумраке, рот открылся в беззвучном крике. Нил шагнул назад, прижавшись спиной к прохладной стене. Дыхание вырывалось из его груди короткими, частыми рывками. Он смотрел на согнутую фигуру Марка, и внутри все горело ледяным, ясным пламенем. — Я, блять, сказал нет, ублюдок — прошипел он. Голос был низким, хриплым, полным такой первобытной ненависти, что он сам себя не узнал. Это был голос его отца. Голос, который он слышал в кошмарах. Марк, кряхтя и ругаясь сквозь стиснутые зубы, поднял на него взгляд. В его глазах теперь не было ни наглости, ни желания. Была только боль и тупая, ошеломленная злоба. — Ты… конченый… псих… — выдавил он, с трудом выпрямляясь. Но Нил уже не слушал. Осознание нахлынуло на него новой, страшной волной. Он не мог дышать. Воздух, густой и спертый в подсобке, внезапно стал ватным, непроходимым. Он пытался вдохнуть полной грудью, но легкие отказывались расширяться, зажатые невидимым стальным обручем. В ушах зазвенело. Сердце колотилось так, будто хотело выпрыгнуть через горло. Паника. Настоящая, неконтролируемая паническая атака. Ту, которую таблетки должны были глушить. Но таблетки были смешаны с алкоголем, а алкоголь был смешан с адреналином и отвращением, и теперь химическая защита дала сбой. Ему нужно было свалить отсюда. Сейчас. Он оттолкнулся от стены, обогнул корчащегося Марка и рванул на себя ручку двери. Она поддалась, и он вывалился в полутемный коридор. Грохот музыки снова обрушился на него, но теперь он был не фоном, а еще одним орудием пытки, давящим на виски, на грудную клетку. Нил побежал. Не пошел — побежал. Ноги спотыкались о собственные пальцы, он налетал на людей, отталкивал их плечами, слышал за спиной возмущенные крики. Он не видел лиц. Только мелькающие пятна света, силуэты, преграды. Его единственной мыслью, навязчивой и пульсирующей, был выход. Воздух. Тишина. Пространство, где можно было бы рухнуть и попытаться собрать себя по кускам. Он увидел красную надпись «EXIT», толкнул тяжелую дверь, и его выбросило в ночь. Тишина ударила по ушам почти болезненно после какофонии клуба. Воздух был прохладным, влажным, пахнущим мусором, асфальтом и далеким дождем. Он стоял в узком, грязном переулке, забитом мусорными контейнерами. Свет от заднего фасада клуба тускло освещал граффити на стенах и лужи на асфальте. Дышать не становилось легче. Обруч на груди лишь сжимался сильнее. Каждый вдох был коротким, судорожным, будто он пытался втянуть воздух через соломинку. В глазах потемнело. Он почувствовал, как колени подкашиваются. Угол. Темный, между двумя кирпичными стенами, где тень была самой густой. Он потянулся к нему, как к убежищу. Сделал несколько шагов и сполз по шершавой стене, не в силах удержаться на ногах. Асфальт был холодным, липким. Он уткнулся лицом в колени, обхватив голову руками. Дрожь пронзила его с головы до ног — мелкая, неконтролируемая, как в лихорадке. Зубы стучали. Он пытался заставить себя дышать глубже, медленнее, как учил когда-то Диаз, но тело не слушалось. Воздух рвался внутрь короткими, бесполезными рывками. Внутри все кричало. Кричало от стыда. От унижения. От того, как низко он пал. Псих. Конченый, одержимый псих. Он сам пошел в подсобку. Сам смотрел на него и видел другого. Позволил тому прикоснуться. И чуть не… Его передернуло от нового приступа тошноты. Он ненавидел себя. Ненавидел свое сломанное сознание, которое искажало реальность. Ненавидел свое тело, которое жаждало контакта, даже такого грязного, даже с подменой. Ненавидел эту вечную улыбку, которая сейчас, наверное, искривилась на его лице в жуткую гримасу боли. Он был обрывком. Грязным, окровавленным обрывком человека, забившимся в грязный угол в грязном переулке. И заслуживал он ровно этого. Ничего больше. Внезапно дверь, из которой он вывалился, снова открылась с глухим стуком. Желтая полоса света упала на асфальт, выхватив из темноты его согнутую фигуру. Нил не поднял головы. Ему было все равно. Пусть видят. Пусть этот Марк приведет охрану. Пусть бьют. Ему было плевать. Шаги. Быстрые, легкие. Не грубые, не тяжелые. Они приблизились и остановились в паре метров от него. Нил все же поднял взгляд, превозмогая спазм в горле и темноту в глазах. И замер. На него смотрело лицо Эндрю. То самое. Бледное, с резкими чертами, пепельные волосы чуть взъерошены. Карие глаза, широко открытые, смотрели прямо на него. Но в них не было привычной пустоты. В них было… беспокойство? Нет, не может быть. Искажение. Галлюцинация. Очередная подлая шутка его раздолбанной психики. Он слишком много думал о нем, вот мозг и выдал желаемое за действительное, даже здесь, на дне. Но галлюцинация не исчезала. Она стояла, слегка склонив голову, изучая его. В раздолбанном, отравленном сознании Нила не оставалось места для логики. Здесь не мог быть Эндрю. Здесь не мог быть никто из них. Они выбрали клуб в другом городе, черт возьми, чтобы избежать именно этого. Чтобы никто не увидел его вот таким. Раздавленным. Грязным. Конченным. Значит, это галлюцинация. Самая жестокая из всех. Та, что пришла не с упреками, а с этим… взглядом. Смотрела на него не пустотой, а чем-то другим. Чем-то, что заставляло разрываться грудную клетку изнутри еще сильнее. — Опять ты? — хрипло выдавил Нил, его голос был сломанным, полным слез, которых не было. Он закинул голову на холодный кирпич стены, уставившись в ночное небо, где не было видно звезд. — Конечно, опять ты. Все, сгинь. Растворись. Что угодно, черт возьми. Галлюцинация не исчезала. Она стояла, и в ее карих глазах, казалось, мелькало что-то живое. Беспокойство? Нет, не может быть. Это его мозг дорисовывал. Доводил издевательство до совершенства. — Я понял, я все понял — продолжил он, обращаясь к пустоте над головой галлюцинации, к темному небу, к своей разбитой жизни. — Ты — мое единственное помешательство на всю жизнь, которое я никогда не получу. Я больше не буду пробовать. А теперь отвали. «Галлюцинация» вздохнула. Звук был таким реальным — усталым, раздраженно-человеческим. Она медленно, осторожно присела на корточки перед ним, сохраняя дистанцию. Ее взгляд скользнул по его лицу, по дрожащим рукам, вцепившимся в колени, по груди, судорожно вздымающейся в попытке поймать воздух. — Эй, Нил? — сказал голос. Он звучал иначе, чем в памяти. Чуть выше. Без той леденящей ровности. Но в состоянии Нила все звуки искажались, смешивались с гулом в ушах. Нил зажмурился. «Уходи, — умолял он про себя. — Уходи, уходи, уходи». — Джостен, — повторил голос, уже более твердо. — Я планирую осмотреть тебя и отвести отсюда, ладно? Нет. Не ладно. Никак не ладно. Галлюцинация планирует ему помочь. Это было настолько абсурдно, что из его горла вырвался сдавленный, похожий на лай звук — не то смех, не то рыдание. — Ты что, — прошипел он, открывая глаза и впиваясь взглядом в это нарисованное сознанием лицо. — мой ангел-хранитель? Присланный химическим богом, чтобы вытащить меня из переулка позора? Не надо. Мне не нужна помощь. Особенно твоя. Особенно сейчас. Он попытался отодвинуться глубже в угол, резко дернувшись спиной по шершавой стене. Призрак перед ним замер, его рука, начавшая движение, возможно, чтобы дотронуться, остановилась в воздухе. — Я не собираюсь тебя трогать. — сказал голос, и в нем прозвучала плохо скрываемая досада. — Но сидеть тут в луже ты тоже не будешь. — А что ты сделаешь? — Нил фыркнул, и это вышло жалко, слюняво. — Позовешь на помощь других призраков? Маму? Папу? Они уже тут, знаешь ли, крутятся. Мама как раз недовольна. Как обычно — сынок не оправдал ожиданий. Забавно, правда?  Он говорил с галлюцинацией, и это было признанием полного поражения. Он сошел с ума. Окончательно. Даже его химический щит треснул, выпустив наружу всех демонов сразу. Призрак поднял руки в умиротворяющем жесте, ладонями наружу. Движение было неестественным, слишком сознательным. — Нил, это Аарон. Твой сокомандник. — слова звучали медленно, отчетливо, будто их произносили ребенку или сумасшедшему. Что, в общем-то, было правдой. — Мы познакомились сегодня, помнишь? Кевин встретил Аврору, она не могла тебя найти, и мы начали искать тебя вместе с ней. Я просто хочу помочь. Аарон. Имя прозвучало как щелчок выключателя в темной комнате. Но свет не зажегся. Вместо этого в голове Нила всплыла картинка: светлая футболка, раздраженный взгляд, магазин. Близнец. Не Эндрю. Брат. Тот, к кому нельзя лезть. Обещание. Обещание, которое он дал несколько часов назад в машине, глядя в карие глаза другого близнеца. Паника, уже чудовищная, приобрела новый, леденящий оттенок. Он нарушил правило. Не он подошел, но он здесь, с Аароном, в грязном переулке, в самом непрезентабельном виде. Эндрю сказал. Эндрю предупредил. И теперь… теперь Аарон видел его таким. — Убирайся — хрипло прошипел Нил, и в его голосе была уже не ярость, а животный страх. Он прижался к стене, пытаясь стать меньше, невидимей. — Просто уйди. Мне не нужна помощь. Не надо. Я… я не лез. Последние слова прозвучали как оправдание, вырванное страхом. Он говорил не Аарону. Он говорил тому, кого здесь не было. Тому, чье правило он, кажется, только что нарушил. Аарон смотрел на него, и на его лице читалось полное недоумение, смешанное с нарастающим раздражением. — Какого черта? — пробормотал он себе под нос. Потом поднял взгляд, пытаясь поймать стеклянный, бегающий взгляд Нила. — Джостен, послушай. Ты явно не в себе. Давай просто встанем и… Дверь служебного выхода снова распахнулась, выбросив в переулок прямоугольник желтого света и грохочущую волну музыки. Свет упал на них, ослепив Нила. Он зажмурился, отвернувшись. Когда он снова смог смотреть, в световом проеме стояла другая фигура. Пепельные волосы, падающие на лоб. Руки, засунутые в карманы темных штанов. Лицо было в тени, но Нил узнал бы эту позу, этот абсолютно неподвижный силуэт из тысячи. Эндрю. Настоящий. Или очередная, более сложная галлюцинация. Мир завертелся, поплыл. Их теперь было двое. Два призрака. Два кошмара. Один, который смотрел с недоумением, и другой, который смотрел из тени, и его взгляд, даже невидный, жёг кожу ледяным огнем. Аарон обернулся на скрип двери. Увидел брата. Его собственное лицо, всегда более оживленное, сейчас исказилось от досады. — О, отлично — с сарказмом бросил он в сторону Эндрю. — Прекрасное время для появления. Что, черт возьми, ты ему наговорил днем? Почему он от меня шарахается как от огня? Эндрю не ответил. Он медленно сошел с невысокого порога и сделал несколько шагов в их сторону. Он остановился, его взгляд перешел с Аарона на сжавшуюся в углу фигуру Нила, и обратно. На его лице не было никакого движения. — Уходи — сказал Эндрю. Голос был ровным, без интонации, но в нем звучала не просто констатация, а приказ. — Что? — Аарон недоверчиво фыркнул. — Уходи — повторил Эндрю, на этот раз глядя прямо на брата. — Я посижу. Успокою. — Успокою? Эндрю, он явно не в себе, он… — Ему явно не нужны лишние вопросы — перебил Эндрю, и его голос стал чуть жестче, всего на полтона, но достаточно, чтобы Аарон замолчал, сжав губы. — И истерика. Уходи к остальным. Скажи, что нашел. Что все в порядке. Аарон колебался. Он посмотрел на Нила, который, прижавшись к стене, наблюдал за этим обменом репликами широко открытыми, полными немого ужаса глазами. Потом снова на Эндрю. Что-то мелькнуло в его взгляде — понимание, смешанное с обидой и привычным раздражением на закрытость брата. Он тяжело вздохнул, поднялся с корточек. — Ладно. Но если с ним что-то… черт. Ладно. Он бросил последний взгляд на эту сцену — сумасшедшего новичка в углу и своего каменного брата, стоящего над ним, — развернулся и ушел обратно в клуб, хлопнув дверью. Желтый прямоугольник света исчез, снова погрузив переулок в полумрак, нарушаемый лишь тусклым отблеском неона с главной улицы. Тишина, наступившая после ухода Аарона, была еще страшнее. Она была заполнена гулом в собственных ушах Нила и тяжелым, почти неслышным дыханием Эндрю. Нил чувствовал каждый его вдох и выдох, как удары молота по наковальне. Он не мог выносить этого. Присутствия. Этого молчаливого суда. — Мне вообще ничего не нужно. — выдавил он, и голос его снова сорвался, стал тонким, почти детским. Он говорил в пространство между ними, в грязь под ногами. — Ты тоже свободен, можешь идти отсюда. Он был в ярости. На себя. На этот мир. На таблетки, которые не сработали. На алкоголь, который обострил все до невозможности. На свою нелепую, уродливую нужду, которая привела его в эту подсобку, к этим чужим губам, а потом вышвырнула сюда, в грязь. Он просто хотел дышать. Просто хотел, чтобы этот каменный пресс на груди отпустил. Чтобы черные края, наползающие на зрение, исчезли. И тогда, как по заказу, из тени за спиной Эндрю выплыл еще один силуэт. Сначала просто движение на периферии. Потом очертания. Женщина. Светлые волосы, убранные в строгий пучок. Серая блуза. Скрещенные на груди руки. Ее лицо было размытым, как будто смотрящим сквозь толщу мутной воды, но он узнал осанку. Узнал холодную линию губ. Мэри Хэтфорд-Веснински.  Ее голос прозвучал не в ушах, а прямо в центре его черепа, тихий, ясный и ядовитый, как всегда. — Ну что, сынок, добился своего? Нил замер, вцепившись взглядом в эту новую галлюцинацию. Она колыхалась, как мираж, но не исчезала. Она стояла чуть позади и левее Эндрю, будто наблюдая за происходящим. — Вот, этот парень рядом. Ты счастлив? — продолжал голос. В нем не было тепла. Только ледяная, иссушающая ирония. — Улыбаешься, по крайней мере, лучезарно. Он не улыбался. Его лицо было искажено гримасой боли и паники. Но он чувствовал, как мышцы щек дергаются, пытаясь потянуться вверх, в эту проклятую, предательскую маску. Чтобы скрыть все. Всегда скрыть. Он знал, что нельзя. Нельзя говорить с ней. Нельзя показывать, что он ее видит. Особенно сейчас. Особенно при нем. Но она была здесь. И ее слова резали глубже любого ножа. Он отчаянно пытался сосредоточиться на чем-то реальном. На холодном асфальте под собой. На запахе мусора и влаги. На фигуре Эндрю, которая все еще стояла неподвижно, не делая ни шага вперед. Эндрю не видел ее. Не слышал. Для него здесь был только Нил, разваливающийся на части в грязном углу. — Джостен. Голос Эндрю пробился сквозь наваждение. Ровный. Безразличный. Реальный. Нил резко перевел взгляд с призрака матери на живое лицо перед ним. Движение было таким резким, что мир накренился, и его снова затошнило. Он сглотнул, чувствуя, как горло сжимается. Эндрю медленно, почти невесомо, опустился на корточки. Теперь они были на одном уровне. Его глаза смотрели прямо на Нила. В них не было ни сочувствия, ни гнева. Была лишь полная, всепоглощающая концентрация. Как будто он изучал сложный, но интересный феномен. — Ты меня слышишь? — спросил Эндрю. Нил кивнул. Коротко, судорожно. Он слышал. Он видел. Он видел слишком много. И тут осознание, страшное и четкое, пробилось сквозь панику. Аарон ушел. Эндрю пришел. И теперь он здесь. Видит его на самом дне. После того как Нил дал слово. После того как сказал, что не будет проблемой. Ему нужно было объясниться. Немедленно. Пока не стало хуже. Пока его не вышвырнули из команды, из города, из этой жалкой попытки быть рядом. — Я не лез к Аарону — выпалил он, слова вылетели одним сдавленным, отчаянным потоком. — Он сам ко мне пришел, я его прогонял… Я не… я не нарушал свое слово. Я не трогал его. Он просто… нашел меня. И все. Он говорил, глядя прямо в глаза Эндрю, ища в них понимание, прощения, чего угодно. Его собственная речь казалась ему лепетом сумасшедшего, но это все, что у него было. Факт. Он не нарушил правило. В углу его зрения призрак матери покачал головой, ее губы искривились в беззвучном, презрительном смехе. Эндрю хмыкнул. Коротко, почти неслышно. Его взгляд, все еще прикованный к Нилу, казалось, просвечивал его насквозь, видя и панику, и стыд, и это жалкое оправдание. — Я уже понял, что ты попытался свалить подальше — произнес он ровно. — Не получилось. Сейчас придет твоя нянька и увезет тебя домой. Успокой дыхание. Нил резко покачал головой, рыжие пряди хлестнули по лбу. Нет. Нет, только не это. Он не вынесет сейчас Аврору. Не вынесет ее взгляда — того самого, полного беспокойства и немого вопроса «что ты натворил?». Или, что еще хуже, жалости. Этой теплой, губительной жалости, которая растворяла его и без того шаткие границы. Он не мог позволить ей видеть его вот таким — с дрожащими руками, запахом алкоголя и чужих духов, с призраком матери, шепчущим на ухо. Не сегодня. — Нет — выдавил он, и это прозвучало резко, как щелчок капкана. — Не надо. Не сейчас. Он уперся ладонями в холодный, липкий асфальт и попытался встать. Ноги были ватными, подкашивались. Мир поплыл, и на секунду он увидел два силуэта Эндрю — один четкий, неподвижный, сидящий на корточках, другой — размытый, колышущийся. Он зажмурился, отчаянно пытаясь вернуть равновесие. Когда открыл глаза, перед ним был только один Эндрю. Он просто смотрел, не предлагая помощи, не двигаясь с места, лишь слегка склонив голову, наблюдая за этими жалкими, неуклюжими попытками подняться. Смотри, как он борется с собственной тенью, — прошептал в голове голос Мэри. Она все еще стояла там, в полумраке, ее скрещенные руки казались теперь еще суровее. Как клоун на арене. Падает и встает. Падает и встает. Но улыбка-то где, Натаниэль? Покажи ему свою улыбку. — Заткнись — прошипел Нил сквозь стиснутые зубы, не глядя в ее сторону. Он не думал, что сказал это вслух. Слова вырвались сами, подхлестнутые яростью и отчаянием. Он увидел, как глаза Эндрю чуть прищурились. Почти незаметное движение, но в неподвижном лице оно было подобно вспышке. Эндрю медленно перевел взгляд с Нила на пустое пространство слева от себя, туда, где стояла Мэри, а затем снова на Нила. — Ты кого-то видишь? — спросил он. Его голос был плоским, но в нем прозвучала не вопросительная, а констатирующая нотка. Как будто он не удивлялся, а просто сверял факты. Нил фыркнул, пытаясь придать звуку презрительную легкость, но получилось лишь сдавленное хрипение. Он наконец встал на ноги, шатаясь, и оперся плечом о шершавую кирпичную стену. Прохлада камня немного прояснила сознание. — Я в порядке — буркнул он, глядя куда-то поверх плеча Эндрю, в темноту переулка. Голос выдавал его с головой — он был хриплым, сломанным, полным такой очевидной лжи, что даже галлюцинация матери тихо усмехнулась. Он оттолкнулся от стены и сделал несколько шагов, направляясь в глубь переулка, прочь от служебного выхода, прочь от этого места, от этого взгляда. Ноги все еще плохо слушались, но адреналин и остаточное химическое возбуждение гнали его вперед. Ему нужно было просто идти. Куда угодно. — Куда собрался? — раздался голос Эндрю прямо за его спиной. Нил не слышал шагов, но он был там, в паре метров, следовал за ним с той же кошачьей, неслышной легкостью. — Отвали — бросил Нил через плечо, не оборачиваясь. Он спотыкался о пустую бутылку, и она, звякнув, покатилась по асфальту. — Мне не нужна экскурсия. И не нужна твоя… твоя опека. Я сам разберусь. — Разберешься… — повторил Эндрю, и в его голосе впервые прозвучал едва уловимый оттенок чего-то, что могло быть сарказмом. — По пути в канаву или в отделение полиции? Забавный выбор. Нил резко обернулся, чуть не потеряв равновесие. Эндрю стоял неподвижно, его руки были снова засунуты в карманы, а на лице читалось то самое, невозмутимое спокойствие, которое сводило с ума. — О, извини, что порчу твой вечер — ядовито процедил Нил, широко растягивая губы в улыбку, которая должна была быть дерзкой, а вышла лишь болезненной гримасой. — Я же забыл, ты здесь, наверное, планировал тоже кого-нибудь найти в подсобке? Только ты, наверное, выбираешь получше. И без лишних разговоров, да? Он ждал реакции. Гнева. Холодной ярости. Хоть чего-то. Но Эндрю лишь слегка выгнул бровь. Уголок его рта дрогнул — не в улыбку, а в нечто, напоминающее краткую вспышку иронии, тут же погашенную. — Разговоры с воображаемыми друзьями, вспышки гнева — произнес Эндрю, его голос был монотонным, но каждый звук падал, как капля ледяной воды. — Интересный способ «разобраться». Продолжай. Мне скучно. Это было невыносимо. Это спокойствие. Эта насмешка, даже если она была только в интонации. Нил чувствовал, как его собственная ярость, не нашедшая выхода, бьется внутри, как птица о стекло. Он развернулся и снова пошел, уже быстрее, не разбирая дороги. — В любом случае, тебе придется встретиться с помощницей — продолжил Эндрю, не отставая. Его шаги по-прежнему были беззвучны, но Нил чувствовал его присутствие, как холодное пятно на спине. — Вы же вместе живете. Игнорировать ее до утра не получится. — А я и не буду ее игнорировать! — фыркнул Нил, сворачивая в еще более узкий и темный проход между двумя зданиями. Воздух здесь пах плесенью и мочой. — У нее на эту ночь есть чудесная квартира в Колумбии. Сама сняла. На случай, если мы напьемся и будем не в состоянии ехать в Пальметто. Так что можешь не беспокоиться за нее. Она сегодня найдет себе развлечение получше, чем нянчиться со мной. Он произнес это с нарочитой бравадой, но внутри все сжалось. Мысль о том, что Аврора, возможно, сейчас с Кевином, вызывала странное, горькое чувство — не ревность, а что-то вроде облегчения, смешанного с новой порцией стыда. Он ее толкнул к этому. Сказал «найди кого-нибудь». И теперь она, наверное, нашла. А он остался тут, вонючий и сломанный, с призраками и с тем, кого боялся и жаждал больше всего. Эндрю хмыкнул, и в этом звуке наконец прозвучало что-то более определенное — не просто констатация, а легкое, сухое удивление. — Рационально. — заключил он. Потом сделал паузу. Они вышли из прохода на пустынную, плохо освещенную улицу, ведущую, судя по всему, в сторону центра города. — А что, собственно, собираешься делать сам в таком случае? Вопрос повис в холодном ночном воздухе. Нил замер. Его ноги, двигавшиеся почти на автомате, остановились. Мозг, затуманенный химией, алкоголем и эмоциональным штормом, лихорадочно заскребся в поисках ответа. Куда? Делать что? План был прост до идиотизма: уйти от всех, от всего, дойти до какой-нибудь точки, где он мог бы рухнуть и, может быть, на этот раз уже не встать. Или просто ждать, пока таблетки и алкоголь не усыпят его окончательно прямо на улице. Но озвучить это? Сказать Эндрю, что у него нет плана, что он просто бежит, как всегда? Его пальцы, все еще дрожащие, судорожно полезли в карман черных джинсов. Холодный металл. Брелок. Ключи от машины. От серой «игрушки», которую он так глупо предложил Эндрю днем. В бардачке лежала карта от апартаментов в Пальметто. Мысль, неуверенная и обрывистая, пробилась сквозь туман: дойти до машины. Сесть внутрь. Запереться. Переждать. Час, два, пока мир не перестанет раскалываться на части, пока дрожь в руках не утихнет, пока призрак матери не растворится в утреннем свете. Он справится в одиночку. Он вытащил из другого кармана телефон. Экран ослепил его, заставив зажмуриться. Он тыкал пальцем, с трудом попадая по иконкам, и нашел ее номер. Звонок был взят почти мгновенно. — Нил? Господи, где ты? — голос Авроры звучал сдавленно, в нем слышались и облегчение, и паника, и фоновый гул клуба. — Аарон только что сказал, что видел тебя, что ты… что ты остался с Эндрю в каком-то переулке. Что происходит? — Я в порядке — выдавил Нил, заставляя свой голос звучать ровно, почти нормально. Это удалось — получилось плоским, безжизненным, но не истеричным. — Все в порядке. Эндрю… помог прийти в себя. Просто переборщил немного. Ничего страшного. Он слышал, как она затаила дыхание. Не верила. Он знал, что не верит. — Ты уверен? Где ты? Я сейчас подойду и…. — Не надо. — быстро, почти резко перебил он. Потом смягчил, добавив легкомысленности, которая прозвучала фальшиво даже в его собственных ушах: — Слушай, ты не против переночевать в той квартире в Колумбии? Одной? Пауза на том конце провода была красноречивее любых слов. — Почему? — наконец спросила Аврора. В ее голосе уже не было паники, только настороженность и усталость. — Я… нашел кое-кого, с кем провести вечер — солгал Нил, глядя в темноту перед собой. Он чувствовал на себе взгляд Эндрю, будто тот слышал обе стороны разговора и видел каждую трещину в его голосе. — В апартаментах в Пальметто. Так что… тебе не обязательно возвращаться. Отдыхай. Он ждал возражений, вопросов, но услышал лишь тяжелый вздох. — Ты точно уверен, Нил? — спросила она еще раз, и в ее тоне была не ревность, а та самая, невыносимая забота, от которой ему хотелось кричать. — Абсолютно — бодро солгал он. — Все под контролем. Ребята… они подкинут тебя до квартиры? Или, заказать такси? — Да — коротко ответила Аврора. — Кевин предложил. Хорошо. Увидимся завтра. — Машину я забираю. — добавил Нил. — Завтра утром отправлю охрану за тобой. Доброй ночи. Он положил трубку, не дожидаясь ответа, и сунул телефон обратно в карман. Рука дрожала. Ложь оставила во рту вкус пепла. Он обернулся к Эндрю, который все так же стоял, непроницаемый, как статуя в тени. — Ладно — буркнул Нил, снова начиная движение в сторону парковки, до которой, как он смутно помнил, было недалеко. — Шоу окончено. Можешь возвращаться к своим. И… не проболтайся, ладно? О том, как я на самом деле планирую провести вечер. Эндрю не ответил. Он просто пошел рядом, легко подстраиваясь под его нетвердый шаг. Через несколько секунд он спросил, и его голос прозвучал так, будто он обсуждал погоду: — А как ты планируешь? Нил фыркнул, спотыкаясь о трещину в асфальте. — Планирую дойти до машины. Посидеть. А потом, возможно, найму какого-нибудь трезвого водителя, который довезет до апартаментов. Или просто усну там. В машине тепло. И тихо. Он сказал это, стараясь звучать практично, но даже ему самому это показалось жалкой, отчаянной импровизацией. Спать в машине. Как бомж. Как тот самый сбежавший ребенок, каким он был когда-то. Эндрю молчал. Они вышли на обширную, полупустую парковку. Серая Audi стояла вдалеке, под одиноким фонарем, ее матовый бок казался призрачным в желтом свете. Нил потянулся к брелоку, чтобы нажать на кнопку открывания. И тут Эндрю вытащил из кармана свой телефон. Нил краем глаза увидел движение, но не придал значения, пока тот не поднес аппарат к уху. — Я сегодня не вернусь — ровным голосом сказал Эндрю в трубку. Пауза. — Да. Пригляди за блондинкой. И забери ее в Пальметто завтра. Да. Ладно. Он положил трубку. Нил тупо моргнул, его мозг, замедленный алкоголем и таблетками, с трудом переваривал информацию. Блондинка. Аврора. Значит, он звонил Ники или Аарону. Говорил, что не вернется. Что? Прежде чем он успел спросить, Эндрю протянул руку. Ладонь была открытой, ожидающей. — Ключи. — сказал он просто. — Что? — Нил непонимающе уставился на него. — Делись игрушкой еще раз — повторил Эндрю, и в его плоском тоне прозвучал слабый, почти неуловимый отголосок чего-то. Не терпения. Скорее, решимости. — У тебя же есть диван? Нил медленно, очень медленно, перевел взгляд с открытой ладони на лицо Эндрю. На его каменные черты, освещенные мерцающим светом фонаря. Он попытался сообразить, но мысли были ватными, тяжелыми. — Ооо — наконец выдавил он, и его губы сами собой растянулись в широкую, безумную ухмылку. — Ты хочешь дружить? Мило! Он вспомнил свои же слова днем, в машине: «Чтобы подружиться, надо делиться игрушками. Я делюсь». Ирония ситуации была настолько горькой и нелепой, что внутри все свело судорогой. Эндрю, наблюдавший за его развалом весь вечер, теперь предлагал… что? Опеку? Надзор? Избавление от необходимости спать в машине? — Миньярд — Нил покачал головой, пытаясь придать своему голосу привычную легкость, но получилась лишь усталая насмешка. — Ты что, собрался отвезти меня и спать на моем диване? Серьезно? Это твой план по спасению заблудших душ? Эндрю не моргнул. — Раз ты такой капризный и не хочешь видеть няньку, я прокачусь с тобой. — сказал он. Его голос был по-прежнему лишен эмоций, но в словах читалась неумолимая логика. — А по пути поболтаем. «Поболтаем». Звучало как обещание пытки. Нил почувствовал, как по спине пробежал холодок. Болтать. О чем? О том, что произошло в подсобке? О его галлюцинациях? О том, почему он, как идиот, принял какого-то Марка за Эндрю? Мысль была невыносимой. Этого он точно не расскажет. Но альтернатива — сидеть одному в машине, слушая шепот матери в голове и наблюдая, как по стеклу сползают капли собственного позора — казалась еще хуже. По крайней мере, с Эндрю он будет вынужден держаться. Химия и алкоголь еще не отпустили его полностью, и это странное, почти навязчивое предложение было лучшим, что могло с ним случиться в эту ночь. Или худшим. Он еще не решил. Он смотрел на протянутую руку, на брелок, зажатый в его собственных пальцах. Потом взглянул на Эндрю. На его пустой, терпеливый взгляд. Сдаться. Просто сдаться. Плыть по течению, как он всегда и делал. С слабым, почти неслышным щелчком он разжал пальцы и уронил брелок в открытую ладонь Эндрю. Металл холодно блеснул на свету. — Ладно. — прошептал Нил, и его улыбка вдруг спала, оставив лишь усталое, бледное лицо с тенью стыда в уголках глаз. — Веди, капитан. Эндрю развернулся и направился к машине, его силуэт в темноте был четким и неотвратимым. Нил, сделав глубокий, дрожащий вдох, поплелся следом, чувствуя, как последние остатки его сопротивления тают, уступая место тяжелой, необъяснимой и страшной надежде. Серый автомобиль скользил по ночным улицам Колумбии с призрачной тишиной, нарушаемой лишь ровным гулом двигателя. Нил сидел и пялился. Он не мог остановиться. Его взгляд скользил по профилю Эндрю, выхваченному уличными фонарями — резкая линия челюсти, тень ресниц на скуле, едва заметное движение кадыка при глотании. Химический туман в голове немного рассеялся, сменившись тяжелой, алкогольной вязкостью, но образ перед ним был кристально четким. Слишком четким. Как будто его мозг, уставший от галлюцинаций, теперь цеплялся за единственную реальную точку отсчета. Красивый — тупо стучало у него в висках. — Просто невыносимо красивый. И не тронь. Он боялся пошевелиться, боялся спугнуть это хрупкое, невозможное перемирие. Эндрю вел машину одной рукой, взгляд прикован к дороге. Его молчание было не пустым, а насыщенным, плотным, как будто он собирал информацию с каждого клочка пространства внутри салона. — Адрес. — наконец произнес Эндрю, не поворачивая головы. Его голос в тишине машины прозвучал громко и четко. Нил вздрогнул, оторвавшись от созерцания. — В навигаторе. «Дом». Там все забито. Эндрю бросил быстрый взгляд на экран мультимедиа, его пальцы несколькими точными движениями вызвали маршрут. Машина плавно сменила полосу. Тишина снова натянулась, но теперь в ней висело невысказанное слово. — Ты опять пялишься — констатировал Эндрю через несколько минут. В его тоне не было раздражения. Была та же клиническая констатация факта, что и днем. Нил не стал отнекиваться. Он только шире ухмыльнулся в отражение в стекле. — Виноват. Забываю, что это может нервировать. Просто… интересно. Новый человек. Новый… сокомандник. Хочется рассмотреть. Он ждал колкости, отповеди, ледяного «отвернись». Но Эндрю лишь слегка постучал пальцами по рулю. — Ты вообще был в клубах до этого? — спросил он, и вопрос прозвучал на удивление просто. Нил замер. Его мозг лихорадочно заработал, прокручивая легенду. Нил Джостен. Сирота из Лондона. Богатый дядя. Год в Милпорте. Никакого криминального прошлого. Никаких побегов. Никаких клубов, кроме, возможно, самых приличных. — Нет — честно ответил он. Честность была самым простым вариантом. — Не был. Не тянуло. Да и… не было возможности. Опыт, как видишь, не особо удачный. — Понятно. — произнес Эндрю. Пауза. — Значит, первая попытка социализации провалилась. Нил фыркнул. — Блестяще. Ты прямо психолог. Можешь добавить в диагноз «тяжелая форма идиотизма». — Это не диагноз, это наблюдение — парировал Эндрю. Он свернул на шоссе, ведущее к Пальметто. — Ты на каком факультете? Вопрос застал врасплох. Нил моргнул. Он и правда не знал, что сказать. Он закинул в заявление какую-то общую специальность, не глядя. — Э… общие курсы пока что. Не определился. А ты? — Юридический — ответил Эндрю коротко. — Серьезно? — Нил повернулся к нему, забыв на секунду про прилипчивый взгляд. Интерес был неподдельным. Юрист? — То есть ты… будешь законы изучать? Забавно. — Что в этом забавного? — спросил Эндрю, и в его голосе впервые прозвучал едва уловимый, холодный оттенок. — Да ничего — поспешно сказал Нил, чувствуя, что наступил на мину. — Просто не ожидал. Думал, все спортсмены либо на физкультуре, либо на менеджменте. А ты… юрист. Круто. Он замолчал, давая слову повиснуть. Потом, решившись, спросил сам: — А… команда? Что за зверинец? Кроме Ники, Аарона и Дэя, которого я уже оценил. Эндрю хмыкнул. — Зверинец — точное слово. Капитан — Дэн, девушка. Не своди с ума, и она с тобой нормальна. Ее парень — Мэтт, тихий, но если полезешь к Дэн, он тебя не похвалит. Сет — вспыльчивый, наркоман, но пытается завязать. Его девушка — Эллисон, стерва с деньгами. Рене — второй вратарь, она приемлема. Все. Кратко, ясно, без лишних эмоций. Как сводка погоды в зоне боевых действий. Нил кивнул, переваривая. — А вратарь главный — ты? — спросил он, уже зная ответ. — Да. — И как, нравится стоять на воротах? Эндрю на секунду задержал взгляд на дороге, потом перевел его прямо на Нила. Взгляд был пустым и тяжелым. — Нет. Это «нет» прозвучало с такой окончательной, леденящей простотой, что у Нила перехватило дыхание. Он не стал спрашивать «почему». Интуиция, что всегда спасала его, подсказывала: не лезь. Это граница. — Понял — буркнул он. — Значит, играешь потому что… контракт? Образование? — Да — снова коротко ответил Эндрю. Он вернул взгляд на дорогу. — А ты зачем в Милпорт уехал? В Лондоне, говоришь, надоело? Вопрос был как удар тупым ножом. Казалось бы, невинный. Часть легенды. Но заданный этим конкретным голосом, в этой конкретной темноте, он заставлял внутренне съежиться. Нил заставил себя расслабиться, откинуться на сиденье. — Надоело. Дядя вечно на деловых встречах, особняк размером с город, но дышать нечем. Захотелось… простоты. Где никто не знает твоего имени, не ждет каких-то подвигов. Просто играешь в экси, спишь, ешь. Примитивно, зато мозг не шумит. Он говорил правду. Только правду, вывернутую наизнанку и очищенную от крови, смертей и запаха гари. Эндрю слушал молча. — А часто шумит? — спросил он наконец. Вопрос был задан так же просто, как и все предыдущие. Нил почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он засмеялся, коротко и сухо. — Постоянно. Поэтому и таблетки. Тишина в обмен на… ну, на все это. — Он махнул рукой, указывая на себя, на свою вечную улыбку, на стеклянный взгляд. Эндрю не ответил. Он просто кивнул, как будто получил исчерпывающий ответ. Машина тем временем свернула в знакомый район, и вскоре показался их стеклянный комплекс. Эндрю без слов въехал на подземный паркинг, заглушил двигатель в отведенном месте. Тишина, наступившая после рыка мотора, была оглушительной. Они молча поднялись на лифте. Нил шагнул первым в холодную, пустую гостиную. Панорамные окна отражали их двоих — бледного, растрепанного рыжего и его неподвижного, темного двойника. Он щелкнул выключателем, и мягкий свет заполнил пространство. — Добро пожаловать в мой скромный приют — пробормотал Нил, скидывая куртку и бросая ее на диван. Он почувствовал дикую усталость, накатывающую тяжелыми волнами. Но вместе с ней — странное, непривычное ощущение. Он не был один. Эндрю медленно прошел вглубь, его взгляд скользнул по виду на стадион, по минималистичной мебели, по коробкам, еще не распакованным в углу. Он выглядел как инспектор, оценивающий территорию. — Есть что поесть? — спросил он, направляясь на кухню. — Должно быть — Нил поплелся следом. — Аврора забивала холодильник. Нашел бы что-нибудь сам, но… голова не варит. Эндрю открыл холодильник. Холодный свет выхватил ряды контейнеров, упаковок, бутылок с водой. Он вытащил пасту в соусе, сыр, нашел хлеб. Движения его были экономичными и точными. Он поставил соус разогреваться, воду для пасты закипать на плиту. Нил сел на барный стул у острова, положил голову на сложенные руки и просто смотрел. Наблюдал, как Эндрю режет сыр, как помешивает соус. Это было сюрреалистично. Этот человек, который днем сказал ему, что он — плохая идея, сейчас стоял на его кухне и готовил еду. Мир окончательно потерял берега. — Тебе надо поесть — сказал Эндрю, не оборачиваясь. — Алкоголь и таблетки на пустой желудок — еще более плохая идея. Нил хмыкнул. — Ты сегодня просто кладезь мудрости. Через двадцать минут они сидели друг напротив друга за кухонным островом. Простая паста в томатном соусе, хлеб. Еда была безвкусной для Нила, но горячей и плотной. Он ел механически, чувствуя, как тепло разливается по желудку, немного приглушая внутреннюю дрожь. Эндрю ел молча, неторопливо, его движения были почти церемониальными. Когда тарелки опустели, Нил почувствовал тяжесть во всем теле. Усталость валила с ног. Он встал, пошатнулся, и ему пришлось ухватиться за стойку. — Ладно — сказал он, глядя на Эндрю, который уже мыл свою тарелку. — Сейчас… сейчас найду тебе постель. Диван раскладной. Или просто диван. Не знаю. Он побрел в гардеробную, где Аврора сложила свежее белье. Его пальцы нашли мягкую простынь, легкое одеяло, подушку в серой наволочке. Он вернулся в гостиную, нагруженный этим тюком. Эндрю стоял у окна, глядя на темный стадион. — Вот — Нил скинул все на диван. — Не роскошно, но… не на полу. Ванная там, полотенца чистые. Эндрю обернулся и кивнул. — Спокойной ночи, Джостен. — Нил — поправил он автоматически. Потом, встретив пустой взгляд, махнул рукой. — Неважно. Да. Спокойной ночи, Миньярд. И… спасибо. За… все. Он не стал уточнять, за что именно. За то, что не оставил его в переулке. За то, что привез. За то, что накормил. За то, что сейчас был здесь, в этой пустой квартире, становясь самым реальным и самым необъяснимым призраком в его жизни. Нил развернулся и пошел в свою спальню, не оглядываясь. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком. Он прислонился к ней спиной, закрыл глаза и слушал тишину. Слушал редкие, почти неслышные звуки с другой стороны — шаги, шорох ткани. Потом все стихло. Он медленно разделся, не включая свет, и рухнул на кровать. Темнота за окном и тишина в квартире были теперь другими. Они были наполнены. Наполнены присутствием того, кто лежал на его диване в двадцати метрах от него, за двумя дверями и целой вселенной невысказанного. Нил уткнулся лицом в подушку. Его улыбка, наконец, спала. На лице не осталось ничего, кроме усталости и странного, щемящего чувства, которое не имело названия. Он был разбит, унижен, выставлен нагишом. Но он не был один. И это, черт возьми, было страшнее всего.