Особняк изгоев

.·:*¨༺ ✧ ༻¨*:·.

Память Пика никогда не была линейной. Она не походила на ровную дорогу, скорее — на груду обгоревших обломков, в которых он время от времени был вынужден копаться, раздирая руки в кровь о рваные края воспоминаний.

***

Мастерская отца пахла так, как пахнет сама жизнь: свежим деревом, льняным маслом и едва уловимой терпкостью металлической стружки. Маленький Пик, чьи волосы тогда еще не были спутанным шлемом, а просто мягко падали на лоб, завороженно наблюдал, как под резцом отца рождается деревянный рыцарь. — Запомни, сын, — отец не поднимал глаз от работы, — дерево не терпит страха. Если твоя рука дрогнет, оно треснет. Но если ты будешь уверен, ты сможешь выпустить из этого полена всё, что угодно. Творчество — это единственная настоящая свобода, которая у нас есть. — А когда я вырасту, я смогу сделать дракона? — спросил Пик, осторожно касаясь гладкого бока будущей игрушки. — Ты сделаешь целый мир, если захочешь, — отец улыбнулся, и эта улыбка была самым безопасным местом во вселенной. — Главное — не дай никому диктовать тебе, какими должны быть твои создания. В тот вечер Пик заснул с ощущением, что весь мир — это огромная заготовка, ждущая его инструментов.

***

Ему было семь, когда мир перестал пахнуть кедром. Он проснулся от странного гула — тяжелого, голодного звука, который издает только огонь, когда он вгрызается в сухие стропила. Пик бросился к двери, но коридор уже был забит серым едким дымом. Он не чувствовал жара, не чувствовал боли — только парализующий, ледяной ужас. Он прорвался в мастерскую, но огонь оттеснил его в угол. Мальчик надеялся найти отца, но увидел лишь то, как огонь доедает его жизнь. На полках стояли его любимые игрушки. Его покупные пластмассовые и самодельные деревянные «рыцари» и «драконы». На его глазах лак на них начал пузыриться и чернеть. Дерево, которое отец называл «свободой», превращалось в уродливые черные угли. В этом пламени сгорали не просто вещи — там плавилась сама идея безопасности. Когда его вытащили пожарные, Пик не плакал. Он смотрел на свои обожжённые руки, перепачканные сажей, и понимал одну простую вещь: всё, что ты любишь, может превратиться в пепел за пять минут. Свобода, о которой говорил отец, оказалась хрупкой иллюзией. Единственный способ не видеть, как твои мечты плавятся — это не иметь их вовсе. После спасения Пик стал замкнутым и отстраненным. Он начал избегать близких отношений, боясь, что кто-то снова может причинить ему боль. Его любовь к свободе стала защитным механизмом — он не хотел зависеть от других людей и подвергать себя риску быть преданным или покинутым. Это также объясняет его жестокость: он предпочитал действовать первым, чтобы не стать жертвой. В его глазах мир был полон опасностей, и единственный способ избежать их — это быть сильным и независимым.

***

«Особняк Изгоев» тонул в предрассветном тумане. На кухне было серо и неуютно. Единственным источником света был тлеющий кончик сигареты Пика. Окно было распахнуто настежь, и холодный ночной воздух пробирался под его черную футболку, но он не шевелился. Пик сидел на подоконнике, выдыхая дым прямо в сырую мглу. В голове всё еще стоял треск горящего лака и запах гари, который, казалось, въелся в его кожу навсегда. Послышались шаркающие шаги. Вару вошел на кухню, очки он оставил в комнате, и в полумраке его глаза казались какими-то неестественно живыми, колючими. — Опять косплеишь памятник депрессии? — Вару остановился у стола, опираясь на него поясницей. — Ты тут полчаса уже сидишь. Весь дом пропах твоей дешевой дрянью. Пик даже не повернул головы. Он продолжал смотреть на темную стену леса, чувствуя, как внутри него ворочается старый, обугленный гнев. — Проваливай, Вару. — Ой, какие мы грозные, — Вару фыркнул, делая шаг ближе. — Что с тобой не так сегодня? Опять Фёдор во сне приснился и пальчиком погрозил? Или ты просто решил, что молчать — это невероятно сексуально? Пик сжал фильтр сигареты зубами, чувствуя, как пульсирует жилка на виске. — Я сказал — уйди. Не до тебя сейчас. — «Не до меня»? — голос Вару вдруг стал резким, в нем прорезались те самые истеричные нотки, которые он обычно прятал за смехом. — Мы тут уже сто лет ходим вокруг да около, строим планы, курим на балконах, а сейчас ты снова включаешь своего «Великого и Могучего Одинокого Волка»? Думаешь, я не вижу, что тебя кроет? Ты сидишь здесь с таким лицом, будто у тебя весь мир в руках только что сдох. Пик медленно повернул голову. Его взгляд, тяжелый и темный, как сырая земля, скрестился с глазами Вару. — Ты понятия не имеешь, о чем говоришь. — Да неужели?! — Вару взорвался, подходя вплотную, так что между ними осталось всего пара сантиметров. — Это ты у нас один такой травмированный, да? Один такой сложный? А я что, декорация?! Я пытаюсь понять, что в твоей тупой голове происходит, а ты просто отпихиваешь меня, как назойливую муху! Ты ни черта не понимаешь, Пик! Ни черта не... Договорить он не успел. Пик дернулся вперед резко, по-звериному. Он схватил Вару за загривок, притягивая к себе, и впился в его губы поцелуем — грубым, жестким, пропитанным горечью табака и застарелой яростью. Это не было похоже на нежность. Это было похоже на попытку заткнуть фонтан чужой боли своей собственной, еще более глубокой. Вару от неожиданности вцепился в плечи Пика, собираясь то ли оттолкнуть его, то ли ударить, но через секунду обмяк, отвечая с той же отчаянной злостью. Король перестал так делать какое время назад, а потому пятый расценил это как показатель чужого гнева. Пик оторвался от него так же внезапно, как и начал. Он тяжело дышал, его лоб упирался в лоб Вару. — Заткнись, — выдохнул он прямо в губы пятому. — Просто заткнись. Хотя бы на минуту. Вару смотрел на него тяжёлым взглядом. Он не язвил. Он не смеялся. Просто молчал, чувствуя, как тяжелая рука Короля всё еще сжимает его шею, удерживая в этой реальности. Молчание слишком затянулось, и Вару ушёл куда подальше, в расстроенных чувствах, в злости на недоверие Пика.

***

Утро в «Особняке Изгоев» не принесло облегчения. Оно ворвалось в окна вместе с блеклым солнечным светом и криками Феликса, который пытался заставить всех сесть за «завтрак доброй воли». Но для двоих обитателей дома воздух на кухне казался густым, как клейстер. Вчерашняя ночь не растворилась в рассвете — она осела на стенках легких горькой сажей. Пик стоял у плиты, дожидаясь, пока закипит старый чайник. Он выглядел так, будто не спал ни минуты: тени под глазами стали еще темнее, а пальцы, сжимавшие ручку кружки, едва заметно подрагивали. Он выстроил вокруг себя привычную ледяную стену, надеясь, что она выдержит. Дверь скрипнула. В кухню зашел Вару. На нем снова были его ядовито-зеленые очки — его броня, его личный бункер. Он шел подчеркнуто развязно, насвистывая какой-то дурацкий мотивчик. — О, глядите-ка, наш великий лидер соизволил спуститься к смертным! — Вару плюхнулся на стул, едва не задев локтем Зонтика, который тут же втянул голову в плечи. — Что, Пик, чайник не закипает от твоего ледяного взгляда? Может, поддать жару? Пик даже не обернулся. Его спина была прямой, как натянутая струна. — Заткнись, Вару. Просто ешь свою кашу. — Какая грубость! — Вару театрально приложил руку к груди, глядя на Пика через зеленые линзы. — А ведь ночью ты был куда более... общительным. Или мне приснилось, что ты решил проверить мои гланды на прочность? За столом повисла мертвая тишина. Куромаку замер с ложкой в руке, поправил очки и подозрительно прищурился. — О чем это он, Пик? Какие-то ночные инциденты, о которых я должен знать в рамках обеспечения безопасности особняка? Пик медленно повернулся. Его взгляд был таким тяжелым, что, казалось, физически придавил Вару к стулу. В глазах Короля плескалась не просто ярость — там было разочарование пополам с отвращением к самому себе. — Вару несет бред, как обычно, — процедил Пик. — Он перегрелся на солнце. — Ой, да ладно тебе! — Вару не унимался, чувствуя, как внутри него всё клокочет от обиды, которую он привычно маскировал под ехидство. — Вчера ты был таким... пламенным. А сегодня снова прикидываешься куском гранита? Тебе самому-то не тошно от своего вранья? Пик резко поставил кружку на стол. Громкий стук заставил Феликса подпрыгнуть. — Вару. В гараж. Сейчас же. — О-о-о, наказание? — Вару вскочил, задиристо вскидывая подбородок. — Идем, «папочка». Покажи мне, как ты умеешь злиться.

***

В гараже пахло бензином и старым железом. Едва дверь за ними захлопнулась, Пик развернулся и с силой толкнул Вару к стене, нависая над ним. Его рука уперлась в кирпичную кладку прямо над головой пятого клона. — Ты что творишь, идиот?! — прорычал Пик. Голос его сорвался на хрип. — Хочешь, чтобы они всё узнали? Чтобы они начали копаться в этом дерьме? Вару задыхался, но продолжал скалиться. Его очки чуть сползли на кончик носа. — А чего ты боишься, Пик? Что они узнают, что великий и ужасный Восьмой — такой же слабак, как и все? Что он может сорваться и полезть целоваться к тому, кого якобы ненавидит? Тебе стыдно, да? Тебе стыдно, что ты когда-либо ко мне касался! — Мне не стыдно, мне противно! — Пик ударил кулаком по стене рядом с лицом Вару. — Противно от того, что ты превращаешь всё в цирк! То, что было ночью... То, что происходит... это ошибка. Нас просто перемкнуло от всего, что происходит. — Ошибка?! — Вару вдруг перестал улыбаться. Его голос стал тонким и ломким. — Ты просто заткнул мне рот, чтобы не слышать правды! И всё это время ты так поступал! Ты использовал меня, чтобы выплеснуть свою злобу на ту мастерскую, на своего отца, на весь этот гребаный мир! Ты не меня целовал, Пик. Ты целовал свою ненависть. Пик замер. Слова Вару попали точно в цель, раздирая старый шрам. — А ты? — Пик придвинулся еще ближе, так что их дыхание смешалось. — Ты ведь не отталкиваешь. Цепляешься за меня, как утопленник за соломинку. Тебе так одиноко в твоих зеленых очках, что ты готов жрать табачный дым из чужого рта, лишь бы почувствовать, что ты еще жив! Вару всхлипнул — коротко, зло, тут же превращая это в ядовитый смешок. — Да пошел ты. Ты такой же, как Фёдор. Такой же, как они все. Ты видишь во мне только инструмент для своих эмоций. — Я вижу в тебе себя! — крикнул Пик, хватая Вару за куртку и встряхивая. — Поэтому мне и тошно! Они стояли в полумраке гаража, тяжело дыша, ненавидя друг друга и этот дом еще сильнее, чем прежде. Горечь не просто висела в воздухе — она стала осязаемой, как железная пыль на языке. — Байк готов? — тихо спросил Вару через минуту, поправляя очки и отворачиваясь. — Почти, — Пик отошел к верстаку, его плечи поникли. — Еще пару дней. — Хорошо, — Вару направился к выходу, но у самой двери остановился. — Больше не трогай меня, Пик. Никогда. Даже если я буду орать, что дом горит. Просто... дай мне сгореть в одиночестве. Он вышел, громко хлопнув дверью. Пик остался стоять среди запчастей и теней. Он посмотрел на свои руки — те самые, что когда-то хотели создавать игрушки, а теперь умели только разрушать и причинять боль. Рассорились ли они? О да. Но эта ссора связала их крепче любого договора. Теперь у них была не просто общая цель, у них была общая рана, которая начала гноиться. И единственный способ вылечить её — это убраться отсюда как можно дальше, даже если по дороге им придется окончательно уничтожить друг друга.

.·:*¨༺ ✧ ༻¨*:·.

To be continued...