Порох и пыль

Тёплый ветерок гулял по школьному двору, срывая с деревьев первые клейкие листочки. Рен стоял, прислонившись к стене, и смотрел, как Рендалл складывает свои бумаги в рюкзак с неестественной тщательностью. Тот нервничал. Это было видно по тому, как он дважды проверял молнию и как его пальцы в длинных рукавах слегка дрожали. — Ну что, профессор, — голос Рена прозвучал неожиданно мягко, даже для него самого. — Завалили их. Рендалл вздрогнул и поднял глаза. Солнце играло в его очках, скрывая выражение. — Спасибо. Ты… хорошо держался. Это был комплимент. Неловкий, но настоящий. Рен почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Он сделал вид, что поправляет капюшон толстовки. — Куда теперь? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал обыденно. — Ты обещал показать… ну, то, что скрываешь. Рендалл замер. Он посмотрел на свои руки, спрятанные в синих полосках свитера, потом на Рена. Его лицо, усыпанное веснушками, стало серьезным. — Не здесь. Пойдем. Они молча вышли за пределы школы, мимо удивленных взглядов одноклассников, которые никогда не видели их вместе без ссоры. Шли долго, мимо одинаковых кварталов, пока не вышли к старому индустриальному району, где заброшенные фабрики упирались в редкий лес у реки. Рендалл, к удивлению Рена, знал дорогу прекрасно — уверенно сворачивал в проулки, перелезал через низкий забор. Они оказались на бетонной площадке, заросшей одуванчиками, перед полуразрушенным зданием цеха. С одной стороны открывался вид на медленную, темную воду. — Я сюда прихожу, когда нужно побыть одному, — тихо сказал Рендалл, садясь на ржавую трубу. — Здесь никто не ищет. Рен сел рядом, на безопасном расстоянии. Он вытащил сигарету, но, поймав взгляд Рендалла, не стал ее закуривать, а просто покрутил в пальцах. Тишина была плотной, наполненной лишь пением редких птиц и отдаленным гулом города. — Ну? — наконец не выдержал Рен. Рендалл глубоко вздохнул. Он долго смотрел на свои колени, потом медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление, стал закатывать рукав свитера на левой руке. Ткань поддавалась неохотно. Сначала показалось запястье. Потом предплечье. Рен замер. Под тканью скрывалась не кожа со шрамами, как он иногда представлял в самых тревожных фантазиях. И не что-то уродливое. Это была… карта. Карта из веснушек. Их было невероятно много. Сотни, тысячи крошечных золотисто-коричневых точек, густо усыпавших бледно-желтоватую кожу от запястья до локтя, и, судя по всему, дальше. Они были разного размера, некоторые сливались в причудливые созвездия, образуя едва уловимые узоры. В свете весеннего солнца они казались рассыпанным по пергаменту золотым песком. Это было красиво. По-настоящему, странно, непривычно красиво. — Боже, — вырвалось у Рена, прежде чем он успел закусить язык. Рендалл вздрогнул и попытался опустить рукав, но Рен инстинктивно протянул руку и остановил его. Он даже не подумал. Его пальцы, грубые, с разбитыми костяшками, легли на тонкое запястье Рендалла, на эту россыпь веснушек. — Не прячь, — прошептал Рен. Его голос звучал хрипло. — Это же… это просто веснушки. — Их слишком много, — глухо ответил Рендалл, не глядя на него. — В детстве дразнили «леопардом», «грязнулей». Говорили, что я немытый. Что это заразно. Дядя и тетя говорили, что это неэстетично, неприлично выставлять напоказ. Что нужно носить одежду, которая скрывает «изъяны». — Он произнес последнее слово с горькой иронией. — А когда я стал старше… просто привык. Под свитером… безопаснее. Рен слушал, и ярость, старая, знакомая ярость, закипала у него внутри. Но на этот раз она была чистой, направленной не на Рендалла, а на весь мир, который посмел назвать это изъяном. Он медленно, давая тому время отпрянуть, провел большим пальцем по внутренней стороне предплечья Рендалла, по холмику крошечных точек. — Они дураки, — твердо сказал Рен. — Все до единого. Это не грязь. Это… как будто на тебе рассыпали звезды. Рендалл наконец поднял на него глаза. За стеклами очков его карие глаза с золотыми кольцами были широко раскрыты, в них стояли слезы, но он не плакал. Он смотрел на Рена как на пришельца с другой планеты. — Ты… так не думаешь? — Я никогда в жизни не видел ничего красивее, — выпалил Рен, и тут же покраснел до корней волос от собственной откровенности. Черт. Он отдернул руку, сжал ее в кулак. — То есть… блин. Но Рендалл улыбнулся. Сначала неуверенно, а потом по-настоящему. Его брекеты сверкнули на солнце, а в уголках глаз собрались морщинки. — Спасибо, — он сказал это так просто, что у Рена сердце упало куда-то в ботинки. Рендалл не стал закатывать рукав обратно. Он сидел, оставив предплечье открытым, и оно, это бледное, усыпанное золотом полотно, казалось самым смелым и уязвимым жестом на свете. — А почему… — Рен сглотнул, указывая подбородком на свой собственный лоб, на скрытые под тональным кремом треугольники под глазами. — Почему ты не спросил про меня? Про мои… метки? Ты же должен был заметить. Рендалл пожал плечами. — Заметил. Но если бы ты хотел, чтобы об этом знали, ты бы их не скрывал. У каждого есть что-то, что он прячет. У кого-то — на виду, у кого-то — внутри. Я решил подождать, пока ты сам захочешь сказать. Эта простодушная мудрость ошеломила Рена. Он привык к силе, к грубости, к прямому давлению. А тут — терпение. Уважение к его границам. От этого стало так тепло и так страшно одновременно. — Я… не человек, — пробормотал он, глядя в землю. — Не полностью. И ты, наверное, тоже. Но об этом… позже. Обещаю. — Хорошо, — кивнул Рендалл. — Позже. Они сидели в тишине, но теперь это была другая тишина — не напряженная, а спокойная, обжитая. Рендалл осторожно развернул свой рюкзак и достал оттуда не блокнот с чертежами, а альбом для скетчей. Он колебался секунду, потом протянул его Рену. — Можешь посмотреть, если хочешь. Рен взял альбом как хрупкую взрывчатку. Он открыл его. На страницах были не только здания. Там были детальные, почти фотографичные рисунки лиц одноклассников, учителей, незнакомых людей в кафе. Были эскизы фантастических механизмов, смесь стимпанка и чего-то неземного. И на нескольких страницах… был он. Рен. Несколько быстрых набросков: Рен, курящий у стены, его профиль с нахмуренными бровями, даже его рука, сжимающая сигарету. Они были сделаны с такой наблюдательностью, с такой точностью в деталях (даже прокол в губе был изображен), что у Рена перехватило дыхание. — Ты… рисовал меня? — Ты интересная фактура, — смущенно пробормотал Рендалл, отводя взгляд. — Контрасты. Агрессия и… ну, в общем. Рен не знал, что сказать. Он никогда не думал о себе как о чьем-то объекте для созерцания, тем более для искусства. Он чувствовал себя разобранным на части и собранным заново — более цельным, но и более обнаженным. Он закрыл альбом и вернул его. — Круто. Правда. Позднее солнце начало клониться к горизонту, окрашивая кирпичные стены цеха в оранжевый цвет. Пора было возвращаться. Рендалл наконец опустил рукав, но сделал это без прежней поспешности, без стыда. Когда они шли обратно, их плечи иногда почти касались. Рен поймал себя на мысли, что ему не хочется, чтобы эта дорога заканчивалась. Что он хочет рассказать Рендаллу все: про приют, откуда его взяли приемные родители, про первую сигарету, про то, как он впервые кого-то побил, защищая щенка, и понял, что сила — это единственный язык, который все понимают. Про пустоту, которая грызла его изнутри каждый день. И про то тепло, которое только Рендалл мог эту пустоту на время заполнить. Но он пока молчал. Шаг за шагом. У дома Рендалла они остановились. — Завтра в школе? — спросил Рен, стараясь звучать небрежно. — Завтра, — кивнул Рендалл. Он потоптался на месте. — Рен? — А? — Спасибо, что пришел сегодня. И… за все. Рен просто кивнул, боясь, что если откроет рот, то скажет что-то невероятно глупое. Он смотрел, как Рендалл скрывается за дверью, и только потом выдохнул, ощущая, как его сердце колотится, как сумасшедшее. Он достал сигарету, наконец закурил и пошел к себе, но не домой, а просто бродить по улицам. В голове крутились обрывки: золотые веснушки на бледной коже, серьезный взгляд за очками, тихое «спасибо». И ему больше не было стыдно за тепло, разливавшееся в груди. Было страшно. Невыносимо страшно. Но уже не стыдно. Он понимал, что снес дамбу. И теперь вода хлынет, смоет все, что было построено за годы одиночества и злобы. И он, черт возьми, был готов плыть по этому течению, куда бы оно его ни привело.