Порох и пыль

Тёплые дни сменялись душными вечерами, а потом снова возвращались. Между Реном и Рендаллом установилось хрупкое, непривычное перемирие, которое было больше похоже на тайный сговор. Они не ходили вместе по школе — это привлекало бы слишком много внимания. Но их встречи в заброшенном цеху стали ритуалом. Рен приносил дешёвый кофе из круглосуточного магазина, Рендалл — какие-нибудь новые чертежи или просто тишину, которую они делили, сидя плечом к плечу на ржавой трубе. Именно в эти моменты Рен терял контроль. Сильнее всего. Впервые это случилось через неделю после «разговора о веснушках». Рен сидел, слушая, как Рендалл что-то увлеченно объясняет про акустику пустых помещений, и вдруг почувствовал странное, непривычное движение у основания позвоночника. Что-то пушистое, теплое и абсолютно ему неподвластное коснулось бетона. Он замер, ледяная волна ужаса прокатилась по спине. Нет. Только не это. Не сейчас. Он украдкой посмотрел через плечо. Из-под мешковатой толстовки, под оторванным подолом, выглядывал кончик. Рыжий, пушистый, с аккуратным белым кончиком. Его хвост. Он вилял. Медленно, почти лениво, шершавым кончиком выписывая по пыльному полу довольные восьмерки. «Нет, нет, нет, черт возьми, прекрати!» — мысленно закричал он на собственную плоть, но связь между эмоциями и этим предательским придатком, похоже, была отключена на уровне инстинктов. Хвост лишь завилял чуть быстрее, когда Рендалл, заметив его оцепенение, спросил: «Ты в порядке?» — Да, — просипел Рен, вскочив. Он резко отвернулся, натягивая толстовку так, чтобы скрыть всё возможное. — Просто… душно. Пойду подышу. Он вышел на разрушенный балкон, лицом к реке, и сжал голову руками. Это был провал. Полный и абсолютный. Его звериная часть, которую он давил годами тренировок, самоконтроля и тоннами тонального крема, вырывалась на свободу из-за одной-единственной причины. Из-за чувства спокойствия, близости. Из-за него. «Это слабость», — яростно думал он, но внутренний голос уже звучал не так убедительно. Он украдкой посмотрел на кончик хвоста, который все еще выглядывал и теперь беспокойно подергивался. Рен стиснул зубы, с силой схватил его и засунул под толстовку, за пояс джинсов. Больно, неудобно, но это хоть как-то его обездвиживало. Он вернулся к Рендаллу, стараясь идти как можно прямее. — Извини, — буркнул он. Рендалл внимательно посмотрел на него. Его взгляд скользнул по неестественно прямой спине Рена, по странной выпуклости сзади, но он ничего не сказал. Просто кивнул. И в этой тактичности было больше понимания, чем Рен мог вынести. С тех пор это стало его личной пыткой. Хвост появлялся в самые неподходящие моменты: когда он слышал смех Рендалла (тихий, сдавленный, но настоящий), когда их пальцы случайно соприкасались, передавая кружку, когда Рендалл, увлекшись, жестикулировал, и рукав его свитера сползал, вновь открывая россыпь веснушек. Каждый раз Рен бешено костерил себя внутренне, насильно засовывая предательский придаток обратно, чувствуя, как от злости и стыда у него горят уши. А уши, слава богу, пока оставались на своем человеческом месте, если не считать дикого желания навостриться, чтобы лучше слышать тихий голос Рендалла. Но хрупкий мир, который они построили вдали от чужих глаз, не мог длиться вечно. Его стены были из стекла. Удар пришел с неожиданной стороны. Рендалла домой после одной из их встреч встретили не спящими. Его дядя, суровый мужчина с лицом бухгалтера, и тетя, чья опрятность граничила со стерильностью, стояли в гостиной. На столе лежал раскрытый альбом для скетчей. Не тот, с рисунками Рена, а другой — с чертежами. Но на одном из листов, в углу, как виньетка, был набросан профиль Рена — узнаваемый, с острыми чертами и торчащей изо рта сигаретой. — Объясни, — голос дяди был ледяным. — Кто это? — Одноклассник, — тихо ответил Рендалл, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Рен. Тот самый Рен, — вступила тетя. Ее голос был тоньше и острее. — Мы справлялись. Вечно побитый, состоит на учете, курит, драки. Хулиган и отброс. И это тот, с кем ты теперь пропадаешь по вечерам? — Мы делаем проект, — попытался соврать Рендалл, но голос его дрогнул. — Проект уже сдан! — дядя ударил ладонью по столу. — Ты врешь. Ты связался с ним. Ты что, девочка? Или он тебя подсадил на что-то? Говори! Это был шквал. Их не интересовали объяснения про веснушки, про тишину у реки, про то, что этот «хулиган» слушал его рассуждения об архитектуре. Они видели только угрозу репутации, угрозу их опрятному, контролируемому мирку. Они видели потенциальный скандал. — Запрещаю! Слышишь? Запрещаю подходить к этому… этому отбросу ближе, чем на сто метров! — выкрикнула тетя, ее лицо было искажено брезгливостью. — У тебя и так достаточно проблем, чтобы еще и с уголовниками водиться! Ты опозоришь нас! — Ни телефона, ни встреч, — добавил дядя. — Мы поговорим в школе, попросим, чтобы вас рассадили и больше не сводили. И если мы хоть раз увидим вас вместе — ты лишишься всего. Компьютера, книг, своей «мастерской» на чердаке. Понял? Рендалл стоял, опустив голову. Его руки в длинных рукавах свитера были судорожно сжаты в кулаки. Он хотел закричать. Хотел сказать, что Рен — не отброс. Что он, может быть, единственный, кто видит в нем больше, чем «ботаника с веснушками». Но слова застревали в горле, подавленные годами послушания, страхом перед изоляцией, перед потерей своего маленького, но единственно своего мира — комнаты с книгами. Он кивнул. Едва заметно. — Понял, — прошептал он. На следующий день в школе Рена встретила ледяная стена. Он увидел Рендалла у шкафчиков, подошел, как обычно, стараясь выглядеть небрежно. — Эй, после уроков к реке? Я нашел там… — он не успел договорить. Рендалл резко вздрогнул, не поднимая глаз, и, захлопнув шкафчик, буквально побежал в другую сторону, налетев на проходящую девочку и пробормотав «извините». Рен остался стоять с открытым ртом. Что-то внутри него, едва начавшее оттаивать, снова схватилось ледяной коркой. Но более сильным было другое чувство — тревога. Следующие несколько дней были пыткой. Рендалл избегал его как чумы. Он не отвечал на сообщения (Рен потом догадался, что у него, наверное, отобрали телефон). На уроках сидел, уткнувшись в тетрадь, и не оборачивался. Даже на физре он отошел в самый дальний угол зала. А потом Рен увидел, как к нему на перемене подошла классная руководительница и что-то сказала, кивая в сторону Рена. Рендалл снова кивнул, тот самый покорный, несчастный кивок. И Рен всё понял. Дядя с тетей. Они узнали. И поставили ультиматум. Ярость, которая вспыхнула в Рене, была слепой и всепоглощающей. Он хотел найти этот опрятный домик и разнести его вдребезги. Но больше всего его бесила эта покорность Рендалла. Почему он не сопротивляется? Почему не дал им отпор? Вечером он не выдержал. Он пришел к дому Рендалла. Окно на втором этаже было темным. Рен, недолго думая, подобрал с земли несколько мелких камешков и, стараясь не привлекать внимания соседей, швырнул один в стекло. Тык. Свет в комнате зажегся. В окне появилась фигура в свитере. Рендалл выглянул, увидел Рена внизу, и на его лице отразился такой чистый, животный ужас, что Рену стало физически больно. Рендалл отчаянно замахал руками: «Уходи! Уходи!» Его движения были резкими, паническими. Рен замер, сжимая в руке очередной камень. Он видел, как Рендалл, бросив взгляд на дверь комнаты, снова показал ему жест «стоп» и резко задернул штору. Свет погас. Рен стоял во тьме, и камень выпал из его пальцев. Он почувствовал, как из-под толстовки снова выбивается хвост, и на этот раз он не просто вилял — он был опущен, почти волочился по земле. Предательский индикатор его собственного отчаяния. Он с силой дернул его, сунул обратно и ушел, чувствуя во рту вкус горечи и полного поражения. Так повторялось несколько раз. Рен приходил, кидал камень. Рендалл появлялся в окне — бледный, испуганный — и отчаянно прогонял его. Ни разу не открыл окно. Ни разу не прошептал ни слова. Между ними выросла не просто стена, а целый ледник, и Рендалл, похоже, сам намеренно поливал его водой, чтобы сделать толще. Потом наступила ночь, когда Рен пришел не с камнями, а с отчаянием. Было поздно, в доме горел только свет на кухне. Он не стал кидать камни. Он просто сел на бордюр напротив, достал сигарету и смотрел на темное окно. Он просидел так, наверное, час. И тут окно на втором этаже негромко скрипнуло и приоткрылось. Рен затаил дыхание. В темном проеме показалось лицо Рендалла. Он выглядел изможденным. Он молча смотрел на Рена несколько секунд, потом поманил его пальцем — не «иди сюда», а «подойди ближе, к забору». Рен, сердце колотясь, как молот, подошел. Они оказались на расстоянии пары метров, разделенные низким забором. — Уходи, — прошептал Рендалл, и его голос был сорванным. — Пожалуйста. Они могут услышать. — Мне нужно поговорить, — так же тихо, но настойчиво сказал Рен. — Нельзя! Они все отнимут… — Рендалл умолк, прислушиваясь к звукам из дома. — Тогда вылезай. Ненадолго. Пройдемся. — Ты с ума сошел? Как? Рен огляделся. Его взгляд упал на старое кленовое дерево, одна мощная ветка которого тянулась к самой крыше, почти касаясь карниза рядом с окном Рендалла. — По дереву. Та ветка. Сможешь? Рендалл с сомнением посмотрел на ветку, потом на свои руки в свитере. — Я… я не умею лазить по деревьям. — Я помогу. Слезай, я тебя поймаю. И потом помогу залезть обратно. Идея была безумной. Но в глазах Рендалла, полных страха и безысходности, мелькнула искра. Искра того самого упрямства, что заставило его однажды показать веснушки. Он кивнул. — Дай пять минут. Он исчез в темноте комнаты. Рен затушил сигарету и встал под дерево, готовясь ловить. Он чувствовал, как адреналин гонит кровь по венам, а хвост, предатель, снова пытается вырваться на свободу, видимо, приняв возбуждение за радость. Рен придавил его локтем. Рендалл появился в окне, одетый в темный свитер и штаны. Он неуклюже перевалился через подоконник, ухватился за ветку. Она прогнулась. Рен видел, как он бледен от страха. — Не смотри вниз! Ползи ко мне! — прошептал Рен, ободряюще. Это было мучительно. Рендалл двигался медленно, цепляясь так, будто от этого зависела его жизнь. Наконец, он оказался на той части ветки, что нависала над землей. — Теперь свесь ноги и прыгай! Я поймаю! — Я не могу! — Можешь! Давай! Рендалл зажмурился и сполз с ветки. Он не прыгнул, он скорее свалился. Рен успел подхватить его, они оба с грохотом повалились на мягкую траву. Рендалл тяжело дышал, прижимаясь к его груди. — Боже, я никогда больше… — Тихо, — Рен помог ему подняться. — Пошли. Они шли по ночному городу, по темным переулкам, где только редкие фонари отбрасывали длинные тени. Рендалл сначала вздрагивал от каждого звука, но постепенно, под мерный, уверенный шаг Рена, стал расслабляться. — Они отобрали телефон, — первым нарушил тишину Рендалл. — Угрожали пойти в школу, к твоим приемным. Сказали, что ты… плохое влияние. Что я «скатываюсь». — И ты поверил? — голос Рена прозвучал резче, чем он планировал. — Нет! — вырвалось у Рендалла. Он остановился. — Нет, я не верю. Но они… они моя семья. У меня больше никого нет. И они могут все отнять. Мою комнату. Мои книги. Мой… мой покой. Я не знаю, как бороться с этим. Рен посмотрел на него — этого неуклюжего кролика в очках, вылезшего ночью из окна, дрожащего от страха и все равно пришедшего. И его злость растаяла. — Ладно, — вздохнул он. — Понял. Не будем бороться. Будем… прятаться. Они дошли до их цеха. Ночью он казался еще более грандиозным и пустынным. Сели на привычное место. И наконец поговорили. О страхе. О бессилии. О тупой, удушающей опеке. Рен впервые рассказал что-то о своих приемных — не злых, но бесконечно далеких, видящих в нем обузу и потенциальную проблему. Они поняли, что в каком-то смысле они в одной лодке. Только Рен выбрал бунт, а Рендалл — покорность. Когда небо на востоке начало светлеть, окрашиваясь в сиреневые тона, они поняли, что пора возвращаться. — О боже, они убьют меня, — пробормотал Рендалл, с ужасом глядя на зарю. — Не убьют. Поможем залезть обратно. Обратный путь был тревожным. У дома они замерли в тени. Теперь предстояло самое сложное — забраться обратно. Ветка была высоко. — Я не смогу, — в ужасе констатировал Рендалл, глядя на дерево. — Сможешь. Я тебя подсажу на нижнюю ветку, а ты уже ползешь. А я подстрахую тут. Рен сцепил руки в замок. Рендалл, поколебавшись, поставил в них ногу. Рен с силой поднял его, подсадив на толстый сук. Рендалл, кряхтя и цепляясь за кору, пополз вверх. Он был по-прежнему неуклюж, но страх быть пойманным придавал ему решимости. Наконец, он добрался до той самой ветки у окна. — Теперь осторожно, по ней, к окну! Рендалл пополз, скользя и едва не падая. Он добрался до окна, открыл его и перевалился внутрь. Обернулся, чтобы помахать Рену. В этот момент его нога соскользнула с мокрой от росы коры. Он не упал, но повис, уцепившись руками за подоконник, беспомощно болтая ногами в воздухе. — Рен! — вырвался у него испуганный шепот. Рен не думал. Он отступил на пару шагов, разбежался, вскочил на забор, с него — на нижнюю ветку и с ловкостью, которой от него никто не ожидал, оказался рядом. Он ухватился за ствол одной рукой, а другой обхватил Рендалла за талию, буквально впихнув его обратно в окно. Сам повис на мгновение на ветке, а потом спрыгнул вниз, мягко приземлившись на траву. Они снова смотрели друг на друга через темный проем. Рендалл был бледен как полотно, его глаза за очками были огромными. — Спасибо, — выдохнул он. — Не за что, Кролик, — усмехнулся Рен, чувствуя, как у него дико колотится сердце не от усилия, а от чего-то другого. — Теперь спи. И… я найду способ. Чтобы так не приходилось. Рендалл кивнул и тихо прикрыл окно. Рен пошел домой, и на этот раз он даже не пытался бороться с хвостом. Тот свободно развевался у него за спиной, пушистый и довольный, выписывая в предрассветном воздухе безумные узоры. Рен только покосился на него, хмыкнул и сунул руки в карманы. «Да, — подумал он, глядя на розовеющее небо. — Найду способ. Что бы там ни думали его дядя с тетей». Драма только начиналась. Но теперь у него было не только чувство. Была цель. И, как ни смешно, пушистый, непослушный хвост, болтающийся сзади, казался теперь не знаком слабости, а самым настоящим боевым знаменем.