Порох и пыль

Рассвет застал Рена не в постели, а на крыше гаража возле своего дома. Он сидел, свесив ноги, и смотрел, как солнце растапливает иней на траве. Его рыжий хвост, наконец-то не скрываемый, лежал рядом, пушистый комок, на который он иногда бросал раздраженный взгляд. Но главная проблема была выше. Он потрогал пальцами макушку. Там, сквозь спутанные рыжие волосы, торчали два мягких, теплых конуса, покрытых той же рыжей шерстью, что и хвост, с темными кончиками. Лисьи уши. Они навострились, когда он услышал скрип входной двери внизу (его приемный отец выходил на работу), и прижались к голове, когда в соседнем доме громко залаяла собака. Контролировать их было даже сложнее, чем хвост. Они реагировали на каждый звук, каждую эмоцию, выдавая его с потрохами. «Идиотская система оповещения», — пробормотал он, но уже без прежней ярости. Было страшно. Невыносимо страшно — выйти в мир таким «незаконченным». Но в то же время… было освобождение. Он больше не тратил силы на сжатие, на удержание. Эти силы сейчас были нужны для другого. Ему нужно было увидеть Рендалла. Не ночью, украдкой, а как-то иначе. Он надел капюшон самой большой, мешковатой толстовки, натянул его пониже, тщательно заправил хвост (теперь это стало привычкой) и пошел в школу, чувствуя, как уши под тканью беспокойно поводят кончиками, улавливая обрывки разговоров: «…слышал, Рендалла чуть не выгнали с физры…», «…эта Эмили всё ещё ходит за Реном как привязанная…». Рендалл в школе был тенью. Он сидел на уроках, сгорбившись, и казалось, что он пытается стать частью стула. На переменах исчезал в библиотеке. Но Рен, с его новыми, обостренными слухом, мог различить его шаги в толпе, слышал его тихое дыхание, когда тот проходил мимо. Однажды их взгляды встретились — Рендалл быстро отвел глаза, но не раньше, чем Рен увидел в них не только страх, но и усталую тоску. А потом случилась Эмили. Она, похоже, решила, что холодность Рена — это просто этап, и теперь, когда он стал чуть менее агрессивным (не считая пары драк, которые теперь были не из-за Рендалла, а из-за тех, кто слишком громко обсуждал его «странное поведение»), она снова активизировалась. Она искала его, пыталась заговорить, и Рен чувствовал, как под капюшоном его уши прижимаются к голове от раздражения. Фатальный момент произошел после уроков у шкафчиков. Рен как раз видел, как Рендалл, опустив голову, направляется к выходу в дальний коридор. Он хотел незаметно последовать за ним, может, сунуть ему в руку записку, но тут его путь преградила Эмили. Она была решительной, с нездоровым блеском в глазах. — Рен, нам нужно поговорить. Наедине. — Не сейчас, Эмили, — буркнул он, пытаясь заглянуть за ее плечо, туда, где мелькнула синяя полоска свитера. — Нет, сейчас! — она схватила его за рукав. — Я устала от этой игры! Ты то игнорируешь меня, то дерешься с кем-то, то пропадаешь. Если я тебе не нужна, скажи прямо! Она говорила громко. Слишком громко. Рен увидел, как Рендалл у выхода замедлил шаг и чуть обернулся. В его позе читалось напряжение. «Черт, только не это, убирайся», — мысленно взмолился Рен. — Эмили, отстань. Серьезно. — Он попытался отстранить ее руку. — Я не отстану, пока ты не скажешь правду! Может, ты кого-то любишь? Да? Может, эту заучку Рендалла? — она выкрикнула это, и в тишине коридора слова прозвучали как выстрел. Рендалл замер, как вкопанный. Его спина напряглась. Рена будто ошпарило. Ярость, унижение, страх за Рендалла — все смешалось в один безумный коктейль. — Заткнись! — прошипел он так низко и опасно, что даже Эмили на мгновение отпрянула. Но она была в истерике. — Нет! Я докажу тебе, что ты мой! — и прежде чем Рен понял, что происходит, она вскочила на цыпочки, схватила его за лицо и притянула к себе, прижавшись губами к его губам, к проколотой штанге. Это был не поцелуй. Это было нападение. Неприятное, влажное, пахнущее ягодной помадой. Рен отшатнулся, оттолкнув ее так, что она чуть не упала. Он вытер рот тыльной стороной ладони, чувствуя тошноту. И в этот момент его взгляд встретился с взглядом Рендалла. Тот стоял, повернувшись к ним, и его лицо было совершенно пустым. Без выражения. Как маска. Потом он медленно, очень медленно развернулся и пошел прочь. Рен увидел, как его плечи в синем свитере сжались еще больше, как будто пытаясь вовсе исчезнуть. — Довольна? — хрипло спросил Рен, поворачиваясь к Эмили. В нем не было ничего, кроме ледяного презрения. — Ты доказала. Что ты — последняя эгоистичная дура, на которую мне когда-либо приходилось тратить время. Отвали от меня. Навсегда. Он не стал ждать ее реакции. Он рванулся за Рендаллом, но тот уже растворился в толпе у выхода. --- Рен искал его везде: в библиотеке, в пустых классах, у их цеха. Нигде. Стемнело. Рен, с бешено колотящимся сердцем и прижатыми от тревоги ушами, снова оказался у того самого дома. Окно на втором этаже было темным. Он не стал кидать камни. Он просто сел под деревом, прислонившись к стволу, и ждал. Он не знал, что скажет. Но он знал, что должен сказать. Прошло maybe два часа. Окно открылось. Рендалл выглянул. Он увидел Рена и попытался снова закрыть окно. — Подожди! — вырвалось у Рена, и он вскочил. Его голос сорвался. — Пожалуйста! Одну минуту! Рендалл замер. Он выглядел ужасно — глаза покрасневшие за очками. — Зачем? — его голос был плоским, безжизненным. — Чтобы посмеяться? Твоя подружка всё объяснила. Ты «занят». Поздравляю. — Она не моя подружка! И я не «занят»! — Рен говорил быстро, отчаянно, слова путались. — Это было… это была её идиотская выходка! Я её оттолкнул! Ты же видел! — Я видел, как ты стоишь с ней у шкафчиков, — тихо сказал Рендалл. — Я видел многое. Но я не хочу быть твоим… твоим секретом, о котором ты потом целуешься с кем-то на глазах у всех! — Да я бы её скорее ударил, чем поцеловал! — взорвался Рен. Он не мог больше. Все, что копилось неделями, месяцами, вырвалось наружу. — Она для меня НИЧТО! Ноль! Пустое место! Я к ней ничего не чувствую и никогда не чувствовал! Я… — он сделал шаг ближе к стене дома, глядя вверх на бледное лицо в окне. — Я трачу все свои дурацкие силы, чтобы отвалить от меня людей, чтобы только не подпускать их близко! Я дерусь, я хожу по клубам, я делаю вид, что мне плевать! А всё потому, что единственный человек, который мне НЕ плевать, — это ты! Он выпалил это. Громко. Слишком громко для ночной улицы. И только когда эхо его слов растаяло в темноте, до него дошло, ЧТО он сказал. Наступила мертвая тишина. Рендалл в окне не двигался, словно окаменел. У Рена в ушах зазвенело. Холодный ужас пополз по спине. «Вот и все. Все испортил. Сейчас он захлопнет окно, и больше…» Но Рендалл не захлопнул окно. Он молчал. Потом его губы, за стеклами очков, шевельнулись: — Что? Рен был на краю. Отступать было некуда. Он вдохнул полной грудью, и слова потекли сами, тише, но отчетливее: — Я сказал, что ты мне не плевать. Что ты… что ты сводишь меня с ума. Своими веснушками, и своими чертежами, и тем, как ты боишься лазить по деревьям, и… и всем. Я зол на тебя, когда ты боишься, и зол на себя, когда пугаю тебя. Я ненавижу, что из-за меня у тебя проблемы. И я ненавижу, что не могу это остановить. Потому что ты… ты мне нравишься. Больше, чем кто-либо. И это ужасно. Он закончил. Его колени подкашивались. Он ждал насмешки, молчания, хлопка рамы. Но вместо этого увидел, как Рендалл медленно снимает очки и протирает их рукавом свитера. Потом снова надевает. Его лицо было серьезным, нечитаемым. — Подойди ближе, — тихо сказал Рендалл. — К свету фонаря. Рен, не понимая, подчинился. Он вышел из тени дерева под желтый свет уличного фонаря. — Сними капюшон, — последовала следующая просьба. Рен замер. Это был момент истины. Он стиснул зубы, почувствовав, как уши под тканью дрогнули. Медленно, будто снимая с себя доспехи, он стянул капюшон. Рыжие волосы взъерошились. И над ними, настороженно прижатые, но все равно видимые, торчали два острых, пушистых лисьих уха. Они нервно повели кончиками, улавливая каждый звук ночи. А из-под толстовки, забытый в пылу откровения, выскользнул и беспомошно повис хвост, пушистый и яркий в свете фонаря. Рен стоял, чувствуя себя абсолютно голым, самым уязвимым за всю свою жизнь. Он ждал крика ужаса, смеха, чего угодно. Рендалл в окне молчал. Потом он сделал нечто неожиданное. Он глубоко вздохнул, и… снял свой собственный свитер. Под ним была простая серая футболка с длинными рукавами. Но это было не главное. Главное было на его голове. Из макушки, из темных фиолетово-черных волос, поднялись два длинных, мягких уха. Они были не стоячие, а висячие, как у вислоухого кролика, нежного сиренево-фиолетового оттенка, бархатистые на вид. Одно ухо чуть свисало ниже другого. И когда он наклонился, опершись о подоконник, из-под края футболки на мгновение мелькнул и тут же спрятался маленький, пушистый, точно такой же фиолетовый хвостик-пумпон, как помпон на шапке. Рен просто смотрел, открыв рот. Его собственные уши на макушке распрямились от изумления, а хвост замер в нерешительности. — Я… кролик, — тихо, как признание, сказал Рендалл. Его висячие уши дрогнули. — Вернее, зверолюд-кролик. Как и ты, похоже, лис. Дядя и тетя… они знают. Они всегда знали. И это еще одна причина, почему они так боятся. Почему прячут. Они думают, что если это скрывать, то это как бы и не существует. А если я буду общаться с кем-то… таким же… то все раскроется. Рен не мог отвести глаз. Он видел не просто уши. Он видел того самого мальчика с веснушками, но настоящего. Уязвимого, странного, прекрасного. — Они… идеальные, — выдохнул Рен. Рендалл смущенно потрогал одно висячее ухо. — Они мешают в очках. И шапку нельзя носить. А хвост… он смешной. — Не смешной, — немедленно парировал Рен. Его собственный хвост, будто получив одобрение, радостно дернулся. — Ты… весь идеальный. Они смотрели друг на друга через ночь и расстояние: лис с навостренными ушами и вздыбленным хвостом и кролик с печально висячими ушами, прячущий пушистый комочек. — Значит… — начал Рендалл, и голос его дрогнул. — Значит, когда ты сказал, что я тебе нравлюсь… это… — Это правда, — твердо сказал Рен. Он больше не боялся. — Вся правда. Со всеми ушами и хвостами. Я… я не знаю, как это работает. Но я хочу попробовать. Если ты… если ты тоже. Рендалл молчал так долго, что Рену стало холодно. Потом тот медленно кивнул. — Я тоже. Правда. С самого начала, наверное. Только я боялся. Очень. И в этот момент в доме за Рендаллом щелкнул выключатель, и в комнату за ним хлынул свет из коридора. Раздался голос тети: — Рендалл? С кем ты там разговариваешь? Ужас, чистый и мгновенный, мелькнул в глазах Рендалла. Он метнулся от окна, натягивая свитер на голову, скрывая уши. Он обернулся к Рену, его лицо было искажено паникой, и он отчаянно махнул рукой: «Беги!» Рен не заставил себя просить дважды. Он натянул капюшон, схватил свой непослушный хвост и бросился в темноту, за угол дома. Он бежал, не разбирая дороги, чувствуя, как его сердце колотится не от страха, а от безумной, всепоглощающей радости. Они раскрылись. Оба. И это было… не концом света. Это было началом чего-то нового. Он добежал до своего гаража, вскарабкался на крышу и рухнул на спину, глядя на звезды. Его хвост свободно лежал рядом, уши ловили каждый шорох ночи. И он впервые за долгое время засмеялся. Тихим, счастливым смехом, от которого кончик хвоста задергался в такт. Впереди были проблемы. Строгие дядя с тетей. Школа. Весь мир. Но теперь они были не одни. У них был секрет, общий и прекрасный. И Рен знал — что бы ни случилось, он будет бороться. За этот хрупкий мир у реки, за право быть собой и за этого странного, неуклюжего кролика с фиолетовыми ушами и золотыми веснушками, который теперь нравился ему. Официально. Пусть попробуют его остановить.