Ничья

Усталость, накопившаяся за неделю нервного напряжения, а затем и за этот эмоционально выматывающий вечер, накрыла Стива с головой, как тёплое, тяжёлое одеяло. Он уснул, едва голова коснулась подушки, и провалился в сон без сновидений — глубокий, беспробудный, похожий на кому. Его разбудил не будильник, не телефонный звонок и даже не солнечный свет, который давно уже заливал его комнату. Его разбудило ощущение абсолютной, пугающей тишины и странной пустоты в доме. Он открыл глаза и несколько секунд лежал неподвижно, уставившись в потолок, пытаясь понять, где он и какой сейчас день. Память возвращалась обрывками: звон колокольчика в кафе, зелёное мороженое, рёв «Camaro», тёмная дорога, жёлтый свет мотеля… Билли. Он сел на кровати, и мир слегка поплыл. Голова была тяжёлой, ватной, словно набитой старой паклей. Он посмотрел на часы на тумбочке. Цифры светились зелёным: 12:17. Полдень. Он проспал больше привычных 8 часов. Стив с трудом поднялся с кровати, его тело ныло, как после долгой тренировки, хотя физически он почти ничего не делал. Это была усталость другого рода — эмоциональная, нервная. Он прошёлся босиком по холодному полу в свою ванную, умылся ледяной водой, пытаясь стряхнуть остатки сна. Отражение в зеркале было знакомым, но глаза… глаза смотрели на него как-то по-новому. Спокойнее. Глубже. С тёмными кругами под ними, но без привычной тревожной искорки. Он спустился вниз, в кухню. В доме было пусто и тихо. Родители, как всегда, исчезли в своём бесконечном круговороте деловых поездок и светских мероприятий. Он включил радио на кухне — тихонько, для фона, чтобы разбить эту гнетущую тишину. Лил какой-то бодрый поп-хит, абсолютно не соответствующий его внутреннему состоянию. Он взялся готовить себе яичницу. Механические движения: разбить яйца, посолить, помешать. Запах жареного масла наполнил кухню, и это было хоть какое-то доказательство жизни, присутствия. Пока яичница шипела на сковороде, он подошёл к окну и посмотрел на пустынную улицу. Никого. Ни чёрной «Camaro», ни подозрительных велосипедов «малявок». Ничего. Только яркое, почти жестокое солнце и безмятежная пустота пригородного воскресенья. Он съел яичницу прямо у плиты, стоя, даже не садясь за стол. Потом заварил себе крепкий кофе и унёс кружку в гостиную. Он плюхнулся в большой кожаный диван, тот самый, на котором когда-то перевязывал Билли, и уставился в пустой черный экран телевизора. Теперь, в дневном свете, в тишине пустого дома, вчерашние события начали обретать новые очертания. Они казались одновременно невероятно реальными и сюрреалистичными, как сон, который ты помнишь в мельчайших деталях, но не можешь поверить, что он был наяву. Он вспомнил, как рассказывал Билли про свой страх темноты. Зачем он это сделал? Что за дурацкая откровенность? Но в тот момент, под жёлтым светом мотеля, это казалось самым естественным в мире. А Билли… Билли не рассмеялся. Он просто слушал. Как он слушал и про неудачное хобби, и про ссору с отцом. Стив взял подушку, прижал её к груди, устроившись поудобнее. Кофе был горьким и обжигающе горячим. Он пил маленькими глотками, чувствуя, как тепло разливается внутри, но не может прогнать лёгкую дрожь ожидания. «Посмотрим», — сказал Билли. Что это значило? Обычная отмазка? Или он в самом деле подумает и… что? Позвонит? Приедет? Или решит, что вчера было достаточно странности на месяц вперёд, и отступит, вернувшись в свою скорлупу злобы и отчуждения? Стив ненавидел эту неопределённость. Раньше всё было просто: они ненавидели друг друга, и эта ненависть выливалась в предсказуемые действия — драки, провокации, грубый секс. Теперь же карта их отношений была перевёрнута, и он бродил по ней вслепую, не зная ни правил, ни цели. Он взглянул на телефон в гостиной. Чёрная пластиковая громадина молчала. Он представлял, как Билли где-то там, в своём доме с вечно пьяным или отсутствующим отцом, тоже просыпается, тоже варит себе кофе, тоже сидит и думает. О чём? О вчерашнем? О нём? Или он уже вытеснил это всё, как ненужную слабость, и сейчас настраивает себя на возвращение в привычную роль школьного террориста? Мысли кружились в голове, как осенние листья. Стив допил кофе и поставил кружку на пол. Он лёг на диван, уставившись в потолок. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь жалюзи, медленно полз по стене, отмечая неумолимый ход времени. Он вспомнил свой разговор с Робин. Её слова о том, что настоящие связи либо спасают, либо убивают. Она была права. Он чувствовал это каждой клеткой. Он стоял на краю пропасти, и Билли был где-то там, на другом краю. Вчера они протянули друг другу руки и почти соприкоснулись. Но мост ещё не был построен. И любой из них мог отступить, оставив другого балансировать над пустотой в одиночестве. Он закрыл глаза, пытаясь вызвать в памяти ощущения вчерашнего вечера: не сексуальные, а те, что были после. Чувство спокойной близости в машине по дороге домой. Молчаливое согласие просто быть рядом. Возможно, именно этого ему не хватало всю жизнь. Не страсти, не острых ощущений, а именно этого — тихого присутствия кого-то, кто не требует от тебя быть идеальным, успешным, популярным. Кто видел его окровавленным, униженным, уязвимым, и… не отвернулся. А теперь, возможно, видел и что-то ещё. Стив не знал, сколько он так пролежал. Время словно растянулось, потеряв чёткие границы. Он мог задремать на несколько минут, потом снова просыпаться, и луч солнца на стене оказывался уже в другом месте. Его разбудил резкий, пронзительный звук. Стив вздрогнул и сел, сердце заколотилось где-то в горле. Это был телефон. Громкий, настойчивый звонок разрывал тишину дома. Он замер, глядя на черную трубку, как кролик на удава. Звонок был не из этого мира спокойного воскресного забытья. Он был из мира действий, решений, последствий. Три гудка. Четыре. Стив вскочил с дивана и почти побежал к аппарату. Его ладонь была влажной, когда он снял трубку. — Алло? — его голос прозвучал хрипло от долгого молчания. На том конце провода несколько секунд была тишина, прерываемая лишь лёгким шипением линии. Потом он услышал дыхание. Неровное, чуть учащённое. — Ты дома. Голос был низким, узнаваемым, без каких-либо приветствий или предисловий. Билли. — Да, — выдохнул Стив, чувствуя, как что-то сжимается у него внутри. — Дома. Только проснулся. Ещё пауза. Стив слышал, как на том конце кто-то закуривает. Легкий звук зажигалки, потом протяжный вдох. — Долго спал. — Да. — Я тоже. И снова молчание, но на этот раз оно было не тяжёлым. Оно было наполненным невысказанными вопросами. Кто-то из них должен был сделать первый шаг. Стив чувствовал, что это должен быть он. Билли уже сделал свой шаг вчера, придя в кафе. Теперь его очередь. — Ты… Что делаешь? — спросил Стив, чувствуя, как нелепо звучит этот бытовой вопрос в их контексте. — Стою у телефона. Курю. Думаю, — последовал честный, почти простодушный ответ. — О чём? — О том, что вчера было странно. Стив почувствовал, как по его спине пробежал холодок. — Странно — это плохо? — Не знаю. Не привычно. Не… как всегда. Стив прижал трубку плотнее к уху, как будто это могло помочь ему лучше понять то, что стоит за этими скупыми словами. — А как всегда — это лучше? — рискнул он спросить. На том конце Билли фыркнул, и Стив представил его усмешку. — «Как всегда» — это предсказуемо. Ты злишься, я злюсь, мы дерёмся или трахаемся, чтобы выместить злость. Просто. Понятно. А вчера… не было злости. Было что-то другое. И я не знаю, что с этим делать. Это было настолько откровенно, настолько близко к тому, что чувствовал сам Стив, что у него перехватило дыхание. — Я тоже не знаю, — тихо признался он. — Но… мне не хочется, чтобы всё вернулось к «как всегда». — Да? — в голосе Билли прозвучало лёгкое удивление, как будто он не ожидал такой определённости. — А чего ты хочешь? Стив закрыл глаза. Солнечный луч снова попал ему прямо в лицо, слепя даже сквозь веки. — Хочу… чтобы ты приехал. Сейчас. Просто так. Чтобы мы… не знаю. Посидели. Послушали музыку. Помолчали. Что угодно. Только не по телефону. Он сказал это и замер, ожидая реакции. Готовый к насмешке, к отказу, к чему угодно. Но вместо этого он услышал лишь короткий, решительный выдох дыма. — Ладно. — Что? — Я сказал, ладно. Через двадцать минут буду. Если, конечно, ты не передумаешь. И он повесил трубку, не дожидаясь ответа. Резкий гудок в ухе оглушил Стива на секунду. Он медленно опустил трубку на рычаг, его пальцы дрожали. Он сделал это. Билли согласился. Он едет. И тут же на Стива нахлынула паника. Двадцать минут. Что он будет делать? Что сказать? Как вести себя? Вчера всё как-то само сложилось. А сегодня… сегодня было сознательное решение встретиться. Это было уже почти как настоящее свидание, каким бы уродливым и странным оно ни было. Он бросился наверх, в ванную. Быстро почистил зубы, привёл в порядок волосы, переоделся в чистые джинсы и свежую футболку. Он метался по дому, пытаясь придумать, чем можно заняться. Включить музыку? Приготовить что-то? Но он не хотел создавать ощущение «вечеринки на двоих». Это было бы фальшиво. В итоге он просто открыл настежь окна в гостиной, чтобы впустить свежий воздух, и убрал с дивана разбросанные подушки, придав комнате хоть какой-то вид порядка. Его сердце бешено колотилось, и время, которое обычно тянулось, теперь летело с пугающей скоростью. Ровно через девятнадцать минут (Стив следил за секундной стрелкой на больших настенных часах) он услышал знакомое, низкое урчание двигателя, которое медленно приближалось по улице и затихло прямо у его дома. Стив замер посреди гостиной, не зная, идти ли встречать к двери или ждать. Он выбрал второе, стараясь выглядеть расслабленно, прислонившись к косяку двери в гостиную. Звонок в дверь прозвучал резко, настойчиво, совсем не так, как мягкий телефонный гудок. Стив сделал глубокий вдох, расправил плечи и пошёл открывать. На пороге стоял Билли. В простой чёрной футболке, джинсах, с зачёсанными назад влажными волосами. Он пахло свежим душем, сигаретами и тем самым острым, диким ароматом, который был только его. В руках он держал… пластиковый пакет из круглосуточного магазина. — Привет, — сказал он, оценивающе оглядев Стива с ног до головы. — Привет, — ответил Стив, отступая, чтобы впустить его. Билли переступил порог и протянул пакет. — Держи. Не смог приехать с пустыми руками, как какой-то нищеброд. Стив заглянул внутрь. Там были две банки колы, пачка солёных крендельков и… пакетик мармеладных мишек. — Мармеладки? — не удержался от улыбки Стив. — Ну да. Ты же сладкоежка, — пробормотал Билли, уже проходя в гостиную и оглядываясь, как будто проверяя, не изменилось ли что-то с его последнего визита. — А у меня от этой химии зубы болят. Помнишь? Стив рассмеялся, следуя за ним с пакетом. Да, он помнил. Он помнил всё. И вот они снова были здесь. В гостиной дома Стива. Там, где всё начиналось с окровавленных бинтов и вынужденного перемирия. Но теперь всё было по-другому. Солнце светило в окна, на полу лежали солнечные зайчики, а в воздухе витало не напряжение смертельной вражды, а неловкая, хрупкая надежда на что-то новое. Они стояли друг напротив друга, и предстоящий разговор, полный невысказанного, висел между ними, как незримая, но осязаемая стена. Её предстояло разрушить. Или обойти. Билли прошёл в гостиную, не дожидаясь приглашения, и опустился на тот самый кожаный диван, в котором когда-то отлёживался после побоев отца. Он занял его так же естественно, как будто это было его место, его территория. Стиву вдруг стало не по себе от этой мысли, но он отогнал её, следуя за ним и присаживаясь на противоположный конец дивана, сохраняя дистанцию. Билли вытащил из кармана пачку сигарет, посмотрел вопросительно на Стив, тот кивнул. Билли закурил, не предлагая Стиву, но тот и не ожидал. Он наблюдал, как Билли делает первую глубокую затяжку, выпуская дым в солнечный луч, рассекающий комнату. Его профиль в этом свете казался резче, статнее, но и уязвимее. Глаза были прикрыты на мгновение, будто он собирался с мыслями. — Ты вчера много говорил, — начал Билли наконец, не глядя на Стива. Его голос был низким, немного хриплым от утренних сигарет. — Про озеро, про модели, про всякую… детскую хрень. «Детская хрень». Стив внутренне приготовился к насмешке, к отмахиванию. Но её не последовало. Билли просто констатировал факт. — Да, — осторожно согласился Стив. — Немного распсиховался. — Не «распсиховался», — поправил Билли, наконец поворачивая к нему голову. Его взгляд был не оценивающим, а каким-то… изучающим. — Ты просто говорил. Как нормальный человек. О нормальных вещах. Он помолчал, снова затянувшись. Стив ждал, не решаясь перебить, чувствуя, что Билли ведёт куда-то. Что это не просто начало разговора, а какая-то подготовка. — У меня такого не было, — вдруг сказал Билли, и слова сорвались с его губ резко, почти против его воли. — Нормального детства. Нормальных разговоров. Даже с матерью, пока она была. Она либо плакала, либо кричала на отца, либо молчала, как рыба. А отец… — он махнул рукой с сигаретой, и пепел упал на пол. Стив даже не подумал его одёрнуть. — Отец не разговаривал. Он отдавал приказы. Или бил, если приказы не выполнялись. Так что все эти твои истории про сборку моделей… для меня это как с другой планеты. Стив слушал, затаив дыхание. Он сидел неподвижно, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть этот хрупкий поток откровений. В его голове вдруг возникла дикая, почти нелепая мысль: «Надо записать это. Всё. Каждое слово. Потому что он никогда больше такого не повторит». Он мысленно представил себя с блокнотом, склонившимся над страницей, старательно выводящим: «Билли, воскресенье, примерно 13:30. Говорит о детстве. Мать плакала, отец – приказы или побои». Это было бы смешно и жутко одновременно. Но желание сохранить каждую крупицу этой новой, неизведанной Билли-вселенной было почти физическим. — Я не помню, чтобы кто-то просто… спрашивал, как мой день, — продолжил Билли, его взгляд был устремлён куда-то в пространство за окном. — Или рассказывал что-то просто так, без подтекста. Всё всегда было с каким-то дном. Либо ты доказываешь, что ты не тряпка. Либо ты вынюхиваешь слабину у другого, чтобы потом её использовать. Так было в Калифорнии, так стало и здесь. До тебя. Он произнёс последние два слова тихо, почти шёпотом, и Стив почувствовал, как по его коже пробежали мурашки. «До тебя». Значит, он что-то изменил. Нарушил этот порочный круг. Пусть даже начав с той же самой ненависти и поиска слабин. — Ты пришёл с дракой, — сказал Билли, и теперь он смотрел прямо на Стива. Его голубые глаза в солнечном свете казались почти прозрачными, в них не было привычной ледяной стены. — С желанием меня сломать. Как и все. Но ты… ты не отступил. Даже когда я ломал тебя в ответ. Ты возвращался. Снова и снова. И ты… видел. Не только врага. Ты видел меня. Даже когда это был я, избитый до полусмерти на твоём пороге. Ты не выгнал. Не презирал за слабость. Ты…перевязал мне спину и следил чтобы я не сдох во сне. Он сказал это с такой простотой, с такой обнажённой прямотой, что Стиву стало неловко. Он опустил глаза на свои руки, сцепившиеся на коленях. — Любой бы на моём месте… — Врёшь, — резко оборвал его Билли. — Никто. Ни один «любой». Макс бы струсила и убежала. Твои бы дружбаны, эти Томми и прочие, обосрались бы от страха и вызвали копов. Только ты. Твой запрограммированный на «быть хорошим» мозг не смог просто закрыть дверь. И это… это меня сломало сильнее, чем все драки. Он замолчал, докурил сигарету и потушил её о подошву ботинка, потом бросил окурок в пустую банку из-под колы, которую Стив не убрал со вчерашнего вечера. — После этого я уже не мог просто тебя ненавидеть. Ненависть была, да. Но она стала… грязной. Перемешалась с чем-то ещё. С тем, что ты знаешь. Видел меня таким. И не сбежал. Стив поднял на него глаза. Ему хотелось сказать что-то, но слова застревали в горле. Он просто слушал, впитывая каждое слово, как губка. Это было больше, чем он мог надеяться услышать. Это было объяснение. Ключ к трём месяцам ада, который они прошли. — А потом… этот ебучий рисунок, — Билли покачал головой, и на его губах мелькнула кривая, невесёлая усмешка. — Ты прав. Я думал, это ты мне угрожаешь. Что ты взял на вооружение моё же оружие. А оказалось… ты просто вернул мне моё отражение. Как в зеркале. «Я слежу за тобой». Да, блять. Следил. С самого первого дня, как увидел тебя в этом кафе, в твоей дурацкой форме. Ты стоял такой… идеальный. Чистый. Не тронутый. Как будто жизнь тебя ни разу не ударила по лицу. И я захотел это исправить. Оставить на тебе след. Свой след. Он снова замолчал, и в тишине комнаты было слышно только тиканье напольных часов. — Но потом я понял, что следы остаются с обеих сторон, — тихо добавил он, уже почти про себя. — И некоторые из них… не стираются. Стив не выдержал. Он встал с дивана, прошёлся до окна, потом вернулся. Ему нужно было движение, чтобы справиться с этим потоком откровений. — Почему ты мне это всё рассказываешь? — спросил он, и его голос прозвучал хрипло. — Зачем? Билли посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. — Потому что вчера ты рассказал мне про свою дурацкую модель машинки. И про то, как боялся темноты. И это было… честно. Без прикрас. Ты показал свои слабые места. Добровольно. Не тогда, когда я выбивал их из тебя кулаком. Так что… — он пожал плечом, но в этом жесте не было безразличия, а было скорее неловкое признание какого-то внутреннего правила, — …так что теперь моя очередь. Паритет, или как там это называется. Чтобы мы были… квиты. «Квиты». Не «равны». Не «близки». «Квиты». Как в их вечной игре, где каждый выигранный раунд требовал ответного хода. Только теперь ставкой были не боль и унижение, а правда. Самая страшная и ценная валюта из всех. — Я не хочу, чтобы мы были квиты, — вырвалось у Стива, и он сам удивился своей смелости. — Я не хочу, чтобы это была очередная сделка. «Я тебе свою тайну, ты мне свою». Я просто… хочу, чтобы ты мог говорить. Если захочешь. Без всяких «очередей». Билли снова ухмыльнулся, но на этот раз в его ухмылке было что-то почти нежное. — Всегда такой благородный, Харрингтон. Ладно. Говорить… я не очень умею. Не привык. Но… попробую. Он откинулся в кресле, запрокинул голову и закрыл глаза, будто собираясь зачитать текст с внутренних век. — Калифорния… это было не так, как все думают. Не одни пляжи и вечеринки. Это были вечные переезды, потому что отца везде выгоняли с работы. Это были крики по ночам. Это было чувство, что земля уходит из-под ног. В прямом смысле. Волна может накрыть, песок может уйти из-под ног. Ничего не держит. Надо держаться самому. Серфинг… это было единственное, что держало. Там, на доске, я контролировал хоть что-то. Я решал, когда поймать волну, когда с неё слезть. И даже когда она меня накрывала… это был мой выбор. Моя ошибка. Не потому что кто-то наорал или ударил. Он открыл глаза и посмотрел на Стива. Тот стоял, прислонившись к косяку, и слушал, заворожённый. Он ловил каждое слово, каждую интонацию, пытаясь запечатлеть это в памяти навсегда. Он мысленно повторял фразы: «Ничего не держит. Надо держаться самому». «Мой выбор. Моя ошибка». — А потом мать сбежала, — продолжил Билли, и его голос стал плоским, бесцветным, как будто он говорил о погоде. — Просто не стало её однажды утром. Оставила записку и дырку в телевизоре. Оставила с ним. И я подумал… ну что ж. Значит, так надо. Значит, я должен быть ещё крепче. Ещё жёстче. Чтобы никто больше не мог просто взять и уйти. Чтобы все боялись меня бросить. Стив почувствовал, как у него сжалось горло. Он представлял этого мальчишку, подростка, который вместо того чтобы плакать, решил, что выход — стать пугалом. Чтобы страх, который он внушает, стал его броней против страха быть брошенным. — И это работало, — Билли снова закурил, его движения были резкими, почти злыми. — До Хоукинса. До этой чёртовой дыры, где всё было серым и тесным. И до тебя. Потому что с тобой эта тактика не сработала. Ты боялся, да. Но ты не сбежал. Ты не отступил. Ты просто… принял правила и начал играть в мою же игру лучше меня. И это меня бесило. Сводило с ума. Потому что я не понимал, что ты вообще за существо. Ты не был тряпкой. Ты не был таким же мудаком, как я. Ты был… другим. Он встал с кресла, ему тоже стало тесно сидеть на месте. Он прошёлся до камина (который никогда не топили) и повернулся к Стиву спиной, глядя на пустую топку. — И когда я понял, что хочу тебя не просто сломать, а… — он запнулся, подбирая слово, и Стив видел, как напряглись его плечи, — …а иметь. Вот так, грубо и по-животному… я испугался. Потому что это была слабость. Желание — это всегда слабость. Оно делает тебя уязвимым. А я не могу быть уязвимым. Меня за это бьют. В прямом и переносном смысле. Он обернулся. Его лицо было суровым, но глаза горели каким-то внутренним, мучительным огнём. — Всё, что было между нами… весь этот секс, вся эта жесть… это была моя попытка превратить слабость в силу. Сделать так, чтобы желание стало оружием. Чтобы я контролировал его. И тебя через него. Но чем больше я пытался контролировать, тем больше контроля терял. Потому что ты… ты не просто подчинялся или сопротивлялся. Ты отвечал. Ты входил в игру и менял правила. И в конце концов… я просто устал. Устал от этой вечной борьбы, в которой нельзя выиграть, можно только сгореть. Он закончил и тяжело опустился обратно на диван, как будто эта речь вытянула из него все силы. Он вытер ладонью лицо, и Стив впервые заметил, как дрожат его пальцы. Не от гнева. От нервного истощения. В комнате воцарилась тишина, но теперь она была другой. Она была тяжёлой, насыщенной, как воздух перед грозой, но не враждебной. Она была очищающей. Стив чувствовал, как каждое слово Билли падает в его сознание, как камень в глубокий колодец, и отзывается низким, густым эхом внутри него. Он медленно подошёл к дивану и сел на корточки перед ним, оказавшись на одном уровне с Билли. Он не прикасался к нему. Просто смотрел ему прямо в глаза. — Ты не слабый, — тихо, но чётко сказал Стив. — Из-за того, что ты чего-то хочешь. Из-за того, что ты чувствуешь. Это не слабость, Билли. Это просто… жизнь. Ты просто живёшь. Сильнее, чем кто-либо, кого я знаю. Билли смотрел на него, и в его глазах было столько противоречивых эмоций — боль, недоверие, надежда, усталость, — что Стиву захотелось обнять его, прижать к себе и никогда не отпускать. Но он не делал этого. Он знал, что любое резкое движение сейчас может разрушить этот хрупкий момент. — Может, и так, — наконец выдохнул Билли, отводя взгляд. — Но это не отменяет того, что мы оба ебнутые. И что всё это — полный пиздец. Стив рассмеялся, коротко и с облегчением. Да, это было чистой правдой. — Самый полный, — согласился он. — Но это наш пиздец. И, кажется, нам с ним как-то жить. Билли кивнул, и маленькая, почти неуловимая улыбка тронула уголки его губ. — Похоже на то. Он потянулся к пакету с мармеладками, разорвал его и высыпал несколько штук в ладонь. Потом протянул её Стиву. — На, ешь свою сладкую отраву. А я лучше крендельков возьму. Стив взял мармеладки. Они были липкими и слишком сладкими, как всегда. Но в этот момент они казались самым вкусным, что он пробовал в жизни. Потому что их дал Билли. Потому что они сидели в тихой гостиной в воскресенье, и между ними не было войны. Стив сидел на корточках, разжёвывая липкого мармеладного мишку, а в его голове, переполненной только что услышанными откровениями, вдруг родился вопрос настолько абсурдный, бытовой и неуместный, что он сорвался с его губ прежде, чем он успел обдумать. — Какой твой любимый суп? Билли, который только что отломил кусок солёного кренделька, замер с открытым ртом и уставился на Стива с выражением полнейшего, неподдельного недоумения. В его глазах отразилась целая гамма эмоций: «Ты сейчас серьёзно?», «Ты совсем ебанулся?», «После всего, что я только что на тебя вывалил, ты спрашиваешь про СУП?». — Что? — выдавил он наконец, будто проверяя, правильно ли расслышал. — Суп, — невозмутимо повторил Стив, поднимаясь с корточек и усаживаясь на пол, прислонившись спиной к дивану. Ему внезапно до смерти захотелось знать что-то простое о Билли. Что-то, не связанное с болью, насилием, океаном или извращённой страстью. Что-то человеческое, будничное, домашнее. — У всех есть любимый суп. Куриный, грибной, гороховый… Твой какой? Билли медленно прожевал крендель, его взгляд стал оценивающим, будто он пытался понять, не скрывается ли в этом вопросе какая-то ловушка, очередной психологический манёвр. — Борщ, — наконец выпалил он, как будто делая признание в совершённом преступлении. Теперь очередь Стива была смотреть с изумлением. — Борщ? — переспросил он. — Русский борщ? Свёкла, капуста, всё такое? Билли кивнул, отломив ещё один кусок кренделька, но теперь уже с какой-то вызывающей небрежностью, будто защищаясь от возможного насмешки. — Да, русский борщ. Что, нельзя? — Нет, можно, можно! — Стив засмеялся, и смех его был лёгким, освобождающим после тяжёлого разговора. — Просто… не ожидал. Ахренеть. Я его никогда не пробовал. Вообще. Выглядит как что-то кроваво-красное и странное. — На вкус он не странный, — проворчал Билли. — Он нормальный. Горячий, сытный. В Калифорнии одна бабка, соседка, русская, иногда варила. Подкармливала, когда отца не было дома, а жрать нечего. Говорила, что от борща сила и здоровье. Может, поэтому он мне и запомнился. Это маленькое дополнение — про бабку, про голод, про тайную доброту — было сказано так невзначай, но Стив поймал его и аккуратно, мысленно, положил в ту же копилку драгоценных знаний о настоящем Билли. Он посмотрел на часы. Было ещё только начало второго. День был длинный, пустой и абсолютно ничем не занятый. Идея оформилась в его голове мгновенно, ярко и неоспоримо, как вспышка. — Давай приготовим борщ. Билли поперхнулся крендельком. — Что? — он снова произнёс это слово, но на этот раз с нотой полного, абсолютного непонимания. — Приготовим борщ. Прямо сейчас. Ты же любишь. А я не пробовал. Идеально, — Стив уже вскакивал на ноги, его глаза горели азартом новой, безопасной и при этом безумно интимной авантюры. — Ты сбрендил окончательно, — заявил Билли, но уже без прежней резкости. В его голосе скорее читалось изумление перед масштабом этой дурацкой затеи. — Я не знаю, какие там ингредиенты. И как его варить. Бабка просто ставила миску, я ел. — Ты не знаешь ингредиенты своего любимого супа? — Стив склонил голову набок, с театральным удивлением. — А нахер мне это знать? — парировал Билли, разводя руками. — Я не повар. Я едок. Принесли — съел. — Ну, логично, — согласился Стив, но его это ничуть не смутило. Он уже мчался к лестнице. — Не беда. У меня в комнате есть компьютер.Я сейчас найду рецепт. И прежде чем Билли успел что-либо возразить, Стив уже бежал наверх, его шаги гулко отдавались в пустом доме. Билли остался сидеть в кресле, смотря вслед ему с выражением, балансирующим между раздражением и тем странным, щемящим чувством, которое возникало всякий раз, когда Стив делал что-то совершенно непредсказуемое и идиотски милое. Через несколько минут Стив вернулся, скомканный листок бумаги в руке, его лицо сияло торжеством охотника, добывшего трофей. — Нашёл! — объявил он, размахивая листком. — Борщ! Ингредиенты все записал. Свекла, морковка, картошка, капуста, мясо (говядина на косточке, идеально!), лук, томатная паста, уксус, сахар, сметана, зелень… Всё вроде есть в описании. Ну, кроме, может быть, говядины на косточке. Но мы купим. Поехали за продуктами. Билли поднялся с кресла, всё ещё смотря на него, как на инопланетянина. — Ты не шутишь? — Нет! — Стив был уже в прихожей, натягивая кроссовки. — Мы едем на моей машине. Твою оставим здесь, для конспирации. Или для разнообразия. Поехали, пока магазины не закрылись. Ошеломлённый, но почему-то не сопротивляющийся, Билли последовал за ним. Через пять минут они уже сидели в стареньком «BMW» Стива, который пахло старым кожзамом и освежителем воздуха с ароматом «морской бриз». Машина завелась не с первого раза, что вызвало у Билли снисходительную усмешку. — Красава, конечно, — проворчал он, глядя на потрёпанную приборную панель. — Зато своя, — огрызнулся Стив, выруливая на улицу. — И не привлекает внимания, как твоё чудовище. Он направился к большому торговому центру на окраине Хоукинса — тому самому, где работал Стив и куда съезжался за покупками почти весь город в выходные. По мере приближения Стив чувствовал, как напряжение начинает нарастать. Не между ними — внутри каждого из них. Публичное появление вдвоём, после всего, что было, после слухов, после их «пактного» обеда в столовой… это была новая, неиспытанная территория. Они припарковались на почти полной стоянке. Солнце било в глаза, вокруг сновали семьи с тележками, подростки тусовались у входа. Стив сделал глубокий вдох и посмотрел на Билли. Тот сидел, уставившись прямо перед собой, его челюсть была слегка сжата. — Ну что? — спросил Стив, стараясь звучать бодро. — Погнали за свёклой? — Погнали, шеф-повар, — процедил Билли, открывая дверь. Они вышли и направились ко входу, стараясь не смотреть по сторонам, но ощущая на себе десятки взглядов. Шёпот, словно шелест сухих листьев, покатился за ними. «Это же Харрингтон и Харгров… Вместе?.. Что они тут делают?.. Стив выглядит нормально, на нём нет синяков…». Стив чувствовал, как спина у него становится деревянной. Билли же, напротив, как будто втянулся в свою старую, привычную роль. Он шёл, расправив плечи, с высоко поднятой головой, его взгляд был холодным и отстранённым, словно говорящим: «Смотрите, не перестарайтесь». Это работало. Люди отводили глаза. Внутри было ещё хуже. Яркий свет, гул голосов, музыка из динамиков. Обычный потребительский рай, который для них сейчас был полем мин. Стив достал свой листок. — Так… нам нужен мясной отдел. И овощи. Они прошли мимо отдела электроники, где толпились подростки. Стив увидел знакомое лицо — одного из бывших приятелей, Томми. Тот уставился на них, открыв рот, потом быстро отвернулся и что-то сказал своему другу. Стив почувствовал, как по его шее пробежал холодок. Билли, идя рядом, тихо, но отчётливо сказал: — Не оборачивайся. Иди. Они дошли до мясного отдела. За прилавком стоял пожилой мясник, который знал Стива в лицо (родители Стива иногда заказывали тут стейки). Он посмотрел на них с любопытством. — Молодые люди? Помочь? — Нам… э-э… говядину на косточке. Для борща, — выдавил Стив, чувствуя себя идиотом. Мясник ухмыльнулся. — Борщ? Серьёзно? Ну что ж, молодцы. Сейчас подберу. Пока мясник возился, Стив чувствовал, как Билли стоит сзади, почти вплотную к нему, создавая незримый, но ощутимый барьер между ними и остальным миром. Его присутствие было одновременно напрягающим и успокаивающим. С мясом разобрались. Дальше были овощи. И вот тут начались настоящие трудности. Стив, выросший на полуфабрикатах и еде из ресторанов, понятия не имел, как выбирать свёклу или капусту. Он стоял перед ящиком со свёклой, тыкая в корнеплоды пальцем, с видом учёного, столкнувшегося с неизвестной формой жизни. — Берем вот эту? — спросил он, показывая на среднюю, немного вялую свёклу. — Хрен его знает, — честно ответил Билли, скрестив руки на груди. — Она должна быть твёрдой, что ли? И красной внутри, наверное. — А картошку? С кожурой или без? — Какая разница? Она же вариться будет. К ним подошла пожилая женщина, наблюдающая за их мучениями уже пару минут. — Молодой человек, для борща свёклу нужно брать тёмную, небольшую, твёрдую. А капусту — белокочанную, плотную, — сказала она с доброжелательной улыбкой. — А вы, я смотрю, неопытные повара. Стив покраснел, но улыбнулся в ответ. — Первый раз, да. Спасибо большое. Женщина кивнула и пошла дальше, бросив на Билли любопытный взгляд. Билли проигнорировал её, наклонился и, следуя совету, выбрал несколько свёкл и кочан капусты. Его движения были неуверенными, но решительными. Стив смотрел, как его большие, обычно сжимающиеся в кулаки или хватающие его за горло пальцы, аккуратно ощупывали овощи, и в его груди что-то ёкнуло от нежности. С остальным было проще: морковь, лук, зелень, томатная паста, сметана. Они сложили всё в тележку, и Стив повёз её к кассам. Очередь была длинной. Они стояли молча, глядя на ленту транспортера, на которую женщина перед ними выкладывала детское питание и памперсы. Напряжение снова нарастало. Казалось, все в радиусе десяти метров смотрят только на них. Стиву хотелось провалиться сквозь землю. Билли, стоявший чуть сзади, наклонился и тихо сказал ему на ухо, так что его губы почти коснулись мочки: — Расслабься, Харрингтон. Ты выглядишь так, будто несешь не овощи, а украденные слитки золота. Мы просто покупаем еду. Его дыхание было тёплым, а голос — низким, успокаивающим. Стив кивнул, сделал глубокий вдох и выпрямился. Когда их очередь подошла, кассирша, молодая девушка, узнала Стива (он всё-таки был когда-то «королём школы») и удивлённо посмотрела на Билли, но промолчала, быстро пробивая товары. — Борщ собираетесь варить? — не удержалась она, увидев набор. — Да, — твёрдо сказал Стив, расплачиваясь. — Удачи, — сказала она, и в её голосе прозвучало что-то вроде одобрения или просто человеческого любопытства. Они вышли на парковку, неся по два пакета в каждой руке. Солнце уже клонилось к закату, отбрасывая длинные тени. Воздух стал прохладнее. Машина стояла там, где они её оставили. Они загрузили пакеты на заднее сиденье, и Стив сел за руль. Когда он завёл двигатель и они выехали с парковки, оба невольно выдохнули с облегчением, как будто пересекли минное поле и остались живы. — Чёрт, — пробормотал Билли, глядя в боковое окно. — Я забыл, как это — быть всеобщим цирком. — Мы не цирк, — возразил Стив, но без особой уверенности. — Мы просто… два парня, которые покупают продукты. Всё. Билли фыркнул. — Два парня, которые ещё пару месяцев назад раз за разом разносили друг другу лица. Да, просто два парня. Они ехали обратно в тишине, но на этот раз она была не неловкой, а уставшей, почти мирной. Они только что прошли через испытание публичностью и выжили. И теперь у них в багажнике лежали овощи и мясо для какого-то невероятного, русского супа, который ни один из них толком не умел готовить. Когда они вернулись в дом Стива и занесли пакеты на кухню, наступило новое замешательство. Продукты лежали на столе в своих пакетах, а два «шеф-повара» смотрели на них, как сапёры на неразорвавшуюся бомбу. — Ну что, — сказал Стив, разворачивая помятый листок с рецептом. — Шаг первый: «Мясо промыть, залить холодной водой и поставить вариться, снимая пену». Понятно? Вроде да. Они промыли мясо, залили его водой в большой кастрюле, которую Стив с трудом нашёл в глубине шкафа, и поставили на огонь. Дальше нужно было чистить и резать овощи. Стив взял нож и свёклу, но его движения были неуклюжими. — Дай сюда, — внезапно сказал Билли, выхватывая нож и свёклу из его рук. — Ты её порежешь, как пьяный мясник. Я хоть немного умею. Отцу иногда приходилось еду готовить, когда он валялся пьяный. Он взял тёрку и начал с удивительной ловкостью и концентрацией тереть свёклу на крупной тёрке. Его руки, такие сильные и грубые, двигались с неожиданной аккуратностью. Стив наблюдал, заворожённый, как ярко-красные стружки падают в миску, окрашивая пальцы Билли в багровый цвет, похожий на кровь. — Тебе помочь? — спросил Стив. — Почисть картошку и порежь её. Кубиками, кажется, — кивнул Билли в сторону рецепта. Они работали молча, плечом к плечу на небольшой кухне Стива. Запах сырого мяса, варящегося на плите, смешивался с резким ароматом лука, который резал Стив, и сладковатым земляным запахом свёклы. Это были простые, бытовые запахи, но для них они были наполнены новым смыслом. Это был запах совместного дела. Запах попытки создать что-то общее из хаоса их отношений. Капусту шинковал Билли. Стив смотрел, как его мощные предплечья напрягаются при каждом движении ножа, как он хмурится, стараясь нарезать её тонко, как в рецепте. В этот момент он не был ни врагом, ни любовником, ни тираном. Он был просто парнем на кухне, сосредоточенно готовящим еду. И для Стива это было прекраснее и страшнее любого их прошлого поцелуя или драки. Когда все овощи были подготовлены, а мясо сварилось, они перешли к следующему шагу — пассеровке лука, моркови и свёклы. Стив поставил сковороду, растопил масло, и они стали по очереди засыпать овощи, как указано в рецепте. Масло шипело, кухня наполнилась аппетитным ароматом жареного лука и тёртой свёклы. — Теперь томатная паста, — командовал Стив, зачитывая рецепт. — Две столовые ложки. — Давай сюда, — Билли взял банку, открыл её и с серьёзным видом отмерил ложки, выкладывая густую красную пасту в сковороду. — И сахар, и уксус, чёрт возьми. Странный рецепт. Они помешивали, стараясь не дать овощам пригореть. Пар поднимался к потолку, и кухня становилась жаркой и душной. На обоих выступил пот. Стив снял футболку, остался в майке. Билли, не глядя на него, расстегнул пару верхних пуговиц на своей рубашке. Была какая-то интимность и в этом — в совместном труде, в бытовом дискомфорте, в том, что они могли быть неидеальными, неумелыми, но делать это вместе. Наконец, все подготовленные компоненты отправились в кастрюлю к мясу и бульону: и картошка, и капуста, и пассерованные овощи. Они добавили соль, перец, лавровый лист, и Стив убавил огонь, оставив будущий борщ тихо кипеть на плите. Они стояли у плиты, оба перепачканные — Стив в оранжевых пятнах от моркови, Билли с алыми пальцами от свёклы. Кухня выглядела как после небольшого сражения. Но на плите в большой кастрюле булькало что-то, что пахло невероятно вкусно, сложно и по-домашнему. — Ну, — выдохнул Стив, вытирая лоб тыльной стороной ладони. — Теперь варить час. Говорят, должен настояться. Билли посмотрел на кастрюлю, потом на Стива, и на его лице появилось выражение, которое Стив не мог расшифровать. Что-то между недоверием и глубочайшим удивлением. — Мы это сделали. — Похоже на то, — улыбнулся Стив. — Осталось только попробовать. И не отравиться. Билли фыркнул и потянулся за пачкой сигарет. — Пойду на крыльцо. Надышусь, пока не наглотался этих кухонных испарений. Он вышел, и Стив остался один на кухне, слушая, как за дверью щёлкнула зажигалка. Он подошёл к окну и увидел Билли, сидящего на ступеньках крыльца, его силуэт чётко вырисовывался на фоне темнеющего неба. Он курил, и дым медленно поднимался в прохладный вечерний воздух. Стив остался на кухне, слушая, как закипающий борщ издаёт тихие, утробные звуки. Запах становился всё гуще, насыщеннее — сладковатый аромат свёклы смешивался с мясной основательностью бульона, с лёгкой кислинкой томата и остротой лаврового листа. Он взял ложку и осторожно попробовал бульон, обжигая язык. Было… странно. Непривычно. Но не плохо. Глубоко. Он добавил ещё щепотку соли, помешал и отступил, прислонившись к столешнице. Он смотрел на закрытую дверь, за которой сидел Билли. Всего несколько шагов отделяли их, но Стиву казалось, что сейчас между ними лежит целая вселенная нового опыта. Они вместе пережили публичное унижение в магазине, вместе неумело чистили овощи, вместе создали этот суп. Это была невероятная, сюрреалистичная близость. Страшнее, чем секс. Потому что секс можно было списать на животный инстинкт, на гнев, на борьбу за власть. А что это? Что это за совместное стояние у плиты, оба перепачканные, с сосредоточенными лицами? Он вышел на крыльцо. Билли сидел на верхней ступеньке, прислонившись спиной к перилам, ещё одна сигарета догорала между его пальцев. Сумерки сгущались, окрашивая небо в глубокий индиго, и первые звёзды зажигались на востоке. Воздух был свежим, пахло скошенной травой и вечерней сыростью. Стив сел рядом, не слишком близко, но и не далеко. Их плечи почти соприкасались. Он молча протянул руку. Билли, не глядя, вложил ему в ладонь пачку сигарет и зажигалку. Стив вытряхнул одну, закурил. Дым, горький и резкий, был приятным контрастом сладковатым кухонным запахам, всё ещё витавшим вокруг него. — Пахнет уже почти как надо, — наконец сказал Билли, его голос прозвучал в тишине неожиданно громко. — Да? — Стив повернулся к нему. — А как надо? — Ну… как у той бабки. Тёпло. По-домашнему. Хотя, чёрт его знает, что такое «по-домашнему». У меня никогда не было такого эталона. Они помолчали, куря и глядя на темнеющую улицу. В соседних домах зажигались окна — жёлтые квадраты уюта и обыденной жизни, которые всегда казались Стиву чужими, а сейчас выглядели особенно далёкими и нереальными. — Спасибо, — тихо произнёс Стив. Билли нахмурился, не понимая. — За что? — За то, что поехал. За то, что не сбежал в магазине, когда на нас пялились. За то, что… ну, за свёклу, в конце концов. Ты её отлично натёр. Билли фыркнул, но уголки его губ дёрнулись. — Да ну тебя. Я просто не хотел, чтобы ты наморщил весь суп своей криворукостью. — Всё равно, спасибо. Ещё одна пауза, более продолжительная. Стив докурил сигарету и раздавил окуток о бетон ступеньки. — Мне страшно, — вдруг сказал он, и слова вырвались сами, без его воли, чистые и обнажённые. Билли медленно повернул к нему голову. Его лицо в сгущающихся сумерках было почти невидимо, только тлеющий кончик сигареты выхватывал из темноты резкую линию скулы и блеск глаз. — Чего? — Вот этого всего, — Стив махнул рукой, указывая и на дом, и на невидимую кастрюлю внутри, и на пространство между ними. — Что мы делаем. Это не… это не укладывается в голове. Вчера мы просто катались и говорили. Сегодня ты рассказываешь мне про мать и отца. А сейчас мы варим борщ, как… как какая-то семья. Это слишком нормально. А мы с тобой не нормальные. Мы… мы ад, как сказала Робин. Ад, который построили вдвоём. А ад не должен пахнуть борщом. Он говорил быстро, сбивчиво, выпуская наружу клубок страхов, который душил его с самого утра. Билли слушал, не перебивая. Потом медленно затянулся и выпустил дым длинной струёй. — Ты думаешь, мне не страшно? — спросил он наконец, и его голос был непривычно тихим, без привычной хрипотцы или насмешки. — Я всю жизнь знал только две модели: либо ты бьешь, либо тебя бьют. Либо ты контролируешь, либо тебя контролируют. А это… — он тоже сделал неопределённый жест, — …это что-то третье. И я не знаю, что с этим делать. Как в этом существовать. Как не сломать. Потому что я всё ломаю, Харрингтон. Всё, к чему прикасаюсь. Людей, вещи… себя. Вот и с тобой я пытался сломать. А вместо этого… мы сидим и варим суп. И я даже не знаю, злиться ли мне на это или… или что. Он замолчал, и Стив почувствовал, как его собственный страх немного отступает, растворяясь в этом разделённом, обоюдном ужасе перед непонятным будущим. Они оба боялись. Они оба не знали правил. И в этом, как ни парадоксально, была их сила. — Может, не надо ничего делать, — предложил Стив осторожно. — Может, надо просто… дать этому быть. Как борщу на плите. Он варится сам. Надо только иногда помешать и не дать пригореть. Билли усмехнулся в темноте. — Поэтично, блядь. Ты всегда так? — Только когда нервничаю до усрачки. — Значит, сейчас ты нервничаешь до усрачки. — До позвоночника. Билли рассмеялся, коротко и хрипло. Это был настоящий смех, не саркастический, а какой-то… облегчённый. Стив почувствовал, как что-то тёплое и жидкое разливается у него внутри. Он сделал то, что казалось невозможным — заставил Билли Харгрова искренне рассмеяться от дурацкой шутки. — Ладно, философ, — сказал Билли, вставая и растягиваясь. Его суставы хрустнули. — Пойдём, проверим наш шедевр. А то сгорит твоё нетленное произведение, и останемся мы голодными и в дураках. Они вернулись на кухню. Свет внутри казался теперь слишком ярким, искусственным после мягких сумерек. Борщ тихо булькал, распространяя волны ароматного пара. Стив снял крышку, и облако пряного, тёплого запаха окутало их. — Вроде готово, — сказал Стив, тыкая картошку вилкой. Она легко проткнулась. — Значит, пора, — Билли достал из шкафа две глубокие тарелки — обычные, белые, без изысков. — Наливай, шеф. Стив разлил борщ по тарелкам. Ярко-красный, густой, с кусочками мяса, картошки, моркови, с прозрачными прожилками капусты и тёмно-бордовыми островками свёклы. Он поставил на стол сметану, хлеб, который купили на всякий случай. Они сели за кухонный стол друг напротив друга. Наступил момент истины. Стив посмотрел на Билли, потом на свою тарелку. Он зачерпнул ложку, подул на неё и отправил в рот. Вкус обрушился на него, сложный и многослойный. Сладость свёклы и моркови, кислинка томата и уксуса, насыщенность мясного бульона, землянистая глубина картофеля… и что-то ещё, неуловимое, что делало его цельным. Это был не просто суп. Это было что-то плотное, серьёзное, укоренённое. Еда, которая давала не просто насыщение, а ощущение основательности. — Ну? — спросил Билли, наблюдая за его лицом. Он сам ещё не начал. — Это… — Стив проглотил, зачерпнул ещё. — Это офигенно. Серьёзно. Ни на что не похоже. Только тогда Билли попробовал свой. Он взял ложку, отхлебнул, медленно прожевал кусок мяса. Его лицо оставалось непроницаемым несколько секунд. Потом он кивнул, один раз, коротко и решительно. — Да. Нормально. Почти как у той бабки. Только… немного другая свёкла, наверное. Это была высшая похвала. Стив расплылся в улыбке, которую не мог сдержать. Они ели молча, с аппетитом, который пришёл неожиданно после всего пережитого за день. Хлеб макали в борщ, добавляли сметану, которая таяла розовыми облачками в красной гуще. Это был простой, почти примитивный ритуал, но для них он был наполнен невероятным значением. Когда тарелки опустели, Стив откинулся на спинку стула, чувствуя приятную тяжесть в животе. — Надо будет остатки заморозить, — сказал он. — Или ты заберёшь с собой? — Заберу, — кивнул Билли, доедая последний кусок хлеба. — Если, конечно, отец не выльет всё в раковину, когда обнаружит. В его голосе не было ни злобы, ни сожаления. Просто констатация факта. Стив посмотрел на него, и его охватило острое, почти болезненное желание… защитить. Защитить этого сильного, ломающего всё вокруг парня от пьяного отца, от холодного дома, от всего мира. Но он знал, что не может. Билли никогда не позволит. И это была ещё одна грань их новой реальности — признание границ и уязвимостей друг друга, которые нельзя исправить, можно только принять. — Оставь здесь, — предложил Стив. — В морозилке. Можешь приходить и разогревать, когда захочешь. Билли посмотрел на него долгим, оценивающим взглядом. — Буду тут у тебя столоваться? — Можешь и так. Места хватит. Они снова замолчали. Вечер окончательно вступил в свои права за окном. Кухня, освещённая одинокой лампой под потолком, казалась уютным островком в океане темноты. Они сидели за столом, опустошённые тарелки между ними, как доказательство их совместного, пусть и нелепого, достижения. — Ладно, — Билли отодвинул стул и встал. — Пора. Завтра школа, а я ещё не все уроки сделал. Если вообще делал. Стив тоже встал, ощущая внезапную тяжесть в конечностях. Он не хотел, чтобы Билли уходил. Этот день, несмотря на всю его странность и напряжённость, был одним из лучших в его жизни. И конец его означал возвращение к неопределённости завтрашнего дня. Они прошли в прихожую. Билли натянул свою куртку. Он повернулся к Стиву, засунув руки в карманы. Они стояли лицом к лицу в тусклом свете прихожей, и знакомое напряжение, уже другое, не враждебное, но не менее мощное, снова возникло между ними. — Спасибо, — сказал Билли, и это прозвучало неловко, как будто слово было незнакомым, тяжёлым на языке. — За… ну, за всё. За суп. За то, что тоже не сбежал в магазине. За… — он запнулся, махнул рукой, не в силах подобрать слова для всего этого водоворота событий. — Не за что, — прошептал Стив. Он хотел сказать что-то ещё, но слова застряли в горле. Билли смотрел на него, и его взгляд скользнул вниз, к его губам, потом снова поднялся к глазам. Стив почувствовал, как учащается его пульс. Он видел ту же борьбу в глазах Билли — желание, привычка к действию, и новый, робкий страх разрушить то, что они только что построили. Вместо поцелуя или прикосновения Билли просто кивнул, резко, как бы отдавая самому себе команду. — Увидимся завтра. В столовой. — В столовой, — повторил Стив. Билли развернулся, открыл дверь и вышел в прохладную ночь, не оглядываясь. Стив стоял в дверном проёме, наблюдая, как его силуэт растворяется в темноте, садится в «Camaro», и через мгновение красные задние огни удаляются по улице, пока не исчезают за поворотом. Он закрыл дверь, прислонился к ней спиной и закрыл глаза. В доме пахло борщом. На кухне грязная посуда. В гостиной — два пустых стакана из-под колы. Всё это было свидетельством. Свидетельством того, что сегодняшний день был реален. Что Билли был здесь. Что они говорили, покупали овощи, стояли у плиты, ели за одним столом. Стив поднялся наверх, в свою комнату. Он был смертельно уставшим, но его ум лихорадочно работал, прокручивая события дня. Он лёг в кровать, но сон не шёл. Он ворочался, и запах борща, сладкий и мясной, казалось, пропитал всё вокруг, даже его подушку. Он думал о Билли. О его руках, тёрших свёклу. О его тихом смехе на крыльце. О его признании в страхе. Он думал о том, как они стояли в прихожей в нескольких дюймах друг от друга, и как ничего не произошло. И как это «ничего» было важнее и значимее любого их прошлого «чего-то». Он не знал, что будет завтра. Не знал, как они будут общаться в школе, при всех. Не знал, не отступит ли Билли назад, в свою скорлупу, испугавшись этой новой, мягкой близости. Но он знал одно: сегодня они сварили борщ. И это было начало чего-то. Начало, которое пахло свёклой, говядиной и надеждой. И Стив, наконец, засыпая, улыбался в темноте. Потому что даже если это и был ад, то теперь в нём был свой, особый, очень вкусный суп.