Ничья

Четверг начался не с дождя, а с ледяного, пронизывающего ветра, который срывал с деревьев последние жёлтые листья и гнал их по асфальту школьной парковки. Стив вышел из машины, втянув голову в плечи, и сразу почувствовал, что атмосфера в школе снова изменилась. Шёпот был другим — не возбуждённо-сплетническим, а сосредоточенным, деловитым. Люди перешёптывались, бросали на него быстрые взгляды и тут же отводили глаза. Что-то назревало. Его перехватил Дэстин ещё до того, как он дошёл до дверей. Мальчишка выскочил из-за угла, его лицо было бледным от утреннего холода и возбуждения. — Стив! — прошипел он, хватая его за рукав и оттягивая к стене. — У нас есть. Имя. Стив почувствовал, как у него внутри всё сжалось в один тугой, холодный комок. — Кто? — Крисс, — выдохнул Дэстин, и в его глазах читалось торжество охотника, наконец загнавшего зверя. — Это однозначно. Лукас подслушал его вчера в мужском туалете у спортзала. Он хвастался перед своими подпевалами, что «раскопал правду» про вас и Харгрова. Говорил, что у него есть «надёжный источник», который видел, как вы тогда, осенью, после драки выходили из душа вместе, и на вас обоих были «не те синяки». А потом он начал развивать теорию… ну, ты понимаешь. Именно он запустил этот пересмотр старой истории с укусами. Стив закрыл глаза на секунду. Сукин сын. Крисс. Логично. Униженный Билли, озлобленный, с комплексом неполноценности и жаждой реванша. Идеальный кандидат. — «Надёжный источник»? — переспросил он, открыв глаза. — Скорее всего, выдумал, — пожал плечами Дэстин. — Но это не важно. Важно, что это он. И он не остановился. Вчера после школы он уже вякал кому-то, что, может, стоит «копнуть поглубже», потому что «такие, как они, не должны разгуливать среди нормальных людей». Это уже пахнет не просто сплетней, Стив. Это пахнет травлей. Стив кивнул. Его лицо стало каменным. Страх уступил место холодной, безжалостной ярости. Он думал, что им придётся что-то выдумывать, как-то отбиваться. Но Крисс перешёл черту. Он не просто сплетничал. Он пытался их демонизировать. Сделать изгоями. И это было уже нечто, на что нельзя было не ответить. — Хорошо, — тихо сказал Стив. — Спасибо, Дэст. Ты и ребята — молодцы. — Что будем делать? — спросил Дэстин, в его голосе слышались нотки готовности к самым решительным действиям. — Мы можем устроить ему «несчастный случай» с краской в шкафчике. Или подкинуть в рюкзак чего-нибудь… ну, ты понимаешь. — Нет, — покачал головой Стив. Он уже видел перед мысленным взором другое лицо — с холодными голубыми глазами, в которых сейчас, наверное, бушевала та же самая ярость. — Это не ваше дело. Спасибо за помощь. Дальше мы разберёмся сами. Он не сказал «я». Он сказал «мы». И Дэстин это уловил. Он посмотрел на Стива с новым, почти уважительным пониманием. — Будь осторожен, — сказал он просто. — Он… он опасный. — Знаю, — сказал Стив. — Но теперь он знает, с кем имеет дело. Он прошёл в школу, и его шаги были твёрдыми, отмеренными. Он не искал Билли. Он знал, что тот найдёт его сам. Информация, как он чувствовал, уже должна была дойти. Или дойдёт в течение утра. Так и произошло. На большой перемене, когда Стив стоял у своего шкафчика, пытаясь притвориться, что роется в учебниках, он почувствовал тяжёлое присутствие за спиной. Он обернулся. Билли стоял в двух шагах. Он не был взбешён. Он был спокоен. Слишком спокоен. Это был тот ледяной, смертоносный штиль, который бывает перед самой свирепой бурей. Его глаза были пустыми, как два куска арктического льда. — Крисс, — сказал он без предисловий. Это было не вопрос, а утверждение. — Да, — кивнул Стив. — Мои… информаторы подтвердили. — Твои пигмеи работают быстро, — заметил Билли без эмоций. — Хорошо. Значит, всё, пизда ему. В его голосе не было злорадства, не было даже злости в привычном понимании. Была лишь холодная, неопровержимая констатация приговора. Стив почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он видел Билли в ярости, в боли, в отчаянии. Но этот Билли, тихий и решительный, был страшнее всех. — Что будем делать? — спросил Стив, опуская голос. — Что обычно делают с крысами, которые разносят заразу? — спросил Билли, и уголок его рта дёрнулся в подобии усмешки. — Их травят. Но мы сделаем иначе. Мы покажем всем, что бывает с теми, кто лезет не в своё дело. Публично. Чтобы больше желающих не было. Стив понимал его. Побить Крисса в тёмном переулке — было бы слишком просто и неэффективно. Нужно было сделать так, чтобы унижение было наглядным. Чтобы каждый, кто слышал сплетни или думал их поддержать, увидел и понял: цена за такие игры слишком высока. — Когда? — спросил Стив. — Обед, — сказал Билли. — В столовой. На глазах у всех. Ты со мной? Это был вопрос. Не приказ. Билли спрашивал его, будет ли он участвовать в этой мести. Стив посмотрел в его ледяные глаза и увидел в них не только жажду возмездия, но и что-то ещё — потребность в подтверждении их союза. Чтобы это была их общая победа. Их общее наказание для врага. — Я с тобой, — сказал Стив без колебаний. Билли кивнул, коротко, и отвернулся. Он сделал два шага, потом остановился и обернулся. — Принеси на обед свой поднос. Как обычно. И будь готов. Оставшееся до обеда время тянулось мучительно медленно. Стив сидел на уроках и не слышал ни слова. Он прокручивал в голове возможные сценарии. Что они сделают? Что скажут? Как далеко зайдут? Он знал Билли — тот мог перегнуть палку. И Стиву предстояло быть не просто соучастником, но и, возможно, сдерживающим фактором. Чтобы месть не превратилась в непоправимое. Когда прозвенел звонок, Стив почувствовал, как его ладони становятся влажными. Он взял поднос, встал в очередь. Вся столовая, казалось, затаила дыхание. Слух о том, что «раскопали» источник сплетен, уже, видимо, разлетелся. Все чувствовали, что сегодня что-то должно произойти. Стив увидел, как Билли вошёл в столовую. Он не стал брать еду. Он просто прошёл к их столику и сел, положив ноги на соседний стул, в позе хозяина, ожидающего гостей. Его взгляд скользнул по залу, нашёл стол, где сидел Крисс со своей бандой, и задержался там на долю секунды. Крисс, почувствовав взгляд, нервно отвёл глаза, но потом, видимо, решив показать крутость, что-то громко сказал своим приятелям, и те засмеялись неестественно громко. Стив подошёл к столику и сел напротив Билли. Они обменялись быстрым взглядом. Всё готово. — Ешь, — сказал Билли тихо. — Спокойно. Не спеши. Стив попытался заставить себя есть, но кусок не лез в горло. Он сделал вид, что ест, наблюдая краем глаза за Билли. Тот сидел неподвижно, как статуя, только его пальцы медленно постукивали по столу. Через пять минут Билли снял ноги со стула, медленно встал и, не говоря ни слова, направился через зал. Не к выходу. К столу Крисса. В столовой наступила мёртвая тишина. Даже стук посуды и гул голосов стихли. Все глаза были прикованы к высокой фигуре Билли, которая неспешно, с убийственным спокойствием приближалась к цели. Крисс увидел его и побледнел. Он что-то пробормотал своим друзьям, те отодвинулись, явно не желая ввязываться. Билли подошёл и остановился прямо перед ним, так близко, что их колени почти соприкасались. — Встань, — сказал Билли. Его голос был ровным, негромким, но он прозвучал в тишине как выстрел. Крисс замер. Он пытался сохранить лицо, но страх читался в каждом его движении. — Что тебе, Харгров? — выдавил он, стараясь звучать дерзко, но вышло только жалко. — Я сказал, встань, — повторил Билли, и в его голосе впервые прозвучала стальная нотка. Крисс медленно поднялся. Он был ниже Билли на полголовы и выглядел хилым рядом с его мощной фигурой. — У меня к тебе вопрос, — продолжил Билли, и теперь он говорил достаточно громко, чтобы слышали за соседними столиками. — Я слышал, ты большой специалист по чужим делам. Особенно по моим и Харрингтона. Крисс попытался ухмыльнуться. — Что, правда дошло? Не понравилось, что правду узнали? — Правду? — Билли склонил голову набок, как бы рассматривая что-то необычное. — А какую правду ты узнал, Крисс? Расскажи-ка всем. Здесь, сейчас. Громко, чтобы все слышали. Крисс дрогнул. Он не ожидал такой прямой атаки. — Ну… все знают, что вы с Харрингтоном… что вы не просто враги. Что там что-то другое. И эти синяки тогда… — Синяки? — перебил его Билли, делая шаг вперёд. Крисс невольно отступил, наткнувшись на свой стул. — А, ты про те, что были после нашей драки? Драки из-за той самой кусачей телки, которую мы с Харрингтоном делили? Ту, которую ты, кстати, тоже пытался клеить, но она тебя послала, потому что ты, прости, просто жалкий подлиза без денег и машины? В зале раздались сдавленные смешки. Крисс покраснел до корней волос. — Это не… — Заткнись, — спокойно сказал Билли. — Я ещё не закончил. Ты, сука, не только сплетник, но и трус. Вместо того чтобы подойти и сказать что-то в лицо, ты ползаешь по углам и шепчешься, как старая бабка на лавочке. Ты думаешь, что, распуская слухи, ты становишься круче? Нет. Ты становишься ещё более жалким. Билли обернулся, его взгляд нашёл Стива, который уже встал и медленно подходил к ним. Стив остановился рядом с Билли, плечом к плечу. Это был немой, но красноречивый жест солидарности. Два против одного. Причём двое — это Стив Харрингтон и Билли Харгров. Зрелище было настолько сюрреалистичным, что в столовой воцарилась гробовая тишина. — Вот что, Крисс, — сказал Билли, снова обращаясь к нему. — С сегодняшнего дня ты закрываешь свою вонючую пасть. Насовсем. Ни про меня, ни про Харрингтона, ни про кого бы то ни было. Потому что если я услышу ещё хоть один шёпот, один намёк… — Билли наклонился так близко, что его нос почти коснулся носа Крисса. — …то я не просто побью тебя. Я разнесу твою жизнь на такие мелкие кусочки, что ты даже в колледж не поступишь. Ты будешь мыть туалеты в забегаловке на окраине, и все будут знать, что ты всего лишь жалкая, трусливая шептунья, которая получила по заслугам. Понял? Крисс стоял, дрожа всем телом. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова. — Громче, — потребовал Билли. — Чтобы все слышали. — Понял, — выдавил Крисс, и его голос сорвался на писк. — Хорошо, — Билли выпрямился. Он посмотрел на Стива. — Ты что-то хотел добавить? Стив шагнул вперёд. Он смотрел не на Крисса, а на всех, кто собрался вокруг. На эти жаждущие зрелища лица. —Да — произнёс он, и его голос, обычно негромкий, прорезал тишину с холодной, хирургической чёткостью. — То, что было между мной и Харгровым, остаётся между нами. Тема закрыта. Навсегда. Мне не интересны ни ваши догадки, ни попытки что-либо понять. Каждое лишнее слово, сказанное за спиной, я рассматриваю как личное вмешательство. И если у кого-то есть потребность обсудить это — есть прекрасная возможность сделать это сейчас. Глаза в глаза. Он обвёл взглядом толпу. Никто не пошевелился. Никто не захотел стать следующей мишенью. Билли фыркнул, явно довольный эффектом. — Отлично. Шоу окончено. Разойдись. Он хлопнул Крисса по плечу так, что тот чуть не рухнул на стол, развернулся и пошёл обратно к их столику. Стив последовал за ним. Они сели, и Билли, наконец, позволил себе ухмыльнуться — широко, злорадно, по-волчьи. — Ну что, крысу придавили, — сказал он, отхлёбывая из Стивовой банки с колой, которую тот даже не открывал. — Придавили, — согласился Стив, чувствуя, как адреналин медленно отступает, оставляя после себя странную пустоту и облегчение. Они сидели и смотрели, как столовая постепенно оживает, но уже в другом ключе. Теперь взгляды, которые бросали на них, были другими — с опаской, с уважением, а у некоторых даже с… благодарностью? Возможно, Крисс многим насолил своими сплетнями, и его публичное унижение стало катарсисом для других. Обед закончился. Когда они вышли из столовой, Крисс и его дружки уже исчезли. По школе снова поползли шёпоты, но теперь они были о другом — о том, как Харгров и Харрингтон вместе «разобрались» с проблемой. Их союз, их странная солидарность, перестала быть объектом насмешек. Она стала фактом, с которым приходилось считаться. Фактом, который внушал если не уважение, то, по крайней мере, осторожность. После уроков Стив шёл к своей машине, когда его догнала Макс. Она шла рядом, какое-то время молчала, потом сказала, глядя прямо перед собой: — Вы оба — идиоты. Но… сегодня вы поступили правильно. Крисс давно заслуживал, чтобы его поставили на место. — Спасибо, — сказал Стив, удивлённый. — Не за что, — она пожала плечами. — Просто… не сваливайтесь обратно в дерьмо. Это новое… что у вас там. Оно… лучше. Она повернула и пошла к своему велосипеду. Стив смотрел ей вслед, а потом увидел, как на парковку выруливает чёрная «Camaro». Билли остановился рядом, опустил стекло. — Подвезу? — спросил он. — У меня своя есть, — кивнул Стив на свою машину. — Ну и хуй с ней, — сказал Билли. — Садись. Едем куда-нибудь. Стив колебался всего секунду, потом открыл дверь пассажира и сел. Салон пахло им — сигаретами, кожей, победой. Они ехали молча, но на этот раз тишина не была тяжёлой. Она была насыщенной, почти мирной. Они только что выиграли битву. Маленькую, грязную, школьную битву, но битву. И они выиграли её вместе. — Спасибо, — сказал наконец Билли, не глядя на дорогу. — За что? — За то, что был там. Вместе. Не все бы решились. Стив посмотрел на его профиль, на напряжённую челюсть, на руки, крепко сжимающие руль. — Мы же договорились, — просто сказал он. — Без правил. Но вместе. Билли кивнул, и на его губах снова появилась та же ухмылка, но теперь в ней было меньше злорадства и больше… чего-то настоящего. — Вместе, — повторил он, как бы пробуя это слово. — Ладно. Куда едем? Мороженое? Или опять борщ варить? Стив рассмеялся, и смех был чистым, лёгким, какого не было у него очень давно. — Давай просто поедем. Куда глаза глядят. И Билли нажал на газ. «Camaro» рванула вперёд, унося их прочь от школы, прочь от сплетен, прочь от всего. Машина неслась по проселочным дорогам, оставляя за собой шлейф пыли и грохот мотора, который был единственным звуком, нарушающим тяжёлую, заряженную тишину в салоне. Сначала они просто ехали, без цели, позволяя дороге уносить их подальше от школы, от взглядов, от всей этой душащей реальности. Но с каждой минутой, с каждым поворотом, атмосфера внутри «Camaro» начинала меняться. Она сгущалась, становилась плотной, как воздух перед летней грозой. Между ними натянулась невидимая струна, которая вибрировала от невысказанного напряжения, от адреналина, который ещё не успел улечься после публичной расправы над Криссом, от осознания их странной, неоспоримой победы, которую они одержали вместе. Это напряжение было другого рода. Не враждебным, не нервным. Оно было… нетерпеливым. Пульсирующим. Физическим. Стив сидел, уставившись в окно, но видел не мелькающие деревья, а профиль Билли, его руку на рычаге КПП, сухожилия на шее. Он чувствовал исходящий от него жар, слышал его учащённое дыхание, которое уже не было связано только с вождением. Он знал, что Билли чувствует то же самое. Это знание висело в воздухе, густое и сладкое, как мёд. Они проехали мимо озера, мимо старой заброшенной фермы, и вот уже показались знакомые окраины Хоукинса. Тишина стала невыносимой. Она кричала. Кричала о том, что должно произойти. Стив больше не мог её выносить. — Поехали ко мне, — сказал он, и его голос прозвучал хрипло, почти чужим. Билли даже не взглянул на него. Он словно только и ждал этих слов. Или сам уже собирался их произнести. Руль резко повернулся в его руках, машина с визгом резины развернулась на пустынной дороге и рванула в обратном направлении, к дому Стива. На этот раз они не ехали — они неслись. Деревья за окном слились в сплошную тёмную стену. Билли давил на газ, будто пытаясь догнать что-то, что уже вырвалось вперёд, или, наоборот, убежать от того, что настигало их сзади. Они подъехали к дому Стива, и Билли заглушил двигатель с таким резким рывком, что вся машина содрогнулась. В наступившей внезапной тишине их дыхание казалось оглушительно громким. Они сидели секунду, не двигаясь, глядя на тёмный фасад дома. А потом, как по команде, одновременно открыли двери и вышли. Они встретились на узкой каменной дорожке, ведущей к крыльцу. Не было ни слова, ни намёка, ни секунды колебания. Они просто налетели друг на друга, как два магнита, разомкнувшие силу притяжения. Их губы встретились в поцелуе, который был не поцелуем, а столкновением. Это не было похоже на ту пятницу «без правил» в машине, где была страсть, но страсть чувственная, эмоциональная, прорывающаяся через барьеры боли и недоверия. Сейчас была страсть в её чистом, огненном виде. Первобытная, неудержимая, лишённая даже намёка на прошлую грубость или желание причинить боль. Это было желание обладать, слиться, сжечь друг друга дотла в этом пламени. Они целовались у крыльца, прижавшись друг к другу так плотно, что между их телами не оставалось места для воздуха. Руки Стива впились в волосы Билли, в кожу его спины под футболкой. Руки Билли сжимали его бёдра, таз, прижимая к себе так, что кости ныли от давления. Они издавали звуки — не стоны, а низкие, хриплые рычания, полные голода, который только что осознали. Не размыкая поцелуя, они, спотыкаясь, двинулись к двери. Стив одной рукой нащупал ключ в кармане, с трудом вставил его в замок, толкнул дверь. Они ввалились в прихожую, и дверь захлопнулась за ними с таким грохотом, что, казалось, с потолка посыпалась штукатурка. Они не включили свет. Полутьма, пронизанная серебристыми лучами уличного фонаря из окна, окутала их. Они раздевались на ходу, срывая с себя одежду, не глядя, куда она падает. Футболка Стива полетела на вешалку, рубашка Билли — на пол. Ремни расстёгивались с лязгом металла. Джинсы сползли с бёдер, их пинали ногами, чтобы освободиться. Они двигались в сторону лестницы, продолжая целоваться, спотыкаясь о ступеньки, но не останавливаясь. Их тела, уже полуобнажённые, скользили друг по другу, кожа к коже, горячая и влажная. Они ворвались в комнату Стива. Дверь отлетела, ударившись о стену. И тут, в знакомом пространстве, пахнущем его мылом, пылью и теперь ещё — диким, чужим запахом Билли, они снова набросились друг на друга. Поцелуй стал ещё глубже, ещё беспощаднее. Языки, зубы, губы — всё смешалось в одном жаждущем, ненасытном движении. Стив, пятясь, вёл Билли к кровати. Он не отрывал взгляда от его глаз, в которых пылало то же пламя, что и в его собственных. Билли следовал за ним, не прерывая поцелуя, его руки скользили по торсу Стива, оставляя на коже следы, которые горели, как от прикосновения раскалённого металла. Задние поверхности ног Стива наткнулись на край матраса. Он потерял равновесие и упал на спину, отскочив на пружинах. Билли не дал ему опомниться — он рухнул на него сверху, своим весом, своей силой, своей жаждой. Но это не было атакой. Это было падение. Падение в друг друга. Стив раздвинул ноги, обхватив ими бёдра Билли, позволяя, приглашая, требуя. Билли, прервав на секунду поцелуй, чтобы перевести дух, посмотрел на него сверху вниз. Его лицо в полумраке было искажено не злобой, а такой же всепоглощающей потребностью. Он что-то пробормотал — бессвязное, хриплое, — и Стив почувствовал, как его пальцы находят тюбик с лубрикантом в ящике тумбочки (Стив, бог знает почему, припрятал его там после их последнего раза, предчувствуя, видимо, что он понадобится). Подготовка была быстрой, почти небрежной, но достаточной. Билли не был груб. Он был стремителен. Он вошёл в него одним долгим, глубоким движением, от которого у Стива перехватило дыхание, и из его горла вырвался не крик, а долгий, низкий, сдавленный стон облегчения и восхищения. И тогда началось. Это не был секс. Это было танец. Яростный, безудержный, совершенный в своей синхронности. Билли двигался в нём, и каждое движение было точным, мощным, находящим самый глубокий, самый чувствительный угол. Одна его рука упёрлась локтем в матрас рядом с головой Стива, чтобы не давить на него всем весом. Но другая… другая рука опустилась между их тел и обхватила член Стива. Твёрдо, уверенно, в такт своим собственным толчкам. Они создали ритм. Глубокий, неумолимый, нарастающий. Стив отвечал ему, двигая бёдрами навстречу, его ноги крепче обвились вокруг Билли, его руки впились в его плечи, в спину, чувствуя под пальцами игру мышц, пот, жар. Они не переставали целоваться. Их губы встречались снова и снова, влажные, распухшие, иногда прикусывая друг друга, но без боли — с той же ненасытной жаждой. Их дыхание смешивалось, прерывистое, хриплое. И они… улыбались. Нет, не улыбались — ухмылялись. Между поцелуями, в секунды, когда их губы расходились на миллиметр, на их лицах появлялись эти дикие, торжествующие, почти безумные ухмылки. Потому что абсурдность ситуации была оглушительной. Всего несколько часов назад они стояли в школьной столовой и громили сплетника, внушая страх всей школе. А сейчас они были здесь, в темноте, обнажённые, сплетённые в самом интимном акте, который только можно представить, и это было так же естественно, как дыхание. Они смотрели друг другу в глаза, и в этих взглядах не было ни стыда, ни сомнения. Было признание. Признание этой странной, извращённой, прекрасной правды: они нужны друг другу именно так. Во всей этой огненной, животной полноте. Рука Билли на члене Стива двигалась в том же бешеном ритме, что и его бёдра. Двойная стимуляция, внутренняя и внешняя, сводила Стива с ума. Он чувствовал, как волна удовольствия нарастает где-то глубоко в животе, распространяется по всему телу, сжимая горло, затуманивая зрение. Его стоны стали громче, менее сдавленными, они вырывались вместе с дыханием, с именем Билли, с бессвязными проклятьями и мольбами. Билли тоже стонал. Низко, хрипло, почти рыча. Каждый его выдох был обжигающим на ухе Стива. Он видел, как напрягается его шея, как сжимаются его веки от наслаждения, и это зрелище, сознание того, что он доводит этого сильного, дикого человека до такого состояния, подхлёстывало Стива ещё сильнее. Они продержались удивительно долго. Казалось, адреналин, выброшенный днём, давал им нечеловеческую выносливость. Они меняли ритм — то ускоряясь до бешеной гонки, то замедляясь до глубоких, почти невыносимо чувственных движений, во время которых они просто лежали, соединённые, и смотрели друг на друга, чувствуя каждую пульсацию, каждый содрогание внутри. Но всё имеет предел. Волна, которую они так долго сдерживали, наконец прорвала плотину. Стив кончил первым, с громким, протяжным стоном, который был вырван из самой глубины его существа. Его тело изогнулось, вцепившись в Билли, а тёплая влажность разлилась между их животами. Этот спазм, это содрогание, которое он почувствовал внутри себя, стало последним толчком для Билли. Он вогнал в него ещё несколько резких, глубоких толчков, его тело напряглось, и он кончил с тихим, сдавленным рыком, зарывшись лицом в шею Стива. Они замерли, объятые судорогами оргазма, слившись в один дышащий, потный, дрожащий комок. Потом медленно, очень медленно, спазм прошёл. Билли обмяк, опустившись на него всем весом, но Стив не почувствовал тяжести — только тепло и полное истощение. Они лежали так, не двигаясь, пока их дыхание не начало выравниваться, а сердцебиение не перестало колотиться как сумасшедшее. Билли медленно выскользнул из него и перевернулся на бок, но не отпустил, притянув Стива к себе так, чтобы их тела всё ещё соприкасались по всей длине. Тишина в комнате теперь была другой. Мирной. Глубокой. Насыщенной запахом секса, пота и их смешанных дыханий. Билли первый нарушил молчание. Он фыркнул, и его грудь под головой Стива затряслась от беззвучного смеха. — Чёрт, — выдохнул он хрипло. — Вот это да. — Ага, — просто сказал Стив, не в силах выговорить больше. Они лежали ещё несколько минут, просто придя в себя. Потом Билли поднялся на локоть и посмотрел на Стива в полумраке. — Ты… в порядке? — Никогда лучше, — честно ответил Стив, и снова эта глупая, блаженная ухмылка расползлась по его лицу. Билли в ответ тоже ухмыльнулся. Он наклонился и поцеловал его — уже не жадно, а медленно, почти нежно. — Ладно, — сказал он, отрываясь. — Мне надо в душ. А то от меня теперь пахнет тобой и победой. — Пахнешь отлично, — пробормотал Стив, но тоже сел. Они вдвоём пошли в ванную, плечом к плечу. Стояли под струями горячей воды, молча, просто позволяя воде смывать с них пот, запахи и остатки дневного напряжения. Они не прикасались друг к другу снова. Этого и не нужно было. Просто стояли рядом под одним душем, и этого было достаточно. Позже, уже одетые в старые треники Стива (Билли) и чистую футболку (Стив), они спустились на кухню. Стив разогрел остатки того самого борща. Они ели его прямо из кастрюли, стоя у плиты, передавая друг другу ложку. — Завтра опять школа, — сказал Билли с полным ртом, но в его голосе не было обычной мрачной резиньяции. — И моя машина тут. А твоя у школы. — Значит, утром подвезешь, — констатировал Стив, как нечто само собой разумеющееся. В его словах не было вопроса. Было спокойное принятие факта: они приехали сюда на «Camaro», и теперь утром они вместе поедут в школу. Никаких обсуждений, никаких «тебе не надо» или «я сам». Просто так. Билли посмотрел на него, и что-то в его взгляде смягчилось. Он кивнул. — Значит, подвезу. Они помолчали, доедая борщ. Мысль о том, что Билли останется, висела в воздухе, неозвученная, но очевидная. Машина Стива была у школы. Да и… они просто хотели, чтобы он остался. Оба. — Ладно, — сказал Билли, ставя пустую кастрюлю в раковину. — Где мне… ну, где спать? Стив вытер ложку и посмотрел на него. — В моей комнате. Кровать большая. Или… хочешь, я на диван? — Не дури, — отмахнулся Билли, но в его тоне не было резкости. — Кровать и так пахнет нами после всего этого. Не испортишь. Они снова поднялись наверх. В спальне пахло действительно ими — смесью секса, пота и чего-то своего, личного. Стив достал из шкафа запасную подушку и старое, но чистое одеяло. Они молча разобрали постель, сняли наволочки с подушек и простынь, которые успели пропотеть. Ложась, они снова оказались рядом в темноте. Кровать действительно была большой, но они лежали не по краям, а почти вплотную, разделённые лишь сантиметрами. Стив лежал на спине, глядя в потолок. Билли — на боку, лицом к нему. — Странно, — тихо сказал Билли. — Что? — Вот так. Просто лежать. Не… не после драки или чего-то такого. Просто. Лежать. Стив повернул голову к нему. В свете луны, пробивавшемся сквозь шторы, черты лица Билли казались менее резкими. — А тебе нравится? — спросил Стив. Билли подумал. — Не знаю. Непривычно. Но… не плохо. — Значит, нравится, — заключил Стив с лёгкой ухмылкой. Билли фыркнул, но не стал спорить. Он протянул руку и положил её Стиву на грудь, ладонью вниз. Не обнимая. Просто положил. Как будто проверяя, что он здесь. Что это реально. Стив накрыл его руку своей. Его пальцы скользнули между пальцами Билли, сцепившись с ними. Так они и лежали, в тишине, слушая, как бьётся сердце друг друга, чувствуя тепло кожи под ладонями. Никаких слов больше не было нужно. Всё, что нужно было сказать, они уже сказали днём — взглядами, поступками, телом. А сейчас было просто… присутствие. Простое, немое, бесценное присутствие друг друга. Стив не помнил, когда заснул. Он помнил только тепло руки в своей, тяжёлое, ровное дыхание рядом и чувство абсолютной, необъяснимой защищённости. Он заснул с улыбкой на губах, и ему даже не приснилось, что утром ему придётся ехать в школу на чёрной «Camaro» Билли Харгрова, и что весь школьный двор будет смотреть на них, когда они выйдут из одной машины. Но даже если бы он это представил, его это не испугало бы. Потому что теперь они были вместе. По-настоящему. И никакие взгляды, никакие сплетни не могли этого изменить. Стив проснулся от странного ощущения — тепла и тяжести на своей груди, и чего-то тёплого, дышащего у него под подбородком. Сознание возвращалось медленно, сквозь сонную вату. Он открыл глаза, и первое, что он увидел — это потолок своей комнаты в сероватом предрассветном свете. Потом он почувствовал запах — не свой, а другой. Дикий, смешанный с дёгтем сигарет, потом и… чем-то ещё, что было просто «Билли». И тогда память врезалась в него, как грузовик. Он не шевелился, боясь спугнуть хрупкую реальность этого утра. Его тело всё ещё было обвито другим телом. Они спали в обнимку. Он, Стив, лежал чуть выше на подушке, а голова Билли была прижата к его шее, к ключице. Чувствовалось тепло его дыхания на коже, тяжёлая рука, перекинутая через его талию. Стив замер, пытаясь осознать это. Они… обнялись. Во сне. Это было настолько невероятно, настолько далеко от всего, что было между ними раньше, что у него перехватило дыхание. Он почувствовал, как тело рядом с ним тоже напряглось. Билли проснулся. Стив почувствовал, как мышцы его спины и руки, лежащей на нём, каменеют. Он представлял, что сейчас происходит в голове у Билли: шок, замешательство, возможно, паника от этой немыслимой близости, от этой уязвимости. Стив готовился к тому, что Билли резко отпрянет, вскочит, начнёт кричать или, что ещё вероятнее, просто встанет и уйдёт, не сказав ни слова. Но ничего этого не произошло. Напряжение в теле Билли держалось несколько долгих секунд, а потом… ушло. Он выдохнул, и это был долгий, глубокий выдох, почти вздох. И тогда Стив почувствовал, как нос Билли уткнулся ему в шею, и он… вдохнул. Глубоко, осознанно. Как будто нюхал его. Как будто пытался запечатлеть этот запах — запах сна, кожи, их общей ночи. Стив не знал, что делать. Он лежал неподвижно, позволяя Билли делать то, что он делает. Через минуту Билли снова задышал ровно, но Стив понимал, что он не спит. Он просто лежит и… принимает это. Принимает то, что они проснулись вот так, сплетённые, в лучах рассвета, в тишине пустого дома. Так они пролежали, может, пятнадцать минут. Мир за окном постепенно светлел, и комнату заполнял холодный, синеватый свет. Потом Билли медленно, очень медленно поднял голову. Их взгляды встретились. Лицо Билли было заспанным, его волосы взъерошены, и на щеке остался красный след от складок на подушке Стива. Он не выглядел смущённым или злым. Он выглядел… задумчивым. И немного потерянным. — Привет, — хрипло проговорил Стив, его голос скрипел от сна. — Привет, — так же хрипло ответил Билли. Он не отодвинулся. Он просто смотрел на него. Потом он провёл рукой по своему лицу и сел на кровати, спиной к Стиву. Его спина была широкой, мускулистой, покрытой старыми шрамами и свежими царапинами от вчерашней страсти. Он сидел так несколько секунд, как будто собираясь с силами, чтобы встать и встретить день, который неизбежно принесёт новую порцию сложностей. Стив тоже сел. Они сидели рядом на краю кровати, оба полуобнажённые, в тишине, нарушаемой лишь утренним щебетом птиц за окном. Это было неловко, но в этой неловкости не было паники. Была просто… реальность. Новая, странная, но реальность. — Надо умыться, — наконец сказал Билли, вставая. Он потянулся, и его позвоночник хрустнул. — И поесть что-то. Яичницу сделаю. Стив поднял на него удивлённый взгляд. — Ты? Сделаешь? — А что, не могу? — Билли обернулся к нему, и в его глазах мелькнул знакомый вызов, но без прежней остроты. — Я не совсем беспомощный, знаешь ли. Яйца разбить, бросить их на сковородку я умею. — Ну, если ты их не бросишь в прямом смысле, — ухмыльнулся Стив, вставая и натягивая треники. — Заткнись, — беззлобно буркнул Билли, выходя из комнаты в сторону ванной. Стив последовал за ним. Они умывались втроём в маленькой ванной — было тесно, их локти и плечи постоянно соприкасались. Они чистили зубы, плевались в одну раковину, смотрели на свои отражения в зеркале — оба помятые, с тёмными кругами под глазами, но с каким-то странным, непривычным спокойствием на лицах. Билли поймал его взгляд в зеркале и на мгновение задержал его, потом отвернулся, сплёвывая пасту. Они спустились на кухню. Билли действительно принялся за дело с видом опытного (или делающего вид) повара. Он нашёл сковороду, масло, яйца. Стив стоял у стола, наблюдая, как его бывший заклятый враг, с которым он вчера трахался до потери пульса, а сегодня проснулся в обнимку, сосредоточенно разбивает яйца о край сковороды. Одно яйцо он разбил слишком сильно, и скорлупа упала в желток. Он выругался, попытался выловить её вилкой, в итоге просто поддел и выкинул на бумажное полотенце. — Шеф-повар, — с усмешкой заметил Стив. — Иди на хуй, — ответил Билли, но без злобы. Он помешивал яичницу, и кухню наполнил знакомый, уютный запах жареного масла и яиц. Это был такой простой, бытовой запах, но в контексте всего происходящего он казался почти священным. Они сели есть. Яичница была немного пережаренной с одного края, но съедобной. Они ели молча, но не потому что нечего было сказать, а потому что этот тихий, совместный завтрак говорил сам за себя. Они сидели за кухонным столом в доме Стива, ели яичницу, которую приготовил Билли, и за окном медленно вставало солнце, освещая новый, непредсказуемый день. Билли доел первым, отодвинул тарелку и закурил, открыв форточку. — Значит, так, — сказал он, выпуская струйку дыма. — Едем пораньше. Чтобы забрать твою тачку до того, как вся школа сбежится. — Логично, — кивнул Стив. — А то вид будет, конечно… показательный. Билли посмотрел на него. — А тебе не всё равно? На вид? Стив пожал плечами. — Не знаю. Раньше бы было. Сейчас… — он сделал паузу, подбирая слова, — …сейчас, кажется, уже поздно что-то скрывать. Мы вчера Криссу рожу набекрень скрутили на глазах у всех. Сегодня утром приедем в школу на одной машине. Все и так всё знают. Или думают, что знают. Так что… похуй, в общем-то. Билли внимательно его выслушал, потом кивнул, и на его губах появилась та самая, знакомая, немного хищная ухмылка, но сейчас в ней читалось скорее удовлетворение, чем злорадство. — Похуй — это правильный настрой, Харрингтон. Наконец-то ты что-то понял. Они помыли посуду, оделись — Билли в свою вчерашнюю одежду, которая слегка помялась, Стив — в свежую. Они вышли из дома, и утренний воздух ударил им в лица — холодный, свежий, пахнущий опавшей листвой и обещанием нового дня. Они сели в «Camaro». Билли завёл двигатель, и знакомый рёв нарушил утреннюю тишину спального района. Стив смотрел в окно на свой дом, который теперь казался уже не просто пустой скорлупой, а местом, где что-то произошло. Что-то изменившееся. Они ехали по пустынным утренним улицам. Город только просыпался. Фонари ещё горели, но небо на востоке уже разгоралось розовым и оранжевым. Было тихо и мирно. — Спасибо за яичницу, — сказал Стив, нарушая тишину. — Не за что, — пробурчал Билли, но Стив видел, как уголок его рта дёрнулся. Когда они подъехали к школе, парковка была практически пуста. Только несколько машин учителей и одинокий школьный автобус на дальнем конце. «BMW» Стива стояла там же, где он её оставил вчера, одинокая и немного жалкая рядом с пустынным пространством. Билли припарковался рядом. Они вышли из машины одновременно. Утренний ветер гнал по асфальту сухие листья. Они стояли у своих машин, и наступила неловкая пауза. Что теперь? Просто разойтись? Сказать что-то? Билли посмотрел на Стива, потом на школу, потом снова на него. — Ладно, — сказал он. — Увидимся на… на первом уроке. Или в столовой. — В столовой, — кивнул Стив. Билли сделал шаг, как будто собираясь уйти, но остановился. Он повернулся, подошёл к Стиву и, быстро, почти небрежно, хлопнул его по плечу. Но в этом жесте была не просто бравада. Была… связь. Подтверждение. — Не тупи сегодня, — сказал он. — Постараюсь, — ухмыльнулся Стив. Билли развернулся и пошёл к входу в школу, не оглядываясь. Стив смотрел ему вслед, потом сел в свою машину. Он не заводил её сразу. Он сидел и смотрел на здание школы, которое теперь казалось не такой уж и страшной крепостью. Потому что теперь внутри был кто-то, кто был на его стороне. Кто спал с ним в обнимку и готовил ему яичницу на завтрак. Кто был таким же запутанным, злым, сломанным и при этом невероятно живым, как и он сам. Он завёл двигатель и уехал, чтобы поставить машину на другое место. Но что-то уже изменилось безвозвратно. И когда позже, через час, он войдёт в школу и увидит Билли у его шкафчика, они обменяются быстрым, ничего не значащим для посторонних взглядом, но для них этот взгляд будет значить всё. Обеденный звонок прозвучал как обычно — резко, оглушительно, прерывая монотонное бубнение учителя истории. Но сегодня для Стива он не был сигналом к ещё одному тяжёлому испытанию. Напротив, он почувствовал лёгкое, почти нетерпеливое оживление. Он собрал учебники, встал и вышел в коридор, который уже наполнялся шумом и движением. Он не искал Билли глазами. Он просто знал, куда идти. Угловой столик в столовой стал уже их негласной территорией, своеобразной нейтральной полосой в войне, которая, кажется, окончательно закончилась перемирием. Подойдя к очереди за едой, Стив увидел, что Билли уже там, стоит чуть впереди, разговаривая с кем-то из своих бывших прихлебателей. Но его поза была расслабленной, не агрессивной. И когда тот парень что-то сказал, Билли лишь хмыкнул в ответ и, повернув голову, на секунду поймал взгляд Стива. Не было ни кивка, ни улыбки. Просто контакт. Быстрый, как удар тока, и такой же заряженный. Потом Билли отвернулся, взял свой поднос и направился к их столику. Стив взял свою порцию чего-то безликого, что в этот день с гордостью именовалось «мясной запеканкой», и последовал за ним. Когда он сел напротив, Билли уже начал есть, уставившись в тарелку с выражением человека, пытающегося определить видовую принадлежность того, что ему подали. Первую минуту они ели молча, как обычно. Но затем Стив почувствовал, как по его губам начинает расползаться улыбка. Не широкая, не заметная для посторонних. Просто маленькая, непроизвольная искорка веселья, которая зажглась где-то глубоко внутри и просилась наружу. Он не смотрел на Билли. Он смотрел на свою тарелку, на комки запеканки, но видел совсем другое. Он видел вчерашний день. Яркую, почти физическую картину: они стоят в этой самой столовой, плечом к плечу, а перед ними — бледный, дрожащий Крисс. Он слышал низкий, опасный голос Билли, доносящийся словно из другого измерения: «…разнесу твою жизнь на такие мелкие кусочки…». А потом…яростный поцелуй у двери. Лестница, по которой они поднимались, не разнимая губ. Комната. Тот самый долгий, жаркий, изматывающий секс, во время которого они не только занимались любовью, но и смеялись — дико, безумно, потому что абсурд происходящего зашкаливал. И самое смешное, самое невероятное — это сейчас. Сидеть здесь, в той же столовой, среди тех же людей, есть ту же отвратительную еду, и никто из этих десятков пар глаз, блуждающих по залу, не знает. Никто не знает, что всего несколько часов назад они лежали в одной кровати, обнявшись. Что утром Билли готовил ему яичницу. Что в машине Билли до сих пор пахнет их смешанным запахом, а на простынях остались следы. Эта мысль была настолько дикой, настолько комичной в своей невозможности, что Стив не смог сдержать тихого, сдавленного фырканья. Он поднял взгляд и увидел, что Билли тоже смотрит на свою тарелку, и на его губах играет точно такая же, едва уловимая, кривая усмешка. Он не улыбался Стиву. Он улыбался чему-то своему, внутреннему. Но Стив знал — он думает о том же самом. Их глаза встретились на долю секунды, и в них вспыхнуло взаимное понимание, заряженное чистейшим, почти детским злорадством. Никто не знает. Эти учителя, эти ученицы, хихикающие за соседним столиком, этот завуч, важно проходящий между рядами, — все они живут в своём простом, плоском мире, где Билли Харгров и Стив Харрингтон — это просто два парня, которые перестали драться и теперь едят вместе. Они не видели, как Билли, этот «альфа-самец», «ходячая катастрофа», сосредоточенно вылавливал скорлупу из яичницы. Они не слышали, как он дышал утром, уткнувшись носом Стиву в шею. Они не знали, как пахнет его кожа после сна, какой у него смех, когда он действительно смеётся, а не язвительно ухмыляется. — Что-то смешное? — вдруг спросил Билли, не поднимая головы, но его голос был тихим, без привычной колкости. — Да, — так же тихо ответил Стив, отрезая кусок запеканки. — Просто думал. — О чём? — О том, что мы тут сидим, как ни в чём не бывало. Как два примерных гражданина школы. А ведь ещё вчера… Он не договорил, но Билли понял. Он тоже фыркнул, отодвинув тарелку. — А ведь ещё вчера я угрожал тому уёбку геноцидом, а потом трахал тебя так, что у тебя, наверное, до сих пор звенит в ушах, — произнёс он ели уловимым шёпотом, но с такой откровенностью, что у Стива перехватило дыхание. Он посмотрел по сторонам — никто не слышал. — И знаешь что? Мне это нравится. Что они не знают. Что это только наше. Наше маленькое… ебаное сумасшествие. Слово «наше» прозвучало с особой весомостью. Да, это было их. Их хаос, их страсть, их странное, зарождающееся спокойствие. Их борщ, их яичница, их совместные пробуждения. И этот обед, на который они смотрели теперь совершенно другими глазами. — Они строят догадки, — продолжал Билли, его взгляд скользнул по залу с ленивым, почти презрительным интересом. — Думают, что мы или друзья по несчастью, или заключили какой-то пакт. А на самом деле… на самом деле мы просто два идиота, которые слишком увлеклись игрой в ненависть и теперь не знают, как из неё выйти. И даже не хотят. — А может, и вышли, — осторожно заметил Стив. — Просто оказалось, что за пределами игры есть что-то ещё. Что-то получше. Билли посмотрел на него, и в его глазах промелькнуло что-то сложное — недоверие, надежда, усталость. — Может, — согласился он наконец. — Но пока это «что-то» включает в себя необходимость есть эту хуйню, — он ткнул вилкой в свою запеканку, — и делать вид, что мы не хотим снова залезть друг на друга прямо здесь, на этом столе. Стив рассмеялся, на этот раз громче, и несколько голов на соседних столиках повернулись в их сторону. Он поспешно закашлялся, прикрыв рот рукой. Билли смотрел на него с той же хитрой, довольной ухмылкой. Им обоим нравилась эта их маленькая, секретная шутка над всем миром. Они доели, уже не пытаясь скрывать свои полуулыбки. Каждый кусок безвкусной еды казался теперь частью какого-то абсурдного ритуала, который они совершали просто чтобы поддерживать видимость нормальности. А внутри у них бушевало воспоминание о вчерашнем вечере — о жарких ладонях, о прерывистом дыхании, о смехе, смешанном со стонами. Когда они встали, чтобы отнести подносы, их плечи слегка соприкоснулись. Мимолётно, случайно. Но оба почувствовали это прикосновение как новую искру, пробежавшую по коже. Они шли к конвейеру для грязной посуды, и Стив ловил на себе взгляды. Но теперь они его почти не беспокоили. Пусть смотрят. Пусть думают, что хотят. Они понятия не имеют, что на самом деле происходит. И в этом была их сила. Их общая, тайная сила. У выхода из столовой они на секунду задержались. Звонок ещё не прозвенел. — Вечером? — спросил Билли, глядя куда-то в пространство перед собой, как будто обсуждая погоду. — Да, — кивнул Стив. — Ко мне. Или… — К тебе, если отца не будет, — закончил Билли. Он наконец посмотрел на Стива. — Я позвоню. — Хорошо. Они разошлись в разные стороны — Билли на химию, Стив — на английский. Но даже расходясь, они несли с собой это странное, тёплое, смешливое чувство. Оно было похоже на облако, которое окружало их и отделяло от всего остального. Они прошли через ад взаимной ненависти, через публичные унижения, через жестокий секс и через отчаянную близость. И теперь они сидели в школьной столовой и тихо улыбались над тем, что весь мир видит лишь крошечную, искажённую часть их правды. Стив шёл по коридору, и его лицо всё ещё хранило следы той улыбки. Он знал, что завтра, послезавтра, через неделю они снова будут сидеть за этим столиком. Будут есть эту несъедобную еду. Будут обмениваться взглядами, полными общего знания, общего прошлого и, возможно, общего будущего. И никто вокруг не будет понимать, над чем они иногда перестают есть и замирают на секунду, стараясь не расхохотаться прямо в лицо всему этому серьёзному, важному, такому наивному миру. Потому что их история была слишком грязной, слишком странной и слишком их, чтобы кто-то посторонний мог её понять. И в этом, как ни парадоксально, заключалась её самая большая ценность. И самый большой повод для тихого, взаимного, совершенно сумасшедшего смеха посреди шумной школьной столовой. Робин подкараулила Стива на выходе из школы, за углом у спортзала, где обычно курили отчаянные старшеклассники, но сейчас, к счастью, было пусто. Она выскочила перед ним, как призрак, с лицом, на котором читалась смесь крайнего любопытства и глубочайшего раздражения. — Не двигаться, Харрингтон, — сказала она, приставив к его груди палец, словно пистолет. — Ты не сойдёшь с этого места, пока не расскажешь мне всё. Всё до последней, грязной, шокирующей детали. Стив вздохнул. Он устал. День был долгим, эмоционально выматывающим, и последнее, чего ему хотелось, — это очередной допрос. Но это была Робин. Его единственная настоящая подруга в этом безумии. И она имела право знать. — Я видел, как тебя ждала целая делегация вчера, — продолжала она, сузив глаза. — Весь адский отряд твоих пигмеев и даже священная пара Уиллер-Байерс. Я собиралась подойти, но у меня было свидание с Вики, и я не могла опаздывать. Так что я ничего не услышала. А потом по школе поползли слухи, что вы с Харгровым публично… «нейтрализовали» Крисса за какие-то сплетни. Меня на обеде не было, занята была. Так что начинай. С самого начала. И не ври. Они начали медленно идти по пустынной аллее, ведущей к парковке. Вокруг не было ни души, только редкие проезжающие машины и шуршание листьев под ногами. Воздух был прохладным, пахло вечером и свободой. Стив вздохнул ещё раз, поглубже, и начал. Он начал с того, как Дэстин принёс ему имя Крисса. Как тот не просто сплетничал, а начал пересматривать старую историю с укусами, превращая её в нечто опасное и грязное. — …и тогда я понял, что мне нужна помощь, — говорил Стив, глядя прямо перед собой на асфальт. — Чтобы узнать точно, кто источник. Не просто слух, а факт. И… я рассказал им. Всем им. Твоим «пигмеям» и Нэнси с Джонатаном. Всю историю. Ну, почти всю. Он описал свой монолог у машины. Как он стоял перед ними, пытаясь быть максимально убедительным, и рассказывал версию про пьяную откровенность, про взаимное понимание двух уставших от своих ролей парней, про «нейтралитет». Как он опустил всё про секс, про ненависть, про избиение отцом. Как пытался сделать историю приемлемой для их понимания. — Они купились, — сказал Стив. — Или сделали вид, что купились. Дэстин и ребята начали своё «расследование» и быстро вышли на Крисса. А потом… потом мы с Билли решили, что хватит. Что надо действовать. Он рассказал про обед. Про то, как Билли встал и пошёл через всю столовую, как ледокол. Про холодную, методичную расправу. Про свои слова, которые он добавил, стоя рядом с Билли, чувствуя его плечо своим плечом. Про униженного, дрожащего Крисса и гробовую тишину в зале. — Мы его унизили, — констатировал Стив, и в его голосе не было ни злорадства, ни сожаления. Была усталая констатация факта. — Публично. Чтобы все видели и боялись повторить. И, кажется, сработало. Он замолчал, но Робин ждала, зная, что это не всё. — И? — подтолкнула она его. — Что было после? Вы же не разошлись сразу после такого спектакля. Стив замялся. Это была самая личная, самая уязвимая часть. Но он доверял Робин. И ему, как ни странно, хотелось поделиться. — Мы уехали на его машине, — начал он тише. — Просто катались. А потом… поехали ко мне. Он не стал расписывать подробности яростного поцелуя у двери, спирали одежды на полу лестницы. Но он сказал достаточно. О том, что они провели ночь вместе. Что это было… иначе. Не так, как раньше. Без борьбы, без боли. С какой-то другой, более глубокой страстью. И что утром Билли приготовил ему яичницу. — Он что, остался? — выдохнула Робин, её глаза были круглыми от изумления. — Да, — кивнул Стив. — Машина моя была у школы. И… он остался. Мы проснулись… вместе. Он не стал уточнять про объятия, про то, как Билли нюхал его шею. Это было слишком даже для Робин. Они дошли до её машины и остановились. Робин прислонилась к капоту и смотрела на него, переваривая поток информации. Её лицо было серьёзным, аналитическим. — Погоди, — наконец сказала она. — Давай я резюмирую. Вы с ним: а) публично уничтожили вашего общего врага, б) потом трахнулись как кролики, в) заснули в обнимку, и г) он приготовил тебе завтрак. А сегодня вы сидели в столовой и строили друг другу глазки, как две влюблённые школьницы. Вы типо…встречайтесь? Стив хотел скривиться, отмахнуться, сказать что-то вроде «не своди всё к этому» или «это не так». Но в этот момент он поймал себя на том, что не хочет. Не хочет отрицать. Потому что отрицание было бы ложью. Не Робин — себе. Да, это звучало дико. Но это было правдой. Всё так и было. — Слово «встречаются»… — начал он медленно, подбирая выражения, — …оно слишком громкое. И слишком… нормальное. Оно не подходит. Мы не ходим на свидания в кино. Мы не держимся за руки. Мы не… не знаем, что мы. Он посмотрел на Робин, ища понимания в её глазах. — Это что-то другое. Что-то, что родилось из дерьма, ненависти и боли. И теперь это… это просто есть. Мы просто есть друг у друга. Когда нужно побить кого-то — мы вместе. Когда нужно… ну, ты поняла — мы вместе. Когда нужно просто поесть яичницы утром — мы тоже вместе. Но называть это как-то… это как натянуть на дикого волка ошейник с биркой «домашний пёс». Он не станет от этого домашним. Он просто будет злиться на ошейник. Робин слушала, не перебивая. Потом она медленно кивнула. — Понимаю. То есть у вас… ситуацияш. — Ситуацияш? — с горькой усмешкой повторил Стив. — Да. Огромный, сложный, ебаный ситуацияш. Но он наш. И… мне с ним хорошо. Страшно, непредсказуемо, иногда до тошноты. Но хорошо. Он сказал это и осознал, что это была чистая правда. Он боялся будущего. Боялся, что Билли взорвётся, что всё рухнет, что их хрупкий мир разобьётся. Но в настоящем моменте, несмотря ни на что, ему было хорошо. Робин вздохнула, протянула руку и похлопала его по плечу. — Ну, что ж, капитан. Ты ввязался в самую безумную авантюру из всех возможных. И, судя по всему, ты счастлив. Или настолько ебанутый, что разницы уже не видишь. — И то, и другое, наверное, — улыбнулся Стив. — Ладно, — сказала Робин, открывая дверь своей машины. — Я рада, что Крисс получил по заслугам. Этот сплетник давно всем надоел. И… я рада за тебя. Напугана до усрачки, но рада. Только обещай мне одно. — Что? — Если этот твой «ситуацияш» начнёт тебя ломать по-настоящему… ты придёшь ко мне. Не будешь геройствовать. Понял? Стив кивнул, и на этот раз его улыбка была искренней и тёплой. Робин каждый раз говорила одно и тоже в конце. — Понял. Спасибо, Роб. — Не за что. А теперь проваливай. У меня планы, а у тебя, судя по всему, скоро будет «ситуацияш» на вечер. Она села в машину и уехала, оставив Стива одного на опустевшей парковке. Он стоял и смотрел, как её машина скрывается за поворотом. Его разговор с ней был как последний штрих, завершающий картину этого безумного витка его жизни. Теперь знала Робин. Знали «малявки», Нэнси и Джонатан. Вся школа знала о их публичном противостоянии с Криссом. И только они с Билли знали правду. Всю правду. Он пошёл к своей машине. Под дворником записка. Он взял ее. Обычный белый листок в клетку, вырванный из тетради. Но Стив знал, чья она. «Отец до завтра. Еду. Жди. Не жри всякую хуйню. Б.» Просто. Без эмоций. Но в этих словах было всё: приглашение, забота (пусть и в грубой форме), обещание. Стив улыбнулся, глядя на записку. Он сел в машину и поехал домой. Домой, где скоро должен был появиться Билли. Домой, где теперь пахло не только его одиночеством, но и их общим борщом, их общей постелью, их общим… ситуацияшем. Он не знал, что будет завтра. Не знал, как долго продлится это хрупкое равновесие. Но он знал одно: сегодня вечером он не будет один. И после вчерашней ночи, после сегодняшнего утра, после этого разговора с Робин, этого было достаточно. Больше, чем достаточно. Это было всё, чего он хотел. Всё, чего он, сам того не зная, хотел всегда.