Ничья

Утро понедельника обрушилось на него с привычной резкостью будильника. Но на этот раз Стив встал не с ощущением тяжёлого груза, а с каким-то странным, нервным ожиданием. Он быстро собрался, съел наспех те же печеньки, что и позавчера, и поехал в школу. Его собственная машина на парковке казалась теперь немного чужой после частого времяпровождения в компании «Camaro». Первое, что он сделал, войдя в здание, — не пошёл к своему шкафчику. Он замедлил шаг и начал вслушиваться. Не просто слышать общий гул, а именно вычленять обрывки разговоров, ловить шепотки, скользить взглядом по лицам, пытаясь прочитать по ним, о чём говорят. Раньше он либо игнорировал сплетни, либо, наоборот, старался быть в их центре, контролируя повестку. Сейчас же он стал пассивным, но чрезвычайно внимательным наблюдателем. Ему нужно было понять. Понять, каков теперь фон, на котором существует их с Билли история. После публичного унижения Крисса, после того как Билли просидел у него на работе целый день… что теперь говорят? И он ловил. Обрывки. — …видел, как Харгров вчера в «Scoops» сидел, один, как дурак… — …не один, он там с Харрингтоном болтал, когда покупателей не было… — …Крисс, слышал, вчера вообще не появлялся, говорят, дома отлёживается… — …ну и правильно, мало ему не показалось… — …а они что, теперь реально друзья? Или это что-то… другое? — …да кто их разберёт этих психов, лучше не лезть… Тон был другим. Не ажиотажным, не похотливо-заинтересованным, как раньше. Он стал осторожным. Почти… уважительным. Люди обсуждали не скандал, а факт. Факт того, что Билли Харгров и Стив Харрингтон теперь — единое целое. Непонятное, немного пугающее, но целое. И с этим целым лучше не связываться. Крисс стал живым примером. Стив шёл по коридору, и на него смотрели. Но взгляды эти были лишены прежнего ехидства или открытой враждебности. В них читалось любопытство, настороженность, а у некоторых — даже что-то вроде подавленного восхищения. Они вдвоём сделали то, о чём многие мечтали, но не смели — публично сломали заведомого гада и сплетника. И теперь они пожинали плоды: статус непредсказуемых и потому опасных. У своего шкафчика Стив не нашёл никаких записок. Шкафчик был цел. Он открыл его, и изнутри не выпало ничего, кроме учебников. Он обернулся. В дальнем конце коридора, у своего шкафчика, уже стоял Билли. Он тоже не смотрел по сторонам. Он просто стоял, прислонившись к металлическим дверцам, и курил (хотя это было запрещено), словно бросая вызов всему миру. Но когда его взгляд нашёл Стива, в нём не было вызова. Был просто… контакт. Быстрый, как всегда, но теперь наполненный общим знанием вчерашнего дня. Они не пошли друг к другу. Они просто обменялись этим взглядом, и этого было достаточно. Стив понял, что фон изменился. Сплетни были, но они больше не были оружием. Они были просто шумом. Белым шумом, на фоне которого их странный дуэт теперь существовал как данность. Непонятая, но принятая. Он закрыл шкафчик и пошёл на первый урок, чувствуя, как по его спине бегут десятки глаз. Но сегодня эти глаза не жгли. Они просто скользили по нему, как по некоему интересному, но опасному экспонату. И Стиву, к его собственному удивлению, было на это плевать. Потому что где-то там, в этом же здании, был Билли. Который пахнет его постелью, который ест фисташковое мороженое и который готов был просидеть целый день под барной стойкой, просто чтобы быть рядом. А всё остальное — просто фон. Шум. Ничего не значащий шум. Обед в понедельник начался как обычно — Стив взял свой поднос с очередным кулинарным «преступлением» школьной столовой и направился к их угловому столику. Билли уже сидел там, отодвинув свой поднос в сторону, и с видом философа, созерцающего абсурд бытия, разглядывал залу поверх голов сотрапезников. Когда Стив сел, Билли лишь кивнул, и между ними на секунду пробежала та самая, знакомая искорка понимания — мол, «ну вот, опять это дерьмо». Они начали есть и атмосфера была мирной, почти домашней. Шум вокруг был приглушённым, взгляды — скользящими, но не навязчивыми. Казалось, их маленький островок спокойствия в центре школьного ада наконец-то признали суверенной территорией, куда без приглашения лучше не соваться. Именно в этот момент островок подвергся вторжению. Макс подошла к их столику, неся свой поднос, с выражением лица, в котором читалась решимость и капля вызова. Она не стала спрашивать. Она просто поставила свой поднос на свободный край стола и опустилась на стул рядом со Стивом, напротив Билли. Воздух вокруг столика мгновенно сгустился и стал ледяным. Билли, который только что был в состоянии расслабленной отстранённости, преобразился. Его спина выпрямилась, плечи напряглись, а глаза, секунду назад скучающие, сузились до опасных щелочек, уставившись на сводную сестру. В них вспыхнула не просто досада, а та самая, первобытная ярость, которая возникала, когда кто-то посягал на его территорию, на его покой, на его… что бы это ни было, что у него теперь было со Стивом. — Что ты тут забыла? — прорычал он, его голос был низким, но от этого только более угрожающим. Он даже не пытался скрыть раздражение. — Своих дружков-уродов не нашла? Макс, к её чести, не отступила. Она встретила его взгляд с тем же упрямством, что и всегда. — Свободное место, — парировала она, намеренно безэмоционально. — А с друзьями я поем позже. Можно? — Нет, — отрезал Билли, и его рука сжалась в кулак на столе. — Не можно. Катись отсюда. Напряжение стало почти осязаемым. Люди за соседними столиками замолчали, улавливая начало очередного спектакля от дуэта Харгров-Харрингтон. Стив, сидевший между ними, чувствовал, как эта волна агрессии бьётся о него с двух сторон. Он видел, как наливается кровью лицо Билли, как Макс закусила губу, готовясь к словесной (или не очень) дуэли. И он понимал, что если сейчас не вмешается, всё закончится скандалом. Публичным, громким, который сведёт на нет все их вчерашние и сегодняшние осторожные достижения. Он не стал говорить. Слова в такой момент были бесполезны. Вместо этого, под столом, где их никто не видел, он резко, но точно, придавил своей ногой ногу Билли. Это не был пинок. Это было сильное, недвусмысленное давление. Сообщение, переданное не через крик, а через физический контакт. «Успокойся. Остановись. Сейчас.» Билли вздрогнул так, будто его ударили током. Его взгляд метнулся от Макс к Стиву. В его глазах читался сначала шок, затем ярость от того, что его пытаются остановить, и, наконец, холодное, ясное осознание. Осознание того, что Стив прав. Что взрыв здесь и сейчас всё испортит. Что Макс — не Крисс. Это его сестра. Или что-то вроде того. И что Стив, сука, имеет наглость указывать ему, что делать, придавливая ему ногу под столом. На лице Билли бушевала внутренняя борьба. Его челюсть работала, ноздри раздувались. Макс, наблюдая за этой немой сценой (она видела только, как лицо брата исказилось, а потом он резко посмотрел на Стива), насторожилась ещё больше. И тогда Билли сделал невероятное. Он не заорал. Не швырнул поднос. Он просто… выдохнул. Длинно, с усилием, как бы выпуская из себя пар. Его кулак на столе разжался, но не полностью, пальцы всё ещё были напряжены. — Сиди, если уж приперлась, — проскрежетал он сквозь зубы, отворачиваясь и снова хватаясь за банку с колой, как за якорь. — Только не смей тут свою философию разводить. Давление ноги Стива под столом ослабло, но не исчезло полностью — тёплое, твёрдое напоминание. Стив кивнул Макс, стараясь выглядеть спокойным. — Всё в порядке, Макс. Присаживайся. Макс смотрела то на одного, то на другого, явно пытаясь понять, что только что произошло. Она видела, как Билли вышел из себя, и видела, как он так же внезапно остыл. И она догадывалась, что ключевую роль в этом сыграл Стив, хотя и не понимала как. Она медленно кивнула и начала есть, но её поза оставалась настороженной. Наступила тяжёлая, неловкая тишина, нарушаемая лишь стуком вилок и гудением зала. Билли сидел, уставившись в свою банку, его профиль был резким и недовольным. Стив чувствовал, как под столом нога Билли покачивается — нервный, быстрый ритм, выдающий внутреннее буйство. Его собственная нога всё ещё лежала поверх, не давя, но и не убираясь, как молчаливый арбитр. Первой нарушила молчание Макс, обращаясь к Стиву, но глядя при этом на Билли краем глаза. — Так что, вы вчера весь день в кафе проторчали? Дэстин говорил, видел вас. — Да, — коротко ответил Стив, стараясь звучать нейтрально. — Билли заехал. Посидел. — Всю смену, — мрачно добавил Билли, не глядя на неё. — Слушал, как он детям про мороженое рассказывает. Пытка, блять. — И за что тебя этим наказали? — не удержалась Макс. — Тем, что я до сих пор здесь сижу, — парировал Билли, и в его голосе впервые с её прихода прозвучала не злоба, а что-то вроде уставшей иронии. — И с тобой разговариваю. Небольшая улыбка тронула губы Макс. Она, кажется, поняла, что худшее миновало. Она продолжила есть, и постепенно атмосфера за столом начала меняться. Не стала дружеской, но перестала быть откровенно враждебной. Они говорили о ерунде — о контрольной по алгебрe, о том, что в спортзале опять сломался душ. Билли почти не вступал в разговор, только ворчал что-то под нос или отвечал односложно. Но он сидел. И не пытался больше выгнать Макс. Стив под столом наконец убрал ногу. Билли тут же резко дёрнул своей, но не в знак протеста, а скорее как бы говоря: «Сам знаю». Их глаза встретились на секунду. Взгляд Билли был всё ещё угрюмым, но в нём уже не было ярости. Было скорее… смиренное раздражение. Признание того, что Стив был прав. И, возможно, даже слабое, почти нечитаемое извинение за вспышку. Когда обед закончился, и Макс собралась уходить, она остановилась и посмотрела на Билли. — Мама спрашивала, вернёшься ли ты сегодня. Или опять… задержишься. Билли задержал на ней взгляд. — Скажи, что не знаешь. Макс кивнула, и в её глазах читалось что-то сложное — непонимание, беспокойство, но и какая-то новая, осторожная надежда. Она взяла свой поднос и ушла. Как только она скрылась из виду, Билли обрушился на Стива. — Ты чего, блять, ногой-то? — прошипел он, наклоняясь через стол. — Я что, собака, чтобы меня ногой успокаивать? — Ты вёл себя как собака, которую спровоцировали на цепь, — спокойно ответил Стив. — Кричать на неё при всех? Серьёзно? После всего, что мы сделали, чтобы всех утихомирить? — Она влезла! — выдохнул Билли, но уже без прежней ярости, больше с досадой. — Она села за стол, Билли. Не объявила войну. Она твоя сестра, в конце концов. — Сводная, — автоматически поправил Билли, откидываясь на спинку стула. Он снова взялся за свою колу, но теперь уже просто крутил банку в руках. — Ладно. Задолбал. Ты прав, я — мудак. Доволен? Стив не смог сдержать улыбки. — Очень. Приятно слышать это от тебя. — Заткнись, — проворчал Билли, но углы его губ дёрнулись. Он встал. — Пойду покурю. А ты… не становись тут психологом для всех подряд. Он ушёл, оставив Стива сидеть за столом. Стив смотрел ему вслед, чувствуя странную смесь усталости и глубокого удовлетворения. Они только что прошли через новое испытание. Маленькое, бытовое, но важное. Билли вспыхнул, но остановился. Не потому что испугался последствий, а потому что Стив остановил его. И он принял это. Не с радостью, но принял. Это был прогресс. Огромный, немыслимый прогресс. И он сидел в шумной столовой, и ему уже не было важно, что о них говорят. Важно было то, что они научились говорить друг с другом. Даже без слов. Даже с помощью ноги под столом. И это, чёрт возьми, было самым важным разговором из всех. Стив медленно пережёвывая безвкусный кусок запеканки, но его мысли были далеко от еды. Они крутились вокруг одного момента, который вдруг с кристальной ясностью всплыл в памяти. Благодаря тому что Билли только что остановился, когда Стив его попросил (хоть и ногой). Не вчерашний день, не утренний поцелуй, не прошедший обед. А тот вечер в его комнате, который казался теперь частью какой-то другой, древней истории. Он вспомнил тот свой спектакль — притворное сильное опьянение, попытку заманить Билли, переиграть его. Он помнил, как Билли, ведомый смесью гнева, недоумения и того самого, неистребимого влечения, наклонился над ним, явно намереваясь грубо повалить на кровать, продолжить их старую игру доминирования и подчинения через силу. И тогда Стив, не отталкивая, не сопротивляясь в привычном ключе, просто аккуратно положил руки ему на плечи. Не давя. Не отпихивая. Просто… останавливая. Физически обозначая границу: «Стоп. Не так». И Билли… остановился. Он отстранился. Не со злостью, не с насмешкой. С каким-то ошеломлённым, изучающим взглядом. Потом, конечно, всё пошло по плану Стива — он направил Билли, тот сделал ему минет, а затем Стив отомстил грубой мастурбацией. Но суть была не в этом. Суть была в том моменте остановки. Тогда, в пылу их войны, Стив не придал этому значения. Считал частью своего плана, своей победы. Но сейчас, остыв, протрезвев от адреналина вражды, он понимал: это было огромно. В рамках их «бывшей игры», как он мысленно её назвал, целью было сделать больно, сломать, унизить, подчинить. Билли, видя его «пьяным» и беззащитным, имел все карты на руках. Он мог изнасиловать его. Грубо, жестоко, как и делал раньше, маскируя животную страсть под акт агрессии. Но он не сделал этого. Он остановился, когда почувствовал этот мягкий, но недвусмысленный барьер из рук на своих плечах. Билли оказался адекватным человеком. Насколько это возможно. Мысль была настолько простой и в то же время революционной, что Стив чуть не поперхнулся. Он всегда видел в Билли монстра. Красивого, харизматичного, но монстра. Существо, движимое только гневом, болью и желанием разрушать. А тот факт, что этот «монстр» способен воспринимать невербальные сигналы «стоп», уважать (пусть и неохотно) чужие границы, даже в самом пылу конфликта… это меняло всё. Это значило, что под слоями злобы и броней из дерзости скрывался кто-то, кто всё-таки понимал разницу между желанной, пусть и грубой, страстью и насилием. Между игрой (какой бы извращённой она ни была) и реальным причинением вреда. И это осознание заставило Стива расплыться в улыбке — широкой, глупой, самой настоящей. Он сидел в школьной столовой и улыбался, как идиот, своей тарелке с едой. Потому что это была не просто улыбка облегчения. Это была улыбка открытия. Он жил бок о бок, дрался, трахался и теперь мирно завтракал с человеком, которого считал неконтролируемой силой природы. А оказалось, что у этой силы есть свои, пусть и очень специфичные, правила. И одно из них гласило: «Если Харрингтон мягко говорит «стоп» — стоп». И тогда, на волне этой тёплой, почти нежной мысли, в его голову закралась другая. Смелая, дерзкая, ранее немыслимая. А может… ему отсосать? Билли. Мысль ударила с такой силой, что Стив физически ощутил прилив крови к лицу. Он никогда об этом не думал. Вообще. Даже в самых смелых (или самых постыдных) фантазиях он всегда был на принимающей стороне в этом конкретном акте. Билли делал это ему — дважды. Оба раза как акт унижения, доминирования, демонстрации власти. И делал это… чертовски хорошо. Стив, даже ненавидя тот момент, не мог отрицать чисто физического мастерства. Билли знал, что делает. А сам Стив? Он никогда не делал минет мужчине. Техник не знал, не изучал. Он и не подозревал что ему это вообще понадобиться. Мысль о том, чтобы опуститься на колени перед Билли Харгровым, взять в рот его член… раньше это казалось немыслимым унижением, капитуляцией, концом всего. «Только через мой труп», — примерно так он об этом и думал. Но сейчас… сейчас контекст изменился. Это уже не было бы унижением. Или, по крайней мере, не должно было бы им быть. Это было бы… жестом. Ответным жестом. Не «я тебе должен», а… «я хочу». Хочу дать тебе такое же удовольствие, какое ты (пусть и с грязными намерениями) давал мне. Хочу быть не только тем, кто принимает, но и тем, кто даёт. Хочу стереть эту односторонность, которая до сих пор висела между ними как призрак их старой иерархии. Он задумался об этом глубже, и мысль ему… понравилась. Вызвала не отвращение, а странное, щекочущее нервы возбуждение. Представить Билли, этого всегда контролирующего, всегда доминирующего, откинувшего голову назад, может быть, даже издающего те самые, хриплые стоны, которые Стив слышал только когда… Да, мысль была приятной. Опасной, но приятной. Но тут же нахлынули практические сомнения. А как? Он не умеет. Билли — умеет. Он делал это Стиву, и Стив, даже через неприятие, запомнил некоторые приёмы: определённый ритм, давление языка, работа рук. Билли делал это с «демонстративной, грубой лёгкостью», как тогда описал это сам Стив. Он знал хорошие техники, потому что… потому что ему это часто делали? Эта мысль вызвала у Стива не ревность, а какое-то странное, почти академическое любопытство. Кто? Когда? В Калифорнии? Здесь? Неважно. Факт в том, что у Билли был опыт. А у Стива — ноль. И если он попробует и сделает это плохо? Неуклюже? Если он попытается просто повторить то, что делал ему Билли, это будет выглядеть жалко и подражательно. Позорно в его же собственных глазах. Билли, с его чёртовым опытом, сразу почувствует фальшь, неуверенность. И что тогда? Рассмеётся? Оттолкнёт? Сочтёт за очередную слабость? А может… Билли и не удивится вовсе? Мысль застряла, как заноза. Если Билли так хорошо делает минет, значит, он и получал их часто. Значит, для него это не что-то из ряда вон выходящее. Не дар, не жест исключительной близости. А просто… часть секса. Обычная практика. И тогда жест Стива потеряет свой вес. Он будет не смелым шагом к равенству, а просто… попыткой угодить. Попыткой, которая, вероятно, даже не впечатлит того, кто видал виды. Стив сидел, уставившись в пространство, его еда окончательно остыла. Он разрывался между желанием попробовать, сделать что-то новое, активное, для Билли, и страхом провала, страхом быть оценённым и найденным недостаточным. Между желанием стереть прошлую динамику и опасением, что прошлое — в лице опытного, циничного Билли — просто посмеётся над его наивной попыткой. Он не знал, что решит. Но сам факт того, что он об этом думал, что рассматривал это как возможный, а не немыслимый вариант, говорил о многом. Говорил о том, что их «ситуацияш» перестал быть полем боя и начал превращаться во что-то другое. Во что-то, где можно не только брать или отнимать, но и давать. Даже если давать страшно. Даже если не знаешь как. Даже если есть риск, что твой дикий, красивый, сломанный парень с опытом в таких делах просто пожмёт плечами и скажет: «Ну, нормально. Для первого раза». Стив вздохнул, отодвинул тарелку и поднял голову. Пора было идти на следующий урок. А вечером… вечером он увидит Билли. И, возможно, найдёт в себе смелость не просто принять его поцелуй или его прикосновения, а сделать шаг сам. Неловкий, неумелый, но свой. Просто чтобы посмотреть, что будет. Вечер в доме Стива наступил как естественное продолжение дня — не как вторжение, а как закономерность. Билли приехал, не спрашивая, нужно ли. Он просто появился на пороге после того, как убедился, что отца нет дома. Они поели разогретые в микроволновке нагетсы и тишина за столом была не пустой, а насыщенной предвкушением. Оно витало в воздухе, как запах еды, смешанный с их общим возбуждением. Они поднялись в спальню, и с первой же минуты всё стало ясно без слов. Они целовались у кровати, медленно, но с нарастающей жаждой. Одежда слетала с лёгкостью, выработанной за последние дни. Руки Стива скользили по торсу Билли, чувствуя под пальцами шрамы, мышцы, горячую кожу. Его пальцы нашли пояс джинсов Билли, расстегнули его, а затем опустились ниже, к ширинке. Билли стонал в поцелуй, его руки впились в волосы Стива, притягивая его ближе. Он ожидал привычного сценария — что Стив, как обычно, позволит ему взять инициативу, или что они просто перейдут к чему-то более привычному. Поэтому, когда Стив, не прерывая поцелуя, мягко, но настойчиво подтолкнул его к кровати, Билли не сопротивлялся. Он откинулся на матрас, его голова уткнулась в скомканное одеяло, а ноги ещё стояли на полу. Стив опустился между его расставленных ног. Его лицо было теперь на уровне паха Билли. Он смотрел на него снизу вверх, и в его глазах читалась не покорность, а твёрдая решимость и какое-то новое, ещё не испытанное любопытство. Его пальцы замерли на резинке трусов Билли. И вот тут Билли удивился. По-настоящему, детски удивился. Он приподнялся на локти. Его брови взлетели вверх, губы, распухшие от поцелуев, приоткрылись. Он смотрел на Стива, как будто видел его впервые. Не как врага, не как соперника, не как пассивного участника их грубых игр. А как человека, который вот-вот сделает что-то совершенно новое. Что-то, что никогда не входило в их сценарий. Его член, уже наполовину возбуждённый, дёрнулся под тканью, будто откликаясь на этот немой вопрос. Стив, поймав этот взгляд, ухмыльнулся. Не злорадно. А с той самой, новой, тёплой смелостью, которая родилась у него сегодня за обедом. Он стянул с Билли трусы и джинсы одним движением, освобождая его эрегированный член. Он смотрел на него секунду, изучающе, почти научно, а затем, не отводя взгляда от лица Билли, наклонился. Первое прикосновение было осторожным, почти невесомым. Губы Стива коснулись головки. Билли вздрогнул всем телом, и из его горла вырвался сдавленный, хриплый звук, который был не стоном, а скорее выражением полного, абсолютного шока. Его руки, лежавшие по бокам, сжали простыню. Стив начал медленно. Он не знал техник, не был уверен в движениях. Он просто делал то, что чувствовал. То, что, как ему казалось, могло бы понравиться. Его язык скользнул по нижней стороне, исследуя текстуру, чувствуя пульсацию вен. Он обхватил член губами, не пытаясь сразу взять его глубоко, просто привыкая к ощущению, к вкусу, к самому факту того, что он это делает. Билли. Он делает это Билли. И тут, к собственному изумлению, Стив понял, что у него… получается. Не потому что он внезапно стал экспертом. А потому что он был предельно сосредоточен. Он слушал тело Билли. Каждое вздрагивание, каждый прерывистый вдох, каждый микроскопический толчок бёдер были для него обратной связью. Он не старался поразить техникой. Он старался понравиться. Он начал двигать головой, вводя член глубже в рот, осваивая ритм. Одной рукой он обхватил основание, слегка сжимая в такт движениям, как когда-то делал себе сам. Другую руку он положил Билли на бедро, ощущая, как под его ладонью напрягаются и расслабляются мышцы. Он не пытался имитировать ту «демонстративную, грубую лёгкость», с которой это делал Билли. У Стива была своя манера — более внимательная, более… заботливая, если такое слово вообще можно применить к минету. Билли откинул голову назад, и его лицо было обращено к потолку. Но глаза его были закрыты не от наслаждения, а от переизбытка чувств. Потому что это было не просто физическое удовольствие. Хотя оно было огненным, глубоким, сводящим с ума. Это было что-то другое. Это был Стив. Его Стив. Тот самый занудный, правильный, упрямый Харрингтон, который когда-то был его врагом, а теперь… а теперь опустился на колени и делал ему такое. И делал это не как служку, не как подчинённого, а с какой-то странной, серьёзной концентрацией, будто это было важное дело. Будто он хотел сделать это хорошо. Не для того чтобы победить или унизить. А просто… чтобы сделать. Мысль о том, что это делает Стив, ударила Билли с невероятной силой. Это был не просто очередной минет от очередного парня или девушки. Это был жест. Жест, ломающий все их прошлые шаблоны. Стив, который всегда был на принимающей стороне в этом акте, который считал его актом унижения, теперь сам инициировал его. И делал это не как капитуляцию, а как подарок. Как исследование. Как нечто, что он решил дать. И от этого осознания удовольствие становилось в тысячу раз острее. Каждое движение языка Стива, каждое сжатие его губ, каждый неловкий, но искренний жест его руки — всё это было пропитано этим новым значением. Билли чувствовал, как его тело отвечает с невероятной силой, как волна наслаждения накатывает от самой макушки до кончиков пальцев на ногах. Но ещё сильнее было то, что творилось у него внутри. Какое-то щемящее, почти болезненное чувство признательности. И дикая, первобытная гордость. Его Стив. Его. Он опустил руку и запустил пальцы в волосы Стива. Не чтобы направлять или контролировать. Просто чтобы прикоснуться. Чтобы ощутить связь. Его пальцы дрожали. — Стив… — вырвалось у него хрипло, почти неслышно. Стив поднял на него глаза. Его губы были влажными, распухшими, а взгляд — тёмным, полным сосредоточенности и того же самого вопроса: «Нравится?» В этом взгляде не было неуверенности. Была просто жажда подтверждения. Билли не смог ответить словами. Он просто издал долгий, низкий, сдавленный стон, который был красноречивее любых слов. Его бёдра непроизвольно двинулись навстречу, и Стив, поняв, принял этот ритм, ускорился. Это было не мастерски. Но это было идеально. Потому что это было от Стива. Потому что в каждом движении чувствовалась не техника, а желание. Желание дать удовольствие. Желание быть на равных. Желание стереть последние следы их старой, грязной игры. Когда волна накрыла Билли, это было не просто физической разрядкой. Это был катарсис. Он кончил с тихим, хриплым рыком, вцепившись в волосы Стива, и его тело выгнулось в немой, блаженной судороге. Стив принял всё, не отстраняясь, и только когда последние спазмы прошли, медленно оторвался, вытирая губы тыльной стороной ладони. Они смотрели друг на друга в тишине комнаты, нарушаемой только их тяжёлым дыханием. Билли лежал, совершенно опустошённый, его глаза были широко открыты и полны немого изумления. Стив сидел на корточках между его ног, и на его лице медленно расползалась улыбка — не торжествующая, а какая-то… удивлённо-счастливая. — Ну что? — наконец выдохнул Стив, его голос был хриплым. — Как? Билли продолжал смотреть на него, пытаясь найти слова. Потом он просто протянул руку, обхватил Стива за шею и притянул к себе в поцелуй. Глубокий, солевой, бесконечно благодарный поцелуй. — Ты… — начал Билли, отрываясь, — …ты идиот. Совершенный идиот. — Значит, понравилось? — уточнил Стив, уже смеясь тихо. — Заткнись, — пробурчал Билли, но в его голосе не было злости. Было что-то вроде обожания, смешанного с полным поражением. — Да. Понравилось. Охуенно понравилось. Он потянул Стива к себе на кровать, и они улеглись рядом, всё ещё не отпуская друг друга. Билли прижал Стива к себе, его лицо уткнулось в его шею. — Почему? — спросил он наконец, тихо. — Зачем? Стив замолчал, обдумывая ответ. — Потому что хотел. Потому что… потому что ты это делал мне. И я хотел… ну, чтобы было взаимно. Не в счёт. Просто… чтобы было. — Чтобы было, — повторил Билли, и в его голосе прозвучало что-то вроде удивлённого понимания. Он притянул Стива ещё ближе. — Ладно. Только… не делай это снова, если не захочешь. Понял? Это была не команда. Это была просьба. Защита. Чтобы этот жест не стал обязанностью. Чтобы он оставался жестом. Их жестом. — Понял, — прошептал Стив, прижимаясь к нему. Они лежали так, и в комнате пахло сексом, потом и чем-то новым, ещё не названным. И Билли понимал, что дело было не в том, насколько хорошо Стив делал минет. Дело было в том, что это делал он. И от этого всё было по-другому. Совершенно по-другому. Билли лежал, прижимая к себе Стива, и мир медленно возвращался в фокус. Запах их кожи, тёплое одеяло, тихий звук дыхания Стива у него под ухом. Его тело было расслабленным, тяжёлым от удовлетворения, но ум, обычно отключавшийся после секса, на этот раз работал с лихорадочной скоростью, переваривая только что случившееся. Он сделал это. Стив. Мне. Мысль билась, как птица о стекло, не находя выхода. Он всё ещё не мог до конца поверить. Всё, что было между ними раньше, строилось на силе, на захвате, на унижении. Даже когда они перестали драться, их секс оставался полем битвы — страстной, порою нежной, но всегда с подтекстом борьбы за верх, за контроль, за последнее слово. Даже минуты назад, когда они начали, была эта заряженная атмосфера — кто сегодня поведёт, кто будет диктовать правила. А потом Стив просто… переписал правила. Не в драке, не в споре. В действии. В том самом действии, которое Билли всегда использовал как козырной туз, как окончательное доказательство своего превосходства. И он… просто опустился. И сделал. Билли чувствовал странный ком в горле. Не от слёз, он бы умер прежде, чем заплакать. А от чего-то иного. От признательности, которая была ему настолько чужда, что он даже не знал, как её назвать. От чувства, что ему что-то подарили. Не отняли, не выиграли у него в схватке, а именно подарили. И это был самый ценный подарок, который он когда-либо получал, потому что он был от Стива. От человека, который должен был ненавидеть его за то самое действие. — Эй, — тихо сказал Стив, его голос был приглушён, он говорил прямо в его грудь. — Ты там вообще? Не в отключке? Билли не ответил сразу. Он провёл рукой по спине Стива, чувствуя под пальцами позвонки, мышечный рельеф. Потом обхватил его затылок и заставил слегка отстраниться, чтобы посмотреть ему в глаза. Стив смотрел на него с лёгкой озадаченностью и остатками той новой, тёплой смелости, которая так взволновала Билли. — Ты почему это сделал? Ты не договариваешь. — спросил Билли ещё раз, уже серьёзнее. Не «зачем», а именно «почему». Какая внутренняя пружина заставила его это сделать. Стив задумался, и в его взгляде появилась та самая глубина, которую Билли начал замечать в последнее время — глубина мыслящего человека, а не просто соперника. Он не ответил сразу. Сначала он повернулся на спину, глядя в потолок, и Билли позволил ему, не отпуская руки, которая теперь лежала на его животе. — Я думал сегодня, — начал Стив медленно. — Не о… ну, не об этом конкретно (ложь). А вообще. О нас. О том, что было. И о том, что есть. Он замолчал, собирая мысли. Билли молчал, слушая. Это было ново — слушать, не перебивая, не вставляя колкие замечания. Просто слушать. — Помнишь тот вечер здесь, — продолжил Стив, — когда я притворился пьяным? Когда заманил тебя сюда, чтобы… ну, чтобы переиграть. Отомстить за то унижение на вечеринке. Билли кивнул, губы его на мгновение искривились в полуулыбке при воспоминании. Да, он помнил. Помнил своё бешенство, своё замешательство, помнил, как вёл себя как дикий зверь, готовый разорвать добычу. — Помнишь, — Стив повернул голову и посмотрел на него, — что ты хотел сделать со мной? Ты явно собирался не просто дрочить. Ты хотел трахнуть. Грубо. Как тогда у тебя в комнате. Может, даже грубее. Потому что я был «пьян» и «беззащитен». Идеальная мишень для того, чтобы окончательно растоптать. Билли почувствовал холодок под кожей. Он помнил этот импульс. Яростный, властный, животный. Желание не просто получить удовольствие, а причинить его, подчинить через боль и унижение. Он кивнул снова, на этот раз без улыбки. В его глазах мелькнуло что-то тёмное, почти стыдливое. — И ты помнишь, что я сделал? — голос Стива стал тише, но твёрже. — Я не ударил тебя. Не оттолкнул с дракой. Я просто… положил тебе руки на плечи. Вот так. — Стив поднял руку и мягко, без давления, положил ладонь Билли на грудь, чуть ниже ключицы. — И сказал «стоп». Ну, не словами. Но сказал. Билли замер. Он помнил. Он помнил этот момент с кристальной ясностью, хотя тогда отмахнулся от него. Мягкое, но недвусмысленное давление ладоней Стива. Остановка. Пауза. И его собственную реакцию — не ярость на сопротивление, а… ошеломление. Растерянность. Он отступил. Он послушался этого немого приказа. — И ты остановился, — Стив сказал это не как обвинение, а как констатацию поразительного факта. — Ты, Билли Харгров, который в тот момент считал меня пьяной, лёгкой добычей, мог сделать со мной что угодно. Но ты остановился. Ты отступил. Ты… услышал. Билли молчал. Он смотрел на ладонь Стива, лежащую на его груди, и чувствовал, как под ней бьётся его сердце. Чаще, чем должно было. — И сегодня, за обедом, я об этом подумал, — Стив продолжил, и в его голосе послышались нотки того самого удивления, которое он испытывал. — Я вдруг понял, насколько это было… важно. Огромно. Мы с тобой играли в ужасную игру, где целью было сломать другого. Ты бил меня на площадке, я мстил тебе в душе, ты унижал меня минётом, я давил на горло во дворе. Всё было про боль, про власть, про то, чтобы заставить другого сдаться. А в тот вечер… ты мог продолжить. У тебя были все карты. Но ты этого не сделал. Ты услышал мой «стоп». И это… это значило, что ты не монстр. Не полностью. Билли отвернулся, уставившись в стену. Ему было невыносимо слышать это. Слышать, как Стив анализирует его, разбирает на части, находит в нём что-то человеческое. Это было страшнее любой драки. — Заткнись, — пробурчал он, но беззвучно, без прежней силы. — Нет, — Стив настаивал мягко, но упрямо. Он повернулся на бок, снова оказавшись лицом к лицу с Билли, заставляя того встретиться с его взглядом. — Это важно, Билли. Потому что я всё это время видел в тебе только угрозу. Только дикую, неконтролируемую силу. А оказалось, что у этой силы есть… ограничитель. Что ты способен услышать «нет». Даже в самом пылком, самом злом своём состоянии. Это… это делает тебя человеком. Адекватным человеком. Насколько это вообще возможно для нас с тобой, — он добавил с лёгкой, самоироничной усмешкой. Билли сглотнул. Его горло пересохло. Он хотел сказать что-то резкое, отмахнуться, заслониться своей обычной брутальной маской. Но Стив смотрел на него так — без страха, без ненависти, даже без снисхождения. С каким-то новым пониманием. И маска не надевалась. — И тогда, — Стив продолжил, его голос стал тише, интимнее, — я подумал… если ты не монстр, если в тебе есть эта… чертовская, кривая, но совесть, или что-то её напоминающее… то и я могу… могу попробовать. Не бояться. Не считать каждый жест капитуляцией. Могу что-то дать. Не потому что должен. А потому что хочу. Потому что ты мне… — он запнулся, подбирая слова, которые раньше были бы немыслимы, — …ты мне не безразличен. И я хочу, чтобы между нами было что-то помимо счётов и борьбы. Чтобы был баланс. Даже если он кривой, как всё у нас. Он замолчал, давая словам осесть. Билли лежал, не двигаясь, переваривая этот монолог. Каждое слово било в самую точку, срывало слой за слоем с той стены, которую он годами выстраивал внутри себя. «Не монстр». «Адекватный человек». «Услышал стоп». «Баланс». Вот откуда это взялось. Этот смелый, неловкий, потрясающе искренний жест. Это был ответ. Ответ на тот давний, почти забытый момент остановки. Это было благодарностью и одновременно предложением мира на новых условиях. Не «я сдаюсь», а «давай попробуем быть на равных». Даже в этом, самом интимном и заряженном старыми демонами акте. Билли снова посмотрел на Стива. И увидел в его глазах не только смелость, но и уязвимость. Стив признался не только в своих мыслях о Билли, но и в своих страхах, в своём желании. Он сделал себя открытым. И ждал ответа. И Билли понял, что его обычный арсенал — сарказм, злость, грубость — здесь бесполезен. Они были бы оскорблением. Оскорблением этого доверия, этой попытки. Он медленно поднял руку и коснулся щеки Стива. Провёл большим пальцем по его скуле, по уголку рта, всё ещё влажному. — Ты идиот, — сказал Билли наконец, и его голос был хриплым, но мягким. — Полный, безнадёжный идиот. Кому в голову придёт анализировать такую хуйню? — Мне, — просто ответил Стив, и его губы дрогнули в улыбке. — Да, тебе, — вздохнул Билли. Он притянул Стива ближе, так что их лбы соприкоснулись. — Слушай. Я… тогда. В тот вечер. Я не остановился потому, что я такой адекватный, блять, человек. Я остановился, потому что… потому что ты посмотрел на меня. Стив нахмурился. — Как? — Не так, как обычно. Не со злостью. Не со страхом. Не с вызовом. Ты посмотрел… прямо. Спокойно. Как будто говорил: «Вот моя граница. И ты её не переступишь». И… я не смог. Не смог её переступить, когда ты смотрел так. Потому что это было бы уже не игрой. Это было бы… чем-то другим. И переступив ее, я был бы настоящим подонком. Он выговорил это с трудом, как будто слова были осколками стекла. Признание в том, что даже в самом диком своём состоянии он ощущал ту самую черту, которую переступать было нельзя. И что Стив, даже «пьяный» и «беззащитный», оказался способен её обозначить и защитить одним лишь взглядом и жестом. — Так что не строй из меня какого-то святого, — закончил Билли, отводя взгляд. — Я всё тот же уёбок. Просто… с тобой что-то не так. — Со мной? — удивился Стив. — Да, с тобой. Ты вставляешь мне палки в колёса с самого начала. Заставляешь… заставляешь держать себя в узде. Блять. И в этом «блять» было столько недоумения, столько смирения с этим фактом, что Стив рассмеялся. Тихим, счастливым смехом, который заставил Билли снова на него посмотреть. — Ну и ладно, — сказал Стив, успокаиваясь. — Значит, мы оба идиоты. Ты — уёбок с внутренним ограничителем. Я — зануда, который этот ограничитель нашёл и решил на него опереться. И… в знак благодарности за его наличие, сделал тебе минет. Билли фыркнул, и на его лице наконец появилась настоящая, широкая улыбка. Та самая, редкая и ослепительная, которая меняла всё его лицо, делая его почти мальчишеским. — Чёрт возьми, Харрингтон. Ты умеешь испортить любой романтический момент. — А у нас романтический момент? — поинтересовался Стив, приподнимая бровь. — Заткнись, — сказал Билли, но уже целуя его. Медленно, глубоко, со вкусом себя на его губах. Потом оторвался. — Это был лучший минет в моей жизни. Стив покраснел до корней волос. — Ты врёшь. — Ни капли. Потому что это сделал ты. И ты делал это, думая обо всей этой ебаной философии про баланс и ограничители. Это было… — он искал слово, — …честно. Гораздо честнее, чем всё, что было до этого. Они снова замолчали, но теперь тишина была лёгкой, наполненной взаимопониманием, которое было глубже любых слов. Стив прижался к нему, а Билли обнял его, чувствуя, как что-то тяжёлое и колючее внутри него наконец-то разжалось и расслабилось. — Значит, засчитано? — пробормотал Стив в его плечо. — Что? Твой анализ моей психики? — Нет. Мой… жест. Билли закрыл глаза, вдыхая запах его волос. — Засчитано, Харрингтон. Очко тебе. — Потом он добавил, уже почти засыпая: — И не смей думать, что теперь ты должен это делать постоянно. Это было один раз. Наше, блять, перемирие в устной форме. — Устной? — Стив усмехнулся. — Заткнись и спи. И Стив замолчал, улыбаясь в темноту. Он сделал это. Он перешёл на новую территорию, и он не провалился. Более того, он получил ответ — нежный, запутанный, по-биллиевски кривой, но настоящий. И этот ответ был дороже любой победы в их старой войне. Потому что это была не победа. Это было начало чего-то нового. Чего-то своего.