Ничья

Глубокий, тяжёлый сон был разорван не криком, а звуком — настойчивым, пронзительным, режущим тишину. Звонок домашнего телефона на тумбочке рядом с кроватью Стива впивался в сознание, как ледоруб. Один, два, три гудка — и Стив уже не спал. Его тело среагировало раньше мозга, сработал инстинкт, отточенный ночами, проведёнными в ожидании худшего. Он подорвался, выронив из объятий полусонного, дезориентированного Билли, и схватил трубку. — Алло? — его голос был хриплым от сна, но в нём уже не было сонливости, только резкая готовность. — Стив? Стив, это Нэнси! — голос в трубке был высоким, сдавленным от ужаса, слова вылетали пулемётной очередью. — Я только что говорила с Макс! Она звонила мне, просила позвонить тебе, потому что у неё нет твоего номера! Стив, он… Она замолчала на секунду, переведя дух, и Стиву показалось, что он слышит, как бьётся её сердце. Билли уже сел на кровати, его глаза в темноте широко раскрылись, в них отражался свет уличного фонаря из окна. Он слышал возбуждённый голос из трубки. — Он… их отец! Он в ярости! Он рыскает по гаражу, ищет своё ружьё! Макс говорит, он что-то кричал про «исправить всё раз и навсегда», про «уродца, который его сына совратил»! Стив, он едет к тебе! Мы с Джонатаном выезжаем сейчас! У нас свои ружья! Мы надеемся успеть! Готовьтесь! О, Боже… готовьтесь! И она бросила трубку. Резкий гудок заполнил ухо Стива. Он замер на долю секунды, переваривая удар. Ружьё. Не ремень, не кулаки. Ружьё. Холодная, беспристрастная смерть в руках пьяного, обезумевшего от ярости человека. Его отец не собирался «просто поговорить» или «проучить». Он собирался убивать. Стив медленно положил трубку на рычаг. Звук был громким, финальным, в тишине комнаты. — Билли, — сказал он, и его голос был плоским, без эмоций, голосом командира, отдающего приказ перед штурмом. — Одевайся. Быстро. Твой отец. Он ищет своё ружьё. Едет сюда. В глазах Билли не было паники. Был взрыв. Взрыв животного, первобытного страха, который он нёс в себе с детства, но умноженный на десять. Ружьё. Это меняло всё. Это превращало опасную, но земную драку в потенциальную бойню. Он замер на мгновение, его тело напряглось, как струна, готовая лопнуть. Потом он рванул с кровати, как пружина. Никаких слов. Только действия. Они одевались в темноте, на ощупь, их движения были резкими, точными. Джинсы, футболки, тёплые толстовки. Носки. Обувь — не тапочки, а кроссовки, с хорошим сцеплением. Стив не думал, его тело действовало само, по отработанной схеме. Он подбежал к шкафу, достал оттуда две биты, которые лежали там с вечера. Не раздумывая, он протянул алюминиевую Билли. — Держи. Тяжёлая, баланс хороший. Бей по рукам, по ногам, если увидишь ствол. Не дай ему прицелиться. Билли взял биту. Его пальцы сомкнулись на рукоятке так крепко, что суставы побелели. Он кивнул, коротко, резко. Его лицо в полутьме было искажено гримасой, в которой смешались ужас и яростная решимость. Стив взял себе дубину с гвоздями. Дерево было шершавым, знакомым под пальцами. Вес был правильным, сбалансированным для мощного удара сверху. Он не думал о том, что это оружие против чудовищ. Сейчас чудовищем был человек. И это оружие подходило. — Свет, — сказал Стив. — Везде выключаем. Они пробежались по дому, щёлкая выключателями. Гостиная погрузилась во тьму, кухня, коридор. Остался только тусклый, мерцающий свет уличного фонаря, пробивавшийся сквозь жалюзи, но и их закрыли. Дом стал тёмной, молчаливой ловушкой. Стив подошёл к входной двери. Он посмотрел на замок, на цепочку. Потом на Билли. — Снимаем с замка, — сказал он. — Пусть думает, что спим. Что мы не ждём. Войдёт тихо — у нас будет преимущество неожиданности. Если будет ломиться — услышим. Это был рискованный ход. Открыть дверь для вооружённого человека. Но Стив рассчитывал на фактор внезапности. На то, что Нил Харгроув, пьяный и злой, не ожидает засады. Он ожидает спящих, беззащитных жертв. Билли смотрел на него, и в его глазах мелькнуло дикое, почти безумное одобрение. Это была их игра. На максимальных ставках. Он кивнул. Стив осторожно, беззвучно провернул ключ, вынул его, отодвинул засов. Дверь теперь была закрыта, но не заперта. Лёгкий толчок — и она откроется. Он отступил назад, в глубь тёмного холла. Теперь — ожидание. Они заняли позиции. Стив — за поворотом коридора, ведущего в гостиную, в глубокой тени. Отсюда он видел и дверь, и часть холла. Билли — у лестницы, ведущей на второй этаж, тоже в тени. Они образовали угол, перекрёстный огонь (если можно так назвать дубины). Если кто-то войдёт и пойдёт прямо — он окажется между ними. Тишина. Она была громче любого шума. Стив слышал, как бьётся его собственное сердце, как свистит воздух в его напряжённых лёгких. Он слышал прерывистое, частое дыхание Билли из темноты. За окном — редкий шум пролетающей машины, лай соседской собаки. Обычный ночной Хоукинс, ничего не подозревающий. Стив смотрел на смутный прямоугольник двери, отмеченный тонкой полоской света снизу. Его разум работал холодно, аналитически. Сколько времени нужно, чтобы доехать от дома Харгроувов сюда? Пятнадцать минут? Двадцать? Нэнси и Джонатан едут с другого конца города. Успеют ли? А если нет? Он сжал рукоятку дубины. Он вспомнил вес этой штуки в руке, когда он бил по щупальцам, по серой, пульсирующей плоти Истизаятеля Мясника. Та же самая сила теперь была направлена на человека. От этой мысли его тошнило, но тошнота была далеко, под толстым слоем адреналина и необходимости. Он посмотрел в темноту, где стоял Билли. Тот был едва виден — только бледное пятно лица, блеск глаз. Стив вдруг осознал, что сейчас они могут убить человека. Или быть убитыми. И это не было сном или фильмом. Это было здесь и сейчас. В его доме. Он хотел что-то сказать. «Всё будет хорошо». «Мы справимся». Но слова застряли в горле. Они были бы ложью. Вместо этого он просто медленно, очень медленно кивнул в сторону Билли. Жест, который означал: «Я с тобой». Билли в ответ сжал биту и тоже кивнул. Коротко. Жёстко. И в этот момент они услышали. Сначала — рёв двигателя. Грубый, неотрегулированный, знакомый Билли рёв пикапа. Он приближался, рос, затем стих, сменившись визгом тормозов прямо у дома. Двери захлопнулись. Одну. Потом вторую — грубее, с силой. Шаги. Тяжёлые, неуверенные, спотыкающиеся о бордюр. Пьяная походка. Они доносились с подъездной дорожки, приближались к крыльцу. Стив затаил дыхание. Билли замер, превратившись в статую. Скрип дерева под тяжёлым весом на ступеньках крыльца. Один. Два. Три. Пауза. Долгая. Пьяный мозг, возможно, соображал, пробовать ли дверь. Или сразу ломать. Тишина растянулась на вечность. Стив видел, как тень заблокировала полоску света под дверью. Кто-то стоял прямо за ней. Затем — скрип. Медленный, осторожный. Ручка двери поворачивалась. Стив почувствовал, как по его спине пробежал ледяной пот. Его пальцы онемели на рукоятке дубины. Ручка провернулась до конца. Пауза. Потом — лёгкий, но настойчивый толчок. Дверь, не встретив сопротивления замка, беззвучно поползла внутрь, открываясь. В проёме, заливаемом тусклым светом фонаря с улицы, стояла фигура. Высокая, широкоплечая, с опущенной головой. В одной руке — длинный, тёмный предмет. Ружьё. Он держал его стволом вниз, как палку. Нил Харгроув вошёл в новый дом своего сына. Зря. Он стоял, слегка раскачиваясь, его тяжёлое, пьяное дыхание было слышно даже через комнату. Глаза, привыкшие к уличному свету, не видели ничего в кромешной тьме дома. Он был слепым, бредущим в логово хищников. Стив, прижавшийся к стене в коридоре, и Билли, затаившийся у лестницы, видели его идеально. Их глаза, адаптированные к темноте за долгие минуты ожидания, выхватывали каждую деталь: небрежно застёгнутую рубашку, растрёпанные волосы, главное — ружьё, которое он теперь поднял перед собой, упирая приклад в плечо в неуверенной, но угрожающей позе. Ствол метался из стороны в сторону, выискивая цель в непроглядном мраке. Нил сделал шаг вперёд, потом ещё один. Его ботинки тяжело ступали по паркету прихожей. Он вёл себя как охотник, вошедший в тёмную пещеру, ожидая, что добыча застыла от страха где-то впереди. Он не думал смотреть по сторонам, не думал о засаде. Его пьяный, яростный ум был сфокусирован на одной цели: найти и наказать. Он двинулся глубже в холл, к основанию лестницы, туда, где, как он, наверное, предполагал, находились спальни. Стив почувствовал, как по его спине пробегает холодная, точная искра. Это был момент. Пока Нил был дезориентирован, пока его внимание было приковано к темноте впереди. Он двинулся бесшумно, как тень, от стены к двери. Его кроссовки не издали ни звука на ковре. Он оказался позади широкой спины Нила, которая теперь была повёрнута к нему. Стив взглянул на Билли — тот стоял, застыв, как изваяние, его глаза горели в темноте диким, хищным светом, бита была готова к удару. Стив взялся за край тяжёлой дубовой двери. Вдох. И — резкий, мощный толчок всей силой своего тела. Дверь с громким, оглушительным ХЛОПОМ! захлопнулась, отсекая последний лучик уличного света. Абсолютная, густая, физически ощутимая темнота поглотила прихожую. Эффект был мгновенным. Нил Харгроув издал короткий, хриплый звук, полный животного удивления и внезапного страха. Он резко обернулся, нащупывая в темноте спиной стену, его инстинкты кричали об опасности сзади. Ружьё, которое он держал, дрогнуло и было направлено ближе к Стиву. Бинго, — мысленно процедил Стив, и его губы растянулись в беззвучном, оскаленном подобии улыбки. Именно этого мы и хотели. Пока дезориентированный Нил пялился в чёрную пустоту, откуда пришёл звук, Стив уже двигался. Он не бежал. Он налетал. Как тень, отделившаяся от тьмы. Его дубина с гвоздями описала короткую, сокрушительную дугу в темноте. Он целился не в человека. Он целился в оружие. Удар пришёлся по стволу ружья, чуть ниже мушки. Дерево с гвоздями встретилось со сталью и деревом приклада. Раздался сухой, трескучий звук — хруст ложа, лязг металла. Удар был чудовищной силы, всей мощью плеч и корпуса Стива, отточенной годами игры в бейсбол и более мрачными тренировками. Нил взвыл — не от боли, а от шока и испуга. Его пальцы, онемевшие от удара и неожиданности, разжались. Ружьё вылетело из его рук и с грохотом упало на паркет, отскакивая в сторону. В тот же миг из темноты слева, от лестницы, вырвалась вторая тень. Билли не кричал. Он просто появился, как призрак ярости, и его алюминиевая бита со свистом врезалась Нилу под колено, сзади. Точный, техничный удар, рассчитанный не на перелом, а на выведение из строя. Раздался глухой, мокрый звук удара по мышцам и сухожилиям. Нил Харгроув издал хриплый, полный невероятной боли стон. Его нога подкосилась, не выдержав веса тела и разрушительного воздействия. Он рухнул на колени, его могучий корпус согнулся пополам. Но даже сейчас, через боль и шок, в нём заговорили инстинкты угрозы. Он рванулся в сторону, отползая от того места, откуда пришёл удар, его руки нащупывали в темноте опору, оружие, что угодно. Но они уже были вокруг него. Как волки, окружившие раненого быка. Следующий удар пришёлся ему по руке, которая инстинктивно потянулась в сторону, где упало ружьё. Это была дубина Стива. Гвозди не вонзились в плоть — удар пришёлся плашмя, костяшками гвоздей по тыльной стороне кисти. Но этого хватило. Хрустнули мелкие кости, Нил закричал — уже от настоящей, острой боли. Он отдернул руку, прижимая её к груди. И тут, пока его внимание было приковано к раздробленной кисти, Билли нанёс свой второй удар. Алюминиевая бита врезалась ему в живот, чуть ниже солнечного сплетения. Не колющим, а тупым, размашистым ударом, который выбил весь воздух из лёгких одним махом. Звук, который издал Нил, был уже не криком. Это был хриплый, захлёбывающийся всхлип, звук абсолютной, физиологической беспомощности. Он снова сложился пополам, его лицо ударилось об пол, и он замер, задыхаясь, слюна и рвотные позывы вырывались из его перехваченного горла. Он был обездвижен, унижен, разбит. Именно в этот момент, когда он лежал, извиваясь от боли и пытаясь вдохнуть, входная дверь снова распахнулась. На пороге, залитая внезапно ворвавшимся светом фонаря, стояла Нэнси Уилер. Она держала своё охотничье ружьё, и оно было направлено прямо на распластанную фигуру Нила. Её лицо было бледным, как полотно, губы сжаты в тонкую, решительную линию. В её глазах не было страха. Была холодная, смертельная ярость. Рядом с ней, чуть сзади, был Джонатан Байерс. В его руках был старый, но грозного вида револьвер, и он тоже был направлен в сторону угрозы. Его взгляд быстро метнулся, оценивая обстановку: Стив и Билли, стоящие над поверженным врагом, их оружие наготове, ружьё Нила валяющееся в стороне. — Не двигайся, — голос Нэнси прозвучал в гробовой тишине прихожей. Он был низким, стальным, без тени колебаний. — Ни сантиметра. В тот же миг Стив, не отводя глаз от Нила, резко щёлкнул выключателем на стене. Вспыхнула люстра в прихожей, ослепительно яркая после долгой темноты. Свет обрушился на сцену, выхватывая все детали. Нил Харгроув, огромный и жалкий, лежал на коленях и локтях, его лицо было искажено гримасой боли и бессильной ярости. Слюна капала с его подбородка на паркет. Его правая рука неестественно вывернута, кисть опухшая и багровая. Билли стоял над ним, его алюминиевая бита всё ещё была занесена для удара, его грудь вздымалась от адреналина, а глаза горели чистым, неразбавленным триумфом и ненавистью. Стив, с дубиной в руке, уже сделал шаг в сторону, его ногой он резко, со звоном металла, отпихнул ружьё Нила так, что оно улетело под консольный столик, в самый дальний угол. И тогда Нил закипел. Не физически — он едва мог дышать. Но его глаза, полные крови и безумия, нашли сначала Билли, потом Стива. Ярость, которая бушевала в них, была такой концентрированной, такой ядовитой, что, казалось, могла прожечь воздух. — Ты… — он хрипел, пытаясь поднять голову. Слюна брызгала из его рта. — Ты… ублюдок… мой же сын… с этим… этим педиком… Вы… вы… Он пытался подняться, опираясь на здоровую руку, но Джонатан мгновенно перевёл револьвер, нацелившись ему прямо между глаз. — Я сказала, не двигаться! — крикнула Нэнси, и её палец легонько лёг на спусковой крючок. Жест был красноречивее любых слов. Нил замер. Но кипение внутри него не утихало. Он смотрел на Билли, и в его взгляде была не просто злоба. Было предательство. Отвращение. Жажда уничтожения, которая была сильнее боли. — Я тебя… убью… — прошипел он, обращаясь к Билли. — И его… Я вас обоих… сгною… Всё расскажу… всем… какими вы… — Заткнись, — тихо, но чётко сказал Стив. Он подошёл и встал между Нилом и Билли, заслоняя его собой. Его дубина была опущена, но он всё ещё сжимал её. — Одно слово. Ещё одно слово, и я позвоню шерифу Хопперу. И расскажу ему, как вооружённый мужчина вломился ночью в мой дом с явным намерением убить меня и моего друга. А Нэнси и Джонатан будут свидетелями. И твоё ружьё с отпечатками — вещественным доказательством. Кому, думаешь, поверят? Пьяному дебоширу с историей домашнего насилия? Или нам? Стив говорил спокойно, почти монотонно, но каждое слово было отточенным лезвием. Он смотрел на Нила сверху вниз, и в его взгляде не было страха. Было презрение. И сила. Сила человека, который только что выиграл схватку и знает, что закон на его стороне. Нил Харгроув булькнул что-то нечленораздельное, но замолчал. Его мозг, затуманенный болью и алкоголем, с трудом обрабатывал эту информацию. Шериф. Тюрьма. Позор. Его ярость наткнулась на холодную, неумолимую реальность последствий. — Вот что, — продолжал Стив, его голос стал ещё тише, но от этого только опаснее. — Ты сейчас встанешь. Медленно. И уйдёшь. И если ты когда-нибудь подойдёшь к этому дому, к Билли, или хотя бы подумаешь о нём с угрозой, я не стану звонить Хопперу. Я разберусь с тобой сам. И в следующий раз, — он указал дубиной на его раздробленную кисть, — это будет твоя голова. Понял? Они смотрели друг на друга — юноша с окровавленной дубиной и сломленный тиран. И в этом взгляде власть окончательно переменилась. Нил понял. Понял, что его время террора закончилось. Что его сын больше не его жертва. У него появились защитники. Жестокие, умные и безжалостные. Он, с трудом перекатываясь, встал на ноги, пошатываясь. Его лицо было серым от боли и унижения. Он бросил последний, полный смертной ненависти взгляд на Билли, который стоял за спиной Стива, всё ещё держа биту наготове, его глаза были сухими и холодными. — Убирайся, — сказала Нэнси, не опуская ружья. Нил Харгроув, хромая, держась за стену, поплёлся к выходу. Он шагнул за порог в холодную ночь, даже не попытавшись забрать своё ружьё. Дверь закрылась за ним. Сначала тихо, потом Стив подошёл и щёлкнул замком. Звук защёлки прозвучал как точка в конце предложения. В прихожей воцарилась тишина, нарушаемая только тяжёлым, прерывистым дыханием четверых людей. Адреналин начал отступать, оставляя после себя дрожь в коленях и пустоту в желудке. Первым опустил оружие Джонатан. Он тяжело вздохнул и прислонился к стене. — Чёрт… — выдохнул он. Нэнси медленно опустила ружьё, её руки дрожали. Она посмотрела на Стива, потом на Билли. — Вы… вы в порядке? Билли не ответил. Он смотрел на закрытую дверь, словно ожидая, что она снова распахнётся. Его пальцы всё ещё впивались в рукоятку биты. Стив подошёл к нему и осторожно, очень осторожно, положил руку ему на плечо. — Всё кончено, — тихо сказал он. — Он ушёл. Билли медленно, очень медленно повернул голову. Его взгляд был пустым, отстранённым, как будто он всё ещё был там, в темноте, в аду детства, из которого только что нанёс ответный удар. Потом его глаза нашли Стива, и в них что-то дрогнуло. Он бросил биту. Она с грохотом упала на пол. И тогда его тело наконец сдалось. Он затрясся. Сначала тихо, потом всё сильнее, его зубы застучали. Он не плакал. Он просто дрожал, как в лихорадке, его дыхание стало прерывистым, рыдающим. Стив не говорил ничего. Он просто обнял его, крепко, по-мужски, прижал к себе, позволив тому дрожать, позволив тому, наконец, выпустить наружу весь тот ужас, который копился годами. Билли уткнулся лицом в его плечо, его пальцы впились в ткань его толстовки. Нэнси и Джонатан переглянулись, потом тактично отошли на кухню, давая им пространство. Дрожь в теле Билли постепенно утихала, сменяясь тяжёлой, почти болезненной усталостью. Он всё ещё стоял, вцепившись в Стива, как в спасательный круг в бушующем море, которое только что отступило, но могло вернуться в любую секунду. Стив держал его, чувствуя, как каждое мышечное волокно в теле Билли напряжено до предела, а затем медленно, мучительно расслабляется. Он гладил его по спине, по затылку, лёгкими, ритмичными движениями, пытаясь передать хоть каплю спокойствия в этот бушующий шторм внутри него. — Всё кончилось, — снова прошептал Стив, его губы почти касались уха Билли. — Он больше не тронет тебя. Никогда. Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть Билли в лицо. Оно было бледным, с тёмными кругами под глазами, но в его взгляде уже не было той животной пустоты. Была усталость. Глубокая, пропахшая страхом и болью усталость. И что-то ещё — изумление. Невероятное изумление от того, что кто-то за него заступился. Не просто заступился — сокрушил его мучителя. — Мне жаль, — тихо, почти неслышно сказал Стив, и его голос дрогнул от внезапно нахлынувшей волны эмоций. Он смотрел прямо в глаза Билли, стараясь вложить в слова всю свою искренность. — Мне так жаль, что мы не нашли друг друга раньше. Я бы… я бы сделал это раньше. Не допустил бы, чтобы ты жил… такой жизнью. Он не уточнял, что это за «это». Избить его отца? Забрать его к себе? Стать для него щитом? Это было всё вместе. Всё, что Билли никогда не имел и в чём даже не смел мечтать нуждаться. Билли слушал, и его губы слегка дрогнули. Он не знал, что ответить. Слова «не жалей» или «не твоя вина» застревали в горле, потому что они были бы ложью. Он сам жалел. Жалел о каждом дне, прожитом в страхе. И вина Стива здесь была ни при чём, но его сожаление было настоящим. Оно жгло. — Но сейчас всё кончено, — продолжил Стив, и его тон снова стал твёрдым, уверенным. Он сжал плечи Билли. — Этот придурок больше не поднимет на тебя руку. Ну, максимум… попытается. — В глазах Стива вспыхнула та самая холодная, опасная искра, которая пугала и завораживала. — Только попытается. Но он уже знает, что я сделаю. Так что… вряд ли. Это была не бравада. Это была простая констатация факта. Нил Харгроув получил урок. Кровавый, унизительный и недвусмысленный. И он его усвоил. Любой, кто видел его глаза в ту секунду, когда он плелся к выходу, понимал — этот человек сломлен. Не физически — он выживет, его кости срастутся. Но его власть, его тирания, его иллюзия вседозволенности над сыном — развеялась в пыль под ударами дубин в темноте чужого дома. Билли сжал Стива ещё сильнее, почти до хруста. Он не мог говорить. Его горло было пережато слишком многим — и старым страхом, и новой, незнакомой безопасностью, и благодарностью, которая была слишком огромна, чтобы выразить её словами. Но он нашёл одно. Одно, самое важное слово. Он выдохнул его прямо в шею Стиву, горячим, дрожащим шёпотом: — Спасибо. Одно слово. Но в нём было всё: за сегодняшнюю ночь, за твёрдые руки, держащие дубину, за тихое «я здесь» в темноте, за план «отпиздим уебка вдвоём», за все дни до этого — за борщ, за массаж, за день поцелуев, за рисунок глаза, за «нам гореть в аду». Стив закрыл глаза, чувствуя, как это слово прожигает ему кожу. Он ответил просто, как и обещал: — Я обещал. Он отстранился окончательно, но не отпустил — просто взял Билли за руку и потянул за собой на кухню. Их пальцы сплелись так крепко, что костяшки побелели. На кухне царила напряжённая тишина. Нэнси и Джонатан сидели за столом. Нэнси всё ещё держала своё ружьё, прислонённое к стене рядом, как будто не решаясь полностью расслабиться. Джонатан нервно постукивал пальцами по столешнице. Они оба подняли головы, когда Стив и Билли вошли. Без лишних слов Стив направился к шкафу, где его отец хранил алкоголь «для гостей». Он достал бутылку дорогого виски, налил хорошую порцию в низкий стакан, бросил туда несколько кубиков льда из морозилки. Лёд зашипел и заплакал. Затем он протянул стакан Билли. — Выпей, — сказал он коротко. — Медленно. Билли взял стакан, его пальцы всё ещё дрожали, и лёд зазвенел о стенки. Он не стал ждать, просто поднёс ко рту и сделал большой, обжигающий глоток. Алкоголь ударил в горло, заставил его скривиться, но затем разлился тёплой, успокаивающей волной по желудку, смягчая острые края шока. Стив тем временем достал из пачки на столе сигарету, закурил, сделав первую глубокую затяжку сам, а затем протянул её Билли. Тот взял, затянулся, и дым смешался с паром от виски. Нэнси нахмурилась, её брови сошлись в выражении явного неодобрения. — Стив, — начала она, но он прервал её, подняв руку. — Сложный день, Нэнс, — сказал он, и его голос звучал устало, но твёрдо. Он тоже налил себе виски, но не пил, просто крутил стакан в руках. — Очень сложный. И не только из-за… этого. — Он кивнул в сторону прихожей. — Он сегодня вспомнил кое-что. Истязатель разума. Про всю ту ебаторию. Он посмотрел на Билли, который сидел, уставившись в золотистую жидкость в стакане, его лицо было скрыто за облаком сигаретного дыма. Нэнси и Джонатан переглянулись, и их взгляды смягчились, сменив неодобрение на понимание. Они знали. Они знали, что такое вспоминать те кошмары. Они сами носили их в себе. Все молча сели за стол. Четверо ветеранов необъявленной войны, собравшиеся на кухне после очередной, на этот раз вполне земной, битвы. Стив наконец сделал глоток виски, и жгучий вкус немного прояснил голову. Он посмотрел на Нэнси и Джонатана. — Спасибо, — сказал он просто, но весомо. — Что позвонили. Что предупредили. Что приехали. Честно… я не знаю, как вас отблагодарить. Вы… вы подоспели в самый раз. Даже не представляете, как это было важно. Нэнси покачала головой, смущённая. — Не благодари, Стив. Мы просто… мы просто сделали то, что должны были. Макс позвонила в истерике… мы не могли не приехать. — Да, — поддержал Джонатан, его тихий голос прозвучал неожиданно громко в тишине кухни. — Мы знаем, каково это. Когда на тебя идёт что-то… неконтролируемое. И ты один. — Он бросил быстрый взгляд на Билли. — Ты не один. Никогда не был, на самом деле. Мы присматривали. Просто… ты не знал. Билли поднял глаза. Он смотрел на Джонатана Байерса, этого тихого, странного парня с фотоаппаратом, которого он когда-то презирал. И видел в его глазах не жалость, а сопереживание. Понимание боли, которая не имеет отношения к кулакам или ремню, а сидит глубже, в самом сознании. — Я… — голос Билли сорвался. Он откашлялся, сделал ещё глоток виски. — Я не помнил… всего. До сегодняшнего дня. Стив рассказал. И потом… когда эта паника началась, с отцом… в голове вдруг поплыли обрывки. Бассейн. Вода. Ярость… но не моя. Как будто во мне сидел кто-то другой. И использовал меня, всю ненависть. Как топливо. Он говорил с трудом, слова вырывались рвано, как будто он вытаскивал их из самой глубины, где они гноились. — И сегодня… когда он вошёл с ружьём… я подумал… это опять Оно? Это Оно послало его? — Он фыркнул, горько и коротко. — Глупо, да? Но мозг так устроен. Когда привык, что мир — это сплошная хуйня, то любая хуйня кажется частью общего плана. Нэнси внимательно слушала, её глаза стали печальными. — Это не глупо, Билли. После всего, что было… доверять реальности трудно. Иногда кажется, что за каждым углом — очередной монстр. В любом обличье. — Да, — прошептал Билли. Он потушил сигарету в пепельнице, которую Стив подвинул к нему. — Так и есть. Наступила пауза. Тишина была уже не напряжённой, а тяжёлой, насыщенной общими демонами. — Что теперь? — тихо спросил Джонатан. — Он ушёл. Но он… он останется в городе. — Пусть остаётся, — резко сказал Стив. Он поставил стакан на стол с глухим стуком. — Он ничего не сделает. Я ему всё объяснил. Очень доходчиво. — В его глазах снова промелькнула холодная тень. — А если у него возникнут сомнения… у нас есть свидетели. И вещдок. — Он кивнул в сторону прихожей, где лежало ружьё. — Я завтра позвоню Хопперу. Расскажу свою версию. Что пьяный дебошир вломился, мы обезвредили, он сбежал. Попрошу его… присмотреть за этим ублюдком. На всякий случай. Он говорил это с такой уверенностью, будто уже всё продумал и просчитал. И, глядя на него, остальные трое верили, что так оно и будет. Стив Харрингтон, бывший король школы, а ныне неофициальный командир отряда по борьбе с потусторонними и земными угрозами, знал, как улаживать дела. — А ты? — Нэнси обратилась к Билли. — Ты… останешься здесь? Билли посмотрел на Стива, потом на свой стакан. — Да, — сказал он просто. — Я не хочу туда. Даже если он не тронет. Я не хочу. — И не надо, — тут же откликнулся Стив. Его рука под столом нашла руку Билли и сжала её. — Здесь твоё место. Сколько захочешь. Они просидели так ещё час. Выпили ещё по стакану (кроме Нэнси, которая отказалась). Выкурили ещё сигарет. Разговор медпенно перешёл от сегодняшних событий к другим вещам — к школе, к работе в «Scoops», к планам на выходные, которые теперь казались такими далёкими и неважными. Но в этом простом, бытовом разговоре была своя терапия. Он возвращал их к нормальности. К жизни после битвы. Когда Нэнси и Джонатан наконец собрались уходить, уже под утро, Стив снова их поблагодарил у порога. — Если что… вы знаете, — сказал Нэнси, обнимая Стива на прощание. Её объятие было крепким, сестринским. — Мы на связи, — добавил Джонатан, пожимая ему руку. Дверь закрылась за ними. Стив повернулся к Билли, который стоял посреди кухни, выглядя потерянным и невероятно уставшим. — Идём спать, — сказал Стив. — Ты валишься с ног. Они поднялись в спальню, не раздеваясь, повалились на кровать. Свет за окнами уже начинал сереть — ночь почти закончилась. Билли прижался к Стиву, вцепившись в него, как в последнюю надежду на твёрдую землю. — Ты правда позвонишь Хопперу? — тихо спросил он. — Первым делом утром. — И… он поверит? — Поверит. Он знает, какой я, — усмехнулся Стив в темноте. — И знает, какой твой отец. У Хоппера чутьё на ублюдков. Билли замолчал. Потом сказал, его голос был почти не слышен: — Я его боялся. Всю жизнь. А сегодня… когда он упал… я почувствовал… не радость. Облегчение. И… пустоту. Как будто огромная гора, которая давила на меня, вдруг рассыпалась в пыль. И теперь я не знаю, что делать с этой свободой. Стив обнял его крепче. — Ничего не делай. Просто будь. Со мной. Всё остальное… разберёмся. Вместе. И в этих словах, в этой тишине наступающего утра, после ночи, полной насилия, страха и триумфа, была новая, хрупкая, но невероятно прочная правда. Они были вместе. И с этой правдой можно было жить. Можно было спать. Можно было начать всё сначала.