Ничья

Четверг встретил их холодным, серым утром. Низкое небо нависало над Хоукинсом, угрожая дождём. Сама атмосфера казалась давящей после двух дней украденного солнца и тишины в доме Стива. Они проснулись в привычной уже позе — сплетённые, как корни деревьев, но на этот раз сон был тревожным, прерывистым. Билли ворочался, и Стив чувствовал, как напрягаются мышцы на его спине даже во сне. Они молча собрались, избегая разговоров. Привычные ритуалы — чистка зубов у одной раковины, натягивание джинсов, поиск носков — совершались в тяжёлой, почти похоронной тишине. Возвращение в реальность было горьким. Билли, который ещё вчера лежал расплавленный и благодарный под руками Стива, снова стал собранным, острым, как лезвие. Его плечи были подняты, челюсть сжата, взгляд ушёл куда-то внутрь, в те тёмные места, откуда Стив только начал его понемногу вытаскивать. Они сели в «Камаро», и тишина в салоне была оглушительной. Билли резко завёл двигатель, и машина рванула с места, будто пытаясь убежать от чего-то. Стив смотрел в окно на мелькающие дома, чувствуя, как тревога сжимает ему желудок. Он украдкой поглядывал на Билли. Тот сидел, вцепившись в руль так, что костяшки пальцев побелели, его профиль был высечен из гранита. Они приехали в школу, когда первый урок уже начался. Парковка была почти пуста, только пара запоздавших машин и автобус, увозивший на экскурсию младшеклассников. Билли запарковался в самом дальнем углу, под раскидистым дубом, чьи голые ветви хлестали по крыше от порывов ветра. Он выключил двигатель, и наступила тишина, нарушаемая только завыванием ветра в проводах. Билли не двигался. Он просто сидел и смотрел вперёд, сквозь лобовое стекло, на унылое кирпичное здание школы. Его дыхание было поверхностным, частым. Стив видел, как пульсирует жила на его виске. — Эй, — тихо сказал Стив. — Всё в порядке? — Отлично, — отрезал Билли, но его голос был тусклым, лишённым всякой эмоции. Он потянулся к бардачку, вытащил пачку сигарет и зажигалку. — Выходи. Надо курить. Они вышли в холодный, сырой воздух. Ветер тут же обжёг лицо, залез под куртки. Билли прислонился к капоту машины, закурил, затягиваясь так глубоко, словно пытался втянуть в себя весь этот серый, неприятный день. Стив взял у него из пачки сигарету, прикрыл ладонью от ветра и прикурил. Дым был горьким, едким, но он давал хоть какое-то занятие рукам, оправдание тому, чтобы стоять здесь, а не идти внутрь. Они курили молча. Дым клубился и тут же разрывался ветром. Вдали, у главного входа, промелькнула фигура учителя, но их не заметили. Именно в этот момент, из-за угла спортзала, выскочила Макс. Она была без скейта, в простой куртке и джинсах, её рыжие волосы разлетались по ветру. Она выглядела взволнованной, её глаза метались по парковке, пока не нашли «Камаро». Она почти побежала к ним. Билли сразу насторожился. Он выпрямился, отбросил сигарету и раздавил её каблуком. Его поза стала защитной, готовой к атаке. — Билли, — выпалила Макс, подбежав и останавливаясь в паре шагов от него, переводя дух. Она почти не обратила внимания на Стива. — Он…отчим. Он вернулся рано утром. В ужасном настроении. Что-то на работе… не знаю. Он… он спрашивал про тебя. Где ты был последние три дня. Лицо Билли стало каменным. Только глаза, сузившись, выдали вспышку холодного страха. — И что ты сказала? — Что ты ночевал у друга. Что готовились к… к тесту по химии вместе, — Макс говорила быстро, путаясь. — Но он не поверил. Он был пьян. И… он говорил, что если ты сегодня не появишься дома в приличном виде и с объяснениями, он… — она замолчала, глядя на брата с таким страхом и сочувствием, что у Стива сжалось сердце. — Он что? — голос Билли был низким, опасным. — Он сказал, что «вправят тебе мозги окончательно». И… что найдёт того «друга», с которым ты шатаешься, и поговорит с ним тоже. Последние слова она произнесла почти шёпотом, бросив быстрый, полный тревоги взгляд на Стива. Послание было ясным: отец Билли мог прийти и к нему. И эта «беседа» не будет похожа на чаепитие. Билли застыл. Казалось, он даже перестал дышать. Ветер трепал его волосы, но он не реагировал. В его глазах бушевала буря — ярость, унижение, старый, знакомый ужас. Стив видел, как он снова уходит внутрь себя, в ту крепость, из которой его только начали понемногу выманивать. Макс постояла ещё секунду, словно ожидая какой-то реакции, какого-то плана. Но Билли просто стоял, окаменевший. Она кивнула, больше себе, чем им, развернулась и почти побежала обратно к школе, оглядываясь через плечо. Они остались одни. Тишина, нарушаемая только ветром, снова сомкнулась над ними, но теперь она была ядовитой, наэлектризованной. Стив докурил свою сигарету, медленно, давая себе время подумать. Он смотрел на Билли — на его сжатые кулаки, на жёсткую линию губ, на взгляд, устремлённый в никуда, но полный внутренних демонов. И в Стиве что-то щёлкнуло. Не страх, а холодная, ясная решимость. Та самая, что заставляла его когда-то возвращаться в подземелье с демогоргоном, чтобы спасти детей. Только теперь враг был не инопланетным чудовищем, а обычным, земным ублюдком с ремнём в руках. Он бросил окурок, раздавил его и подошёл к Билли вплотную. Не для объятия, а чтобы войти в его поле зрения, нарушить этот гипнотический ступор. — Билли, — сказал он твёрдо. Тот медленно перевёл на него взгляд. В его глазах не было ни признания, ни просьбы о помощи. Была только пустота, за которой клокотала ярость. — Нахуй его. — произнёс Стив четко, без колебаний. — Слышишь? Нахуй. Твоего отца. Его пьяные угрозы. Всю эту хуйню. Билли моргнул, и в пустоте его взгляда что-то дрогнуло. Словно он услышал слова, но не мог их обработать. — Он… — начал Билли, и его голос сорвался, стал хриплым. — Он не блефует, Стив. Он… — Я знаю, что он не блефует, — перебил Стив. Он положил руку Билли на плечо, сжал его. Мышцы под его пальцами были твёрдыми, как сталь. — Я видел его работу на твоей спине, помнишь? Я знаю, на что он способен. Он сделал паузу, заглядывая Билли прямо в глаза, пытаясь пробиться сквозь этот лёд страха. — Но теперь всё иначе. Теперь ты не один. Понимаешь? Раньше он мог делать что хотел, потому что ты был один. А теперь нет. Билли смотрел на него, и в его взгляде медленно, с трудом, начала пробиваться мысль. Живая, страдающая мысль. — Что ты хочешь сказать? — Я говорю, что если этот уёбок придёт ко мне «поговорить», он уйдёт от меня с переломанными рёбрами, — сказал Стив так спокойно, как будто обсуждал прогноз погоды. В его голосе не было бравады. Была простая, железная уверенность. — А если он посмеет снова поднять на тебя руку… — Стив подошёл ещё ближе, так что их лица оказались в сантиметрах друг от друга. — …то мы его вдвоём отпиздим. В лепёшку. Так, что он забудет, как тебя зовут. Или как выглядят его собственные зубы. На выбор. Он говорил тихо, но каждое слово падало, как камень. Это не были пустые угрозы подростка. Стив Харрингтон, с его опытом столкновений с реальным, нечеловеческим злом, с его готовностью драться насмерть за тех, кого считал своими, говорил это абсолютно серьёзно. Он оценивал отца Билли не как авторитетного взрослого, а как ещё одну угрозу, которую нужно нейтрализовать. И у него был план: бить первым, бить жестоко, бить вместе. Билли замер, переваривая это. Идея, что кто-то — что Стив — готов вступить в прямую, физическую конфронтацию с его отцом ради него, была настолько чужеродной, настолько невероятной, что его мозг отказывался её принимать. Всю жизнь его учили, что он один. Что его проблемы — только его проблемы. Что если его бьют — он заслужил, и никто не придёт на помощь. А тут этот парень, его… его Стив, стоит и говорит о коллективной расправе как о чём-то само собой разумеющемся. — Ты с ума сошёл, — выдохнул Билли наконец, но в его голосе уже не было прежней отстранённости. Был испуг. Но не за себя. За Стива. — Он не просто пьяный дебошир. Он… — Он трус, — отрезал Стив. — Все такие — трусы. Бьют тех, кто слабее. Кто не может дать сдачи. Ну так что? Теперь ты не один. Теперь есть не «ты», а «мы». Два против одного. Причём мы моложе, злее и… — он усмехнулся криво, — …у нас есть моральное право. Он его потерял, когда впервые тебя ударил. Ветер выл, швыряя в них горсти холодных капель — начинался дождь. Но они стояли, не двигаясь, в своём маленьком пузыре решимости. — И что, по-твоему, мы просто подождём, пока он явится? — спросил Билли, и в его голосе пробивалась тень старой, циничной логики. — И устроим ему взбучку на лужайке перед твоим домом? Соседи вызовут копов. — Нет, — Стив покачал головой. — Мы не будем ждать. Мы будем готовы. И если он появится — у него будут проблемы. Большие. А что до копов… — он пожал плечами. — Скажем, что он напал на нас. Что мы защищались. У тебя же есть шрамы. Их задокументируют. Он — пьяный агрессор с историей насилия. Мы — подростки, защищавшие свою жизнь. Кому поверят? В его словах была чёткая, почти юридическая хладнокровность. Стив, сын адвоката, мыслил категориями доказательств и правдоподобных версий. Это был не порыв ярости, а продуманная стратегия. Билли смотрел на него, и постепенно, камень за камнем, с его плеч спадала невероятная тяжесть. Страх не исчез совсем — он был слишком глубоко въевшимся. Но он перестал быть парализующим. Потому что теперь этот страх был не только его. Потому что теперь у него был союзник. Не просто любовник, не просто парень, с которым можно провести день в постели. А союзник, готовый на войну. Он опустил голову, провёл рукой по лицу. Потом снова посмотрел на Стива. И в его взгляде появилось что-то новое — не благодарность, а признание. Признание равного. Признание того, что Стив силён не только руками, делающими массаж, но и этой внутренней сталью, этой готовностью к жестокости, когда того требует ситуация. — Ты действительно сумасшедший, Харрингтон, — сказал Билли, но теперь в его голосе звучало почти восхищение. — Да, — согласился Стив без тени сомнения. — И ты тоже. Иначе мы бы не были здесь. Дождь начал накрапывать сильнее. Капли застучали по крыше «Камаро», по асфальту. — Так что? — Стив поднял воротник своей куртки. — Идём на второй урок? Или едем обратно домой и составляем план обороны? Билли вздохнул. Долгим, дрожащим выдохом, будто выпуская из себя последние остатки парализующего ужаса. Он посмотрел на школу, на это унылое здание, которое вдруг показалось таким мелким и незначительным по сравнению с той битвой, что, возможно, ждала их впереди. — Похуй, — сказал он наконец, и это было освобождением. — Пойдём на химию. Всё равно, что делать. А план… — он хмыкнул, и в звуке пробивалась тень его старой, опасной ухмылки. — …план у нас уже есть. «Отпиздим уебка вдвоём». Звучит как девиз. Он повернулся, открыл дверь водителя. — Садись. Промокнешь тут. Стив обошёл машину и сел на пассажирское сиденье. Билли завёл двигатель, и тёплый воздух из дефлекторов ударил им в лицо. Они сидели секунду, слушая, как воют дворники, сметающие первые потоки воды со стекла. — Стив, — тихо сказал Билли, не глядя на него. — М? — Спасибо. Это было не за предложение. Это было за понимание. За то, что не стал говорить «всё будет хорошо» или «не волнуйся». За то, что сразу перешёл к плану действий. За то, что увидел угрозу и без колебаний встал на его сторону. За то, что был готов стать соучастником, а не просто наблюдателем. — Не за что, — так же тихо ответил Стив. Он посмотрел на Билли, на его профиль, снова обретший твёрдость, но уже без той беспомощной ярости. — Мы же команда, да? Билли повернул голову, и их взгляды встретились. В тусклом свете салона, под шум дождя, это выглядело как клятва. — Да, — сказал Билли. — Похоже, что так. И он тронул с места, направив машину не к выходу с парковки, а к заднему входу в школу, где было меньше шансов встретить учителей. Они ехали по лужам, и мир за окном был серым, враждебным, полным скрытых угроз. Но внутри машины было своё пространство. Пространство, где двое сумасшедших договорились защищать друг друга до конца. И от этого даже самый холодный дождь казался не таким уж пронизывающим. День после школы тянулся медленно, как густой сироп. Они отсидели последние уроки в состоянии нервной, бдительной отрешённости. Каждый неожиданный звук — хлопнувшая дверь, громкий голос в коридоре — заставлял Билли вздрагивать, а Стив мгновенно оценивал направление угрозы. Они почти не разговаривали, но их молчание было насыщенным, полным невысказанных планов и взаимного наблюдения. Они были двумя солдатами в окопе, ожидающими атаки. Когда наконец прозвенел последний звонок, они вышли из школы не с толпой, а задержавшись, наблюдая, как парковка пустеет. Билли проверил, нет ли на стоянке знакомого пикапа его отца. Машины не было. Но это не принесло облегчения, лишь оттянуло неизбежное. Они поехали к Стиву. Дом, как всегда, был пустым и прохладным. Тишина в нём на этот раз не была уютной. Она зияла, как открытая рана, готовая в любой момент наполниться чужими, агрессивными звуками. Они скинули куртки в прихожей, и Стив сразу же пошёл к лестнице. — Иди на кухню, разогрей что-нибудь, — бросил он через плечо. — Я кое-что принесу. Билли, не спрашивая, кивнул и направился к холодильнику. Он действовал на автомате, доставая остатки пасты, ставя сковороду на плиту. Его движения были резкими, угловатыми. Он чувствовал, как адреналин всё ещё гудит в жилах, не находя выхода. Он смотрел на пламя конфорки и думал о ремне, о сжатом кулаке, о голосе, полном презрения и ярости. Внезапно сверху раздался шум — звук передвигаемой мебели, затем скрип открывающейся двери, которую редко используют. Стив что-то искал на чердаке или в кладовке. Через несколько минут он спустился, и в его руках были три биты. Он вошёл на кухню и положил их на обеденный стол со стуком, который отдался гулким эхом в тихом доме. Билли оторвался от сковороды и подошёл. Он обвёл взглядом арсенал. Первая бита была обычной, деревянной, бейсбольной, немного потертой на рукоятке, но в хорошем состоянии. Вторая — металлическая, алюминиевая, холодно поблёскивала в свете кухонной лампы. Она выглядела серьёзно и по-деловому. А третья… Третья была деревянной, но на вид самодельной, грубой. И её ударная часть была усеяна гвоздями. Большими, ржавыми гвоздями, вбитыми в дерево так, что их острия торчали наружу, образуя жуткую корону из металлических шипов. Это было орудие не для игры. Это было орудие для выживания. Или для убийства. Билли замер. Его глаза расширились. Он медленно перевёл взгляд с биты на Стива, потом снова на биту. На его лице было не просто удивление. Было что-то вроде леденящего душу узнавания. Он видел такое в кошмарах. Или в самых тёмных углах своего воображения. — Откуда у тебя… это? — спросил он тихо, указывая подбородком на гвоздильную дубину. Его голос был хриплым. Стив, стоявший по другую сторону стола, не отвечал сразу. Он смотрел на биты с тем же серьёзным, оценивающим выражением, с каким он делал массаж или планировал их «ответ» отцу Билли. Это был взгляд человека, который знает цену насилию и готов к его применению. — Ну, — наконец сказал Стив, тоже тихо, как будто боялся спугнуть тяжёлые слова, которые собирался произнести. — Ты же знаешь, что в Хоукинсе… происходят странные дела. Билли кивнул, не отрывая глаз от биты. Он знал. Весь город знал. Пропажи людей, «самоубийство» главного учёного лаборатории, слухи о чудовищах, о правительственных заговорах. Он всегда отмахивался от этого, считал сплетнями и бредом. Но сейчас, глядя на это импровизированное оружие в доме Стива Харрингтона, бывшего короля школы, который теперь был… кем?.. он начал понимать, что за слухами может стоять нечто большее. — И что я с малявками в этом замешан, — продолжил Стив. Он перевёл взгляд на Билли, и в его глазах была усталая, взрослая серьёзность, которая так не соответствовала его возрасту. — Ну, не только с ними. Ещё… шериф Хоппер. Мать Уилла — Джойс Байерс. Эрика — сестра Лукаса. Нэнси Уилер. Джонатан Байерс. Робин. Ну и по мелочи, долго перечислять. Он называл имена, и каждое было гвоздём в крышку грода нормальной жизни Хоукинса. Шериф. Сумасшедшая, по общему мнению, Джойс. Дети. Эти подростки. Все они были частью чего-то. Чего-то, что требовало наличия в доме биты с гвоздями. Билли медленно поднял голову. Его взгляд был острым, изучающим. Страх перед отцом на мгновение отступил, сменившись другим, более первобытным любопытством и недоверием. — А что происходит вообще? — спросил он, и в его голосе прозвучал вызов. Не агрессивный, а требующий. — Кто-нибудь объяснит? Хоть раз. Конкретно. Стив вздохнул. Он отвернулся, прошёлся по кухне, провёл рукой по волосам. Видно было, что он обдумывает, как сказать. Как передать невыразимый ужас обычными словами. — Если я тебе расскажу, — начал он наконец, остановившись у окна и глядя в серый вечерний двор, — ты не поверишь. Скажешь, что я ебанутый псих. Что жалеешь, что связался с псих-больным. И, может быть, будешь прав. Он обернулся к Билли. Его лицо было бледным, напряжённым. — Это не про бандитов, Билли. Не про психов-одиночек. Это… другое. Хуже. Билли молчал, ждал. Его скептицизм боролся с чем-то иным — с инстинктивным знанием, что Стив не врёт. Не сейчас. Не с таким лицом. — Ладно, — хрипло сказал Билли. — Попробуй. Я… выслушаю. Стив посмотрел на него долгим, проницательным взглядом, будто взвешивая, можно ли доверять. Потом кивнул. — Хорошо. Но сядь. И… приготовься. Они сели за стол, напротив друг друга. Три биты лежали между ними, как немые свидетели. Стив начал говорить. Сначала медленно, подбирая слова. Потом всё быстрее, словно плотина прорвалась. Он рассказал про ноябрь 1983-го. Не о школьных драмах, а о том, что было на самом деле. Об исчезновении Уилла Байерса. Не о побеге, а о похищении. О том, как Джойс слышала голос сына в стенах, как видела что-то в линолеуме. О гирляндах лампочек. О том, как он, Стив, тогда ещё парень Нэнси, не верил, думал, что она сошла с ума. А потом… потом увидел это сам. Он рассказал про демогоргона. Не как про слух или кошмар, а как про живую, дышащую тварь. Про щупальцеобразное лицо, про когти, про то, как оно вылезло из стены в доме Байерсов. Как оно убило Барбару Холланд в бассейне. Его голос дрогнул, когда он говорил о Барбре. О своей вине. О том, что не он слышал, как она зовёт на помощь, и не смог помочь. Он рассказал про то, как Одиннадцать — маленькую девочку со сверхспособностями, сбритыми волосами и номером вместо имени — закрыла портал в другое измерение ценою собственного исчезновения. О том, что Хоппер нашёл её потом в лесу. Билли слушал, не прерывая. Его лицо было каменной маской, но глаза выдавали бурю. Недоверие, шок, ужас, попытку всё это осмыслить. Он смотрел на биту с гвоздями, и теперь она обретала чудовищный смысл. — А прошлым летом… — продолжил Стив, и его голос стал ещё тише, — …это было хуже. Это были не просто твари, которые приходят и уходят. Это была… сеть. Грибница. Она захватывала весь Хоукинс изнутри. Заражение. Как плесень. Она вселялась в людей. Превращала их в… в ходячих мертвецов. В часть себя. Он рассказал про «Истязателя разума». Про то, как Билли сам стал его частью. Как его использовали, как марионетку. Как он чуть не убил всех в бассейне «Ностальгии»(Стив не стал говорить что Билли чуть не убил его самого и его шайку). Стив смотрел прямо на Билли, и в его взгляде не было обвинения. Было понимание. Сострадание. Знание. — Ты не помнишь, — сказал Стив. — И слава богу. Это было не ты. Это Оно. Оно вселилось в тебя, когда ты был в трансе после аварии. Оно нашло в тебе… боль. Гнев. И использовало это. Билли сидел, совершенно белый. Его руки лежали на столе, пальцы слегка дрожали. Он вспоминал провалы в памяти. Странные сны. Ощущение, будто за ним кто-то наблюдает. И этот бассейн… отрывочные, смутные образы: вода, крики, всепоглощающая ярость, которая была не его. — И мы… — Стив махнул рукой в сторону бит, — …воевали. Не на жизнь, а на смерть. Малявки, Джойс, Хоппер, Нэнси, Джонатан… все. А русские пытались открыть свой портал здесь, под Хоукинсом. И чуть не уничтожили весь город. Мы были в бункере под старой фабрикой «Старгер». Робин переводила русские коды… её чуть не убили. Нас точнее. Я рассказал что нас чем-то накачали. Это как раз было там. Хоппер… мы думали, он погиб. — Голос Стива окончательно сорвался. Он опустил голову. Тишина повисла тяжёлым, густым полотном. За окном совсем стемнело. На кухне пахло подгоревшей пастой, но никто не двигался, чтобы выключить плиту. Билли наконец пошевелился. Он медленно поднял руку и потрогал биту с гвоздями. Не острия, а дерево рукоятки. — И это… — его голос был чужим, хриплым от напряжения, — …это для них? Для этих… тварей? Стив кивнул, не поднимая головы. — Да. Обычное оружие не всегда работало. Нужно было… отрубать щупальца. Разрывать связь. Гвозди… они хорошо цеплялись. Разрывали. Он замолчал. Потом добавил, уже почти шёпотом: — Я убивал ими, Билли. Не людей. Но… что-то живое. Что-то, что кричало. И умирало. Билли отдернул руку от биты, как от огня. Он смотрел на Стива, и в его глазах бушевал ураган. Страх. Отвращение. Но также — потрясение. И странное, искривлённое уважение. Этот парень, который варил ему борщ, делал массаж, целовал его по утрам… он был ветераном войны, о которой мир не знал. Он был убийцей монстров. — И теперь… — проговорил Билли, с трудом выговаривая слова, — …ты думаешь, это может пригодиться против… него? Стив поднял голову. Его глаза были сухими, но в них горел странный, холодный огонь. — Не знаю. Надеюсь, что нет. Я надеюсь, мы просто запугаем его. Покажем, что ты не один. Что за тобой стоит… это. — Он кивнул на биты. — Но если нет… если он действительно попробует что-то сделать… то да. Я не позволю ему сделать с тобой то, что сделало с тобой Оно. Я не позволю ему сломать тебя снова. Он говорил с такой простой, жуткой убеждённостью, что у Билли перехватило дыхание. Это была не романтика. Не пустые слова. Это была декларация: «Я видел, как тебя ломали изнутри инопланетным сознанием. Я не допущу, чтобы тебя сломал пьяный мужик с ремнём. И у меня есть инструменты и опыт, чтобы этого не допустить». Билли закрыл глаза. Внутри него всё переворачивалось. Весь его мир — мир школьных драк, отцовских побоев, дешёвого пива и грубого секса — трещал по швам. Вместо него возникала новая, чудовищная реальность: параллельные измерения, правительственные заговоры, монстры, дубины с гвоздями… и этот парень, который был в самом центре всего этого ада и теперь предлагал ему свою защиту. Не с цветами и стихами, а с окровавленным оружием и знанием того, как убивать. Он открыл глаза. — Ты прав, — тихо сказал Билли. — Я думаю, что ты ебанутый псих. Стив вздрогнул, и его лицо исказилось от боли. Он начал отводить взгляд, но Билли продолжил. — И я прав. Ты и есть псих. Но… — он сделал паузу, подбирая слова, которые раньше никогда не говорил, — …но, кажется, в этом ебанутом городе, в этой ебанутой жизни… только такие психи и могут что-то значить. Только они могут… выстоять. Он потянулся через стол, через лежащее между ними оружие, и взял Стива за руку. Сильно. Так, чтобы тот почувствовал. — Я не жалею, — чётко произнёс Билли. — Что связался. С псих-больным. Потому что этот псих-больной… он за меня. До конца. Так? Стив смотрел на него, и в его глазах что-то дрогнуло, растаяло. Он кивнул, сжав в ответ руку Билли. — До конца, — подтвердил он. Они сидели так, держась за руки, а вокруг них на столе лежали орудия насилия, рождённые из кошмара. Но в этот момент они чувствовали не страх, а странную, новую связь. Они были не просто любовниками или союзниками. Они были двумя людьми, заглянувшими в самое пекло безумия этого мира и нашедшими друг в друге точку опоры. И если для защиты этой точки опоры нужно было взять в руки дубину с гвоздями… они были готовы. Вечер наступил окончательно. Они встали, убрали биты — не на чердак, а в более доступное место, в чулан под лестницей. Потом выключили подгоревшую еду, заказали пиццу. И когда она приехала, они ели её на кухне, и разговор уже вёл Билли. Он расспрашивал. Не с недоверием, а с жадным, почти болезненным любопытством. Об Одиннадцать. О том, как закрывали портал. О русских. О том, что чувствовал Стив, когда дрался. И Стив рассказывал. Не героически, а честно. О страхе. О грязи. О том, как пахла кровь тех тварей. О том, как плакал, когда думал, что все погибли. К концу вечера Билли знал о Хоукинсе больше, чем любой другой житель, не входивший в узкий круг посвящённых. И это знание не отпугнуло его. Оно… привязало его к Стиву ещё сильнее. Потому что теперь он понимал, откуда берётся эта сталь в его глазах. Эта готовность к худшему. Перед сном, уже лёжа в кровати в темноте, Билли спросил: — А они… они могут вернуться? Эти твари? Стив долго молчал. — Не знаю, — честно ответил он наконец. — Хоппер говорил… что нужно быть начеку. Всегда. — Значит, ты и твои малявки… вы как пограничники, — пробормотал Билли. — Что-то вроде того. — И теперь… и я тоже? Стив повернулся к нему, в темноте было видно только смутные очертания его лица. — Только если захочешь. Билли снова замолчал. Потом он обнял Стива, прижался к нему всем телом, как будто пытаясь защититься от холода не снаружи, а изнутри. — Ладно, — выдохнул он. — Тогда… покажи мне завтра, как правильно этой штукой махать. На всякий случай. И в его голосе не было иронии. Была та же решимость, что и у Стива. Решимость человека, который понял, что мир — это не только школьные коридоры и отцовские кулаки. Это нечто большее, страшнее. И чтобы выжить в нём, нужно держаться вместе. И иногда — держать в руках дубину с гвоздями, готовую встретить любое зло, земное или потустороннее.