Ничья

После того как волны первого шока, объятий и слёз немного улеглись, а Робин, наконец, выдохнув, осушила свой двойной виски, за столом воцарилась новая, более спокойная атмосфера. Она была похожа на тихое, но наэлектризованное затишье после грозы. Все смотрели друг на друга, и в воздухе висел невысказанный вопрос: «А что у вас?» Дастин, как всегда, стал катализатором. Он откашлялся, постучал вилкой по бокалу (к большому неудовольствию официанта) и объявил: — Так, стоп. Я не могу больше терпеть. Стив, Билли, вы тут сидите, выглядите как два счастливых миллионера с обложки журнала (что, я смотрю, недалеко от истины), а мы про ваши жизни последние тридцать лет знаем только то, что вы где-то в Калифорнии и, видимо, не голодаете. Рассказывайте. Как вы выжили? Как… как всё это? — Он махнул рукой, указывая на них обоих, на их расслабленные позы, на дорогие, но не кричащие часы на запястье Стива. Стив и Билли обменялись взглядами. Не сговариваясь, они пришли к одному решению. Стив покачал головой. — Позже. Сначала вы. Мы пропустили так много. Мы… мы хотим услышать ваши истории. Всё, что сможете рассказать. Все немного замялись, но в их глазах читалось понимание. Это был справедливый обмен. Они выложат свои карты на стол, а потом уже очередь Стива и Билли. Нэнси и Джонатан начали первыми. Их рассказ был самым… нормальным. Тёплым. Они поженились через два года после школы. У них было двое сыновей — Шон и Кристофер, 22 и19 лет. Оба были здесь, в Калифорнии, но сегодня остались в отеле, давая родителям время на встречу «со старыми друзьями». Нэнси, с лёгкой, гордой улыбкой, призналась, что она — автор детективов «Н. Дж. Уилера». Стив аж поперхнулся своим вином. — Это ТЫ?! «Тихие воды в Хоукинсе»? Я эту книгу в аудио слушал, когда красил забор! Нэнси засмеялась и покраснела. Джонатан же стал известным, уважаемым фотографом-документалистом. Он много ездил по стране, снимал жизнь маленьких городков, и его работы выставлялись в нескольких галереях. Они жили в Индиане, в том самом доме, который когда-то купила Джойс. Он был полон света, фотографий и книг. Их история была историей тихого, прочного счастья, выросшего из общей боли и понимания. Потом очередь дошла до Майка. Он начал говорить, и его тон был ровным, академическим, но под ним чувствовалась какая-то задумчивая, давно зажившая, но всё ещё ноющая грусть. Он рассказал о карьере профессора лингвистики, о своей квартире в Кембридже, о книгах, которые писал. Но он ни разу не упомянул ни о семье, ни о личной жизни. Его история была историей ума, погружённого в работу. Когда он закончил, в его глазах стояла та самая, знакомая Стиву и Билли отчуждённость, но теперь она казалась не подростковой позой, а осознанным выбором. И когда Майк говорил, Уилл, сидевший рядом, смотрел в стол, и его лицо тоже омрачилось той же тихой печалью. Остальные за столом переглянулись. Стив и Билли уловили это — между Майком и Уиллом что-то было. Или, точнее, чего-то не было. И это «что-то» явно оставило шрам на обоих. Уилл взял слово после Майка. Его голос был тихим, но уверенным. Он рассказал о своей карьере иллюстратора, о признании в мире детской литературы. И потом, сделав паузу и посмотрев прямо на Стива и Билли, он сказал: — А ещё я… я в отношениях. Уже четыре года, с парнем. Его зовут Элиас. Он сказал это просто, без вызова, но и без стыда. И сразу добавил, глядя на них с той же глубокой признательностью, что и при встрече: — И я во многом благодарен вам двоим. Когда вы уехали тогда… это заставило меня задать себе вопросы. Правильные вопросы. Вы стали для меня… примером. Пусть и издалека. Примером того, что можно быть другим и всё равно искать своё счастье. Так что… спасибо. Билли кивнул, тронутый. Стив протянул руку через стол и сжал руку Уилла. — Я рад за тебя, Уилл. Искренне. Лукас рассказал свою историю — прямолинейную, как удар баскетбольным мячом. Спортивный агент. Успех. Жена, двое детей, дом в пригороде Чикаго. Он говорил о балансе, о вызовах, о том, как странно было из парня, гоняющего по лесам на велосипеде, превратиться в человека в костюме, торгующегося за контракты на миллионы. Его жизнь была жизнью победителя, который заплатил за победу частью своей беззаботности. Дастин, конечно, выдал самую красочную историю. Жена-медсестра Кэти, двое «невероятно гиперактивных» детей, карьера в tech-индустрии («Я, типа, начальник теперь! Представляете?»), его вечные, сумасшедшие хобби — от строительства собственного дрона до попыток вырастить орхидеи в Сиэтле. Его жизнь была хаотичным, шумным, счастливым приключением. Робин, когда дошла очередь до неё, махнула рукой. — Нью-Йорк. Работа. Арт-дирекшн. Клиенты — сплошная головная боль. Что ещё? — Она сделала глоток виски. — Личная жизнь — ноль. Последние серьёзные отношения были пять лет назад. С девушкой. Она оказалась такой же работоголиком, как и я, только без чувства юмора. С тех пор… только работа. Она не жаловалась. Её жизнь была её крепостью, и она, кажется, была вполне довольна тем, чтобы быть в ней единственным жителем. Макс рассказала кратко и ясно: два развода, автосервис в Луисвилле, который она вытянула из долгов своими руками, никаких детей («У меня и так этих мужиков в гараже полный выводок, хватит»). Она жила одна, и это её устраивало. Её история была историей выживания и самоутверждения, высеченной из гранита упрямства и тяжёлого труда. Билли и Стив слушали, задавали вопросы, уточняли детали. Они искренне интересовались. Это были не просто вежливые расспросы. Это была попытка заново собрать мозаику жизней людей, которых они когда-то знали, и понять, какими они стали. И когда все рассказали, наступила пауза. Стив обвёл взглядом стол, и его лицо стало серьёзным. — Тогда… на той парковке, — начал он медленно, — я сказал, что мне жаль, что оставляю вас в… аду. — Он с трудом выговорил это слово. — И я всё ещё сожалею об этом. Но… этот ад… он продолжился? Были ли ещё… проблемы с изнанкой? Тишина, которая последовала за этим вопросом, была гробовой. Все лица помрачнели. Даже у Дастина пропала улыбка. Они переглянулись, и Стив понял — он попал в самую больную точку. Дастин вздохнул и начал. Его тон был непривычно серьёзным, лишённым привычного бахвальства. — Представление об изнанке… было неполным, — сказал он. — Оказалось, что Истязатель разума был не вершиной. Он был… частью чего-то большего. Сущности. Мы назвали его Векной. — Он посмотрел на Макс, и его голос дрогнул. — И он выбрал её. Билли резко перевёл взгляд на Макс. Его лицо исказилось от леденящего ужаса. «Выбрал её» — эти слова отозвались в нём знакомой, чёрной эхом его собственного прошлого. — Что? — выдохнул он. — Он проник в ее сознание, — тихо сказала Нэнси. — Использовал её гнев, ее слабость, её боль… так же, как когда-то тебя, Билли. Но… более изощрённо. Дастин продолжил, его слова падали как камни. Он рассказал о кошмаре, в который превратился Хоукинс. О трещинах, буквально разрывавших город. О том, как Макс, под влиянием Векны, сломала себе ноги и впала в кому. На два долгих, мучительных года. Билли слушал, не дыша, его рука под столом сжала колено так, что пальцы побелели. Он смотрел на Макс, которая сидела, опустив глаза в свой бокал, её лицо было каменным. — Как вы… как вы её спасли? — прошептал Стив. — Убили гада, — безжалостно, по-солдатски отрезал Лукас. Его голос был полон старой, невыплаканной ярости. — Устроили ему ад на земле. Сожгли его мозг. Все вместе. Но… — он посмотрел на Нэнси, — …Одиннадцать… Джейн. Она пожертвовала собой, чтобы нанести финальный удар. Она умерла, спасая Макс и всех нас. Стив и Билли остолбенели. — Но… мы звонили Хопперу — вырвалось у Стива. — Он дал нам адрес. Мы думали, она с ним. Дастин горько усмехнулся. — Она вышла на связь только через пять лет после этого. Через пять лет, Стив. Мы думали, её нет. Все. Хоппер… он не знал. Никто не знал. Она просто… исчезла после битвы. А потом, через годы, прислала открытку. Без обратного адреса. Как и вы. Этот удар был, возможно, самым жестоким. Они думали, что оставили друзей в знакомом, пусть и ужасном, мире. А оказалось, что мир этот рухнул в ещё более страшную бездну сразу после их отъезда. И они ничего об этом не знали. Они жили своей жизнью, строили свой дом, в то время как их друзья снова сражались и умирали. — И… и всё закончилось? — спросил Билли, его голос был хриплым. — Векна мёртв, — подтвердил Джонатан. — Разлом зажил. Трещины… остались, как шрамы. Но угрозы больше нет. Уже много лет. Наступило долгое, тяжёлое молчание. Стив чувствовал вину, такую острую, что её почти можно было потрогать. Они сбежали, когда настоящая война только начиналась. — Вы не должны чувствовать себя виноватыми, — неожиданно тихо сказала Макс, поднимая голову. Она смотрела прямо на Билли. — Вы были далеко. И даже если бы вы были здесь… что бы вы могли сделать? У вас не было сил Одиннадцать. У вас не было… того, что было у нас. Вы бы просто погибли. Или стали бы его оружием снова. — Она выдохнула. — Вы уехали, чтобы выжить. И вы выжили. И мы выжили, все, кто мог. В этом и есть победа. Её слова не сняли вину полностью, но притупили её остроту. Они были правдой. Горькой, но правдой. Теперь все глаза были обращены на Стива и Билли. Их очередь. Рассказать, как они выживали в своём, человеческом аду, пока их друзья сражались с инопланетным. И Стив понял, что их история, полная лишений, тяжёлого труда и медленного восхождения, будет звучать почти нелепо на фоне апокалипсиса, пережитого остальными. Но это была их правда. Единственная, что у них была. И они начали её рассказывать. Дастин уставился на них с нетерпением, его пальцы постукивали по краю стола. Нэнси и Джонатан обменялись понимающими взглядами, а Уилл смотрел на них с тихим ожиданием. После тяжелой, мрачной истории о Векне и коме Макс, атмосфера требовала чего-то иного. Но рассказывать о своих бытовых трудностях и успехах после услышанного апокалипсиса казалось почти кощунственным. Билли и Стив переглянулись, оба насупились. Как начать? «Ну, мы мыли посуду, а потом Билли стал моделью»? Это звучало бы глупо. — Ну же, — подначил Дастин. — Мы всё выложили. Теперь ваша очередь. Как вы, два беглеца, стали… такими? — Он махнул рукой в их сторону, явно впечатлённый их видом. Именно тогда Робин, до сих пор молча наблюдавшая с видом уставшей, но удовлетворённой совы, резко развернулась к Стиву. Её глаза сверкнули тем самым старым, язвительным огоньком. — Харрингтон, — начала она, и её голос был низким, полным напускного презрения, под которым сквозила нежность. — Ты, блин, окончательно афанарел. Ты последний раз помнишь, что ты мне рассказывал? А, точнее, когда? Стив насторожился, почувствовав подвох. Билли наклонил голову, заинтересованный. — Двадцать восемь лет назад, — продолжала Робин, её слова падали, как отточенные лезвия. — Помнишь, как? Позвонил мне в три часа ночи. ТРИ. ЧАСА. НОЧИ. И щебетал, как идиот. О том, как ты гулял с Билли. Как вы, цитирую, «как нормальные» пошли в центр города и просто болтали. О чём, спрашивается? О погоде? О машинах? А потом, говоришь, поехали куда глаза глядят, и ты, по твоим же словам, «не мог заткнуться». Думал, «как так, рот не закрывается при Билли». Потом вы заехали в какой-то придорожный мотель, и ты опять… говорил, говорил, говорил. А Билли, говоришь, молчал. И ты щебетал, по-твоему собственному признанию, «как влюблённая девоченка». И ЭТО, — она сделала драматическую паузу, — было последнее, что я от тебя слышала! Больше ни звонка, ни весточки! Только этот ночной бред влюблённого щенка, а потом — тишина на три десятилетия! Робин закончила, сложила руки на груди и смотрела на Стива с видом верховного судьи. За столом повисла тишина, а потом раздался сдавленный смешок Дастина. Даже Майк улыбнулся в сторону. Но самое интересное было выражение на лице Билли. Он медленно перевёл взгляд с Робин на Стива. Его брови взлетели вверх, а в глазах появилось детское, абсолютно искреннее удивление, смешанное с какой-то теплотой. — Ты… — начал Билли, его голос был тихим от изумления. — Ты правда позвонил ей? Сразу после… после той прогулки и всё ей рассказал? Он вспомнил тот день. Тот самый день в Хоукинсе, когда они отменили все правила, когда Билли забрал Стива с работы, и они просто ехали, гуляли, разговаривали. День, когда всё изменилось. И он помнил, как Стив говорил, говорил, говорил… обо всём на свете. О своих страхах, о детстве, о сломанной машинке. И Билли просто слушал. Это был первый раз, когда между ними не было стены, не было игры. Просто два парня в машине. И оказывается, Стив, вернувшись домой, не смог сдержать этот взрыв эмоций и позвонил Робин, чтобы выплеснуть всё наружу. Стив, покраснев до корней волос, закрыл лицо ладонями. — О, Господи… Робс, ты что, записывала, что ли? — простонал он из-за рук. — У меня память хорошая на идиотизм, — парировала Робин, но в её глашала улыбка. Стив опустил руки, вздохнул и посмотрел на Билли, который всё ещё смотрел на него с тем же тёплым, почти нежным удивлением. — Ладно, — сдался Стив. — Сейчас расскажем. Но, Робин, — он указал на неё пальцем, — это было не последнее, что я тебе рассказал. Вспомни «ситуацияш». Робин нахмурилась, её глаза забегали, роясь в памяти. И она вспомнила. Поздний вечер в «Scoops Ahoy», она выпытывает у Стива правду о нём и Билли, а он, цинично усмехаясь, говорит, что это не «встречаются», что это что-то другое, грязное и сложное. И она сама, в сердцах, выдумывает это слово — «ситуацияш». Их странная, не поддающаяся определению связь. Она кивнула, и её взгляд смягчился. — Да, — сказала она. — «Ситуацияш». Ну и что с того? — С того, — сказал Стив, беря руку Билли под столом, — что этот «ситуацияш» перерос во что-то большее. И вот… как это было. И они начали рассказывать. По очереди, перебивая друг друга, уточняя детали. Они рассказали о первых годах. Не приукрашивая. О вонючей комнатушке, о работе до седьмого пота, о днях, когда денег хватало только на лапшу быстрого приготовления и бензин, чтобы доехать до работы. Они рассказали о том, как держались друг за друга, потому что иного выбора не было. Как ссорились из-за мелочей от усталости и стресса, а потом мирились, потому что идти было некуда. Как Билли учил Стива сёрфингу на раздолбанной доске, и тот раз за разом падал, наглотавшись солёной воды, но упрямо лез обратно. Потом Стив рассказал о фотографе на пляже. Как он сам, Стив, увидел в Билли то, чего тот не видел в себе. Как уговаривал, почти заставлял пойти на пробы. И как сам был шокирован, когда карьера Билли взлетела. Он описывал это не с гордостью менеджера, а с трепетом человека, который наблюдает, как распускается цветок, который он считал кактусом. Билли, в свою очередь, рассказал о работе Стива. Как тот начинал с самых низов в кинобизнесе, таская тяжёлые декорации и выполняя самую чёрную работу. Как он по ночам изучал книги по дизайну, композиции, истории искусства. Как его упорство и врождённый вкус постепенно пробивали стену недоверия. Билли говорил о Стиве с таким уважением, с каким раньше не говорил ни о ком. «Он создаёт миры, — сказал Билли просто. — Буквально. Из ничего. Из дерева, ткани и света. И люди верят, что эти миры настоящие». Они рассказали о доме у океана, который купили через десять лет, скопив на первый взнос. Не дворец, но свой угол. О том, как Стив обустраивал его, а Билли привозил из своих поездок странные сувениры, которые потом становились частью интерьера. О двух машинах в гараже («Камаро» всё ещё была у них, отреставрированная и бережно хранимая). О том, что они не «неприлично богаты», но у них есть всё, что нужно, и даже немного больше. Но самое главное, что они старались донести — это не про деньги или карьеру. Это про изменения. — Он, — сказал Стив, глядя на Билли, — научился быть добрым. Не со всеми. Но с теми, кто этого заслуживает. Он учит детей сёрфингу бесплатно по выходным. У него есть своя группа. И вы бы видели его с ними… он терпелив. Он стал… спокойным. У Билли покраснели уши и отвёл взгляд, но его губы тронула улыбка. — А он, — парировал Билли, кивая на Стива, — научился… ну, быть. Просто быть. Не строить из себя кого-то, не играть роль. Он стал… лёгким. И от этого сильным. Они рассказали о своих буднях: о том, как Билли возвращается с недельных съёмок уставший, и Стив готовит ему тот самый борщ (он так и не научился делать его правильно, по мнению Билли, но это стало их семейной шуткой). Как Стив засиживается на съёмочной площадке, и Билли приезжает за ним, чтобы они вместе поехали домой под океанские звёзды. О том, как они до сих пор иногда, просто так, валяются целый день в обнимку, никуда не торопясь. А потом наступила самая сложная часть. Почему молчали? Стив вздохнул, его лицо стало серьёзным. — Сначала… мы были так заняты выживанием. Каждый день был битвой. Не было сил, не было времени думать ни о чём, кроме как продержаться до завтра. А потом… когда стало легче, появилась эта… вина. — Он посмотрел на Макс, на всех. — Мы сбежали. Мы построили себе жизнь, пока вы… вы боролись с настоящими монстрами. Писать вам… это казалось лицемерным. «Привет, у нас тут солнце и океан, а у вас?» Мы думали… что у нас нет права. — А потом, — продолжил Билли, его голос был твёрдым, — время шло. Год, два, пять, десять… Чем дальше, тем страннее было бы написать. «Привет, это мы, те парни, которые сбежали двадцать лет назад, просто хотели сказать, что мы живы». Это звучало бы… нелепо. Глупо. Мы думали, вы, наверное, нас ненавидите. Или забыли. И чем дальше, тем страшнее было это проверить. — И вот в этом году, — сказал Стив, и в его голосе послышались нотки той самой старой надежды, — в 2013… в Калифорнии узаконили браки для однополых пар. Это стало… сигналом. Последним шансом. Мы посмотрели друг на друга и поняли: если мы не позовём вас сейчас, на нашу свадьбу, то никогда уже не решимся. Мы либо навсегда останемся призраками из вашего прошлого, либо… либо попробуем вернуться. Пусть поздно. Пусть с опозданием в двадцать восемь лет. Но вернуться. Они замолчали, дав своим словам осесть. В тишине было слышно, как шумит океан за террасой. — И вы прислали чёрные конверты, — тихо сказала Нэнси. — Да, — кивнул Билли. — Как… объявление. Официальное. Не просто «привет». А… приглашение в нашу новую, настоящую жизнь. Если вы захотите. Все молчали, переваривая услышанное. Их история не была эпичной битвой с демонами из иных миров. Это была история о двух людях, которые, сбежав от одного ада, построили себе рай. Медленно, мучительно, с любовью. И их молчание было не предательством, а страхом, стыдом и невероятной, парализующей неуверенностью. Робин первая нарушила тишину. Она подняла свой бокал. — За «ситуацияш», — сказала она, и в её голосе не было насмешки. Была теплота. — Который, оказывается, был не ситуацией, а всей жизнью. Наконец-то, кретины. Все подняли бокалы. Звон стекла слился со звуком прибоя. И в этот момент, глядя на эти знакомые, повзрослевшие лица, Стив и Билли поняли — их долгое, одинокое путешествие домой наконец-то завершилось. Они вернулись. Их простили. И теперь у них впереди была не одна свадьба, а целая новая глава жизни, которую они будут писать уже не в одиночку, а вместе со всеми, кто когда-то был их миром. Два дня между той встречей в ресторане и свадьбой пролетели в вихре суеты, которую Стив и Билли старательно пытались контролировать. Они хотели показать друзьям «свою» Калифорнию — не гламурную, а настоящую. Они возили их на дикие, немноголюдные пляжи, где учили всех основам сёрфинга (что вылилось в комичное зрелище, когда профессор Майк и арт-директор Робин с криками падали с досок). Водили в их любимый дешёвый мексиканский ресторанчик, где ели тако, обливаясь соусом. Показывали свой дом — уютный, наполненный светом и воспоминаниями: фотографии Билли с обложек журналов висели рядом с эскизами Стива к фильмам; на камине стояла забавная фигурка демогоргона, которую Дастин прислал им лет двадцать назад по смутному почтовому штемпелю (они так и не поняли, как он их нашёл); на полке в гостиной, в старой рамке, лежал тот самый, смятый рисунок глаза Стива. Но под этой показной расслабленностью клокотал нерв. Свадьба, которую они затеяли, внезапно казалась им чудовищно огромной. Это уже не было скромным праздником для своих. Оказалось, что за двадцать восемь лет они обросли связями. Коллеги Билли по модельной индустрии, режиссёры и продюсеры из мира кино, где работал Стив, несколько настоящих, близких друзей, которых они завели здесь. Плюс все ребята из Хоукинса. Получался причудливый микс из двух миров, которые никогда не пересекались и вот-вот должны были столкнуться на лужайке перед отелем у океана. Стив шутил, что это будет похоже на званый ужин в аду, но в раю. Билли отмахивался, но по ночам ворочался без сна. И вот наступило утро дня свадьбы. Сентябрьское калифорнийское солнце заливало комнату люкс-номера в отеле щедрым, тёплым светом. Всё было готово. Церемония должна была пройти на открытой террасе с видом на бескрайний Тихий океан. Стив стоял посреди комнаты в своих свадебных брюках и рубашке из лена (пляжные мальчики вспарились бы в костюмах) и ходил. Туда-сюда. Как маятник. Его движения были резкими, нервными. За ним, расположившись на диване и креслах, наблюдали Нэнси, Робин и Дастин, исполнявшие роль его «свиты» перед церемонией. Они молча пили кофе, обмениваясь улыбками. — Он прямо как раньше, — прошептала Нэнси Робин. — Помнишь, перед школьными танцами? — Только тогда он волновался, как бы не облажаться перед Нэнси Уилер, — усмехнулась Робин. — Теперь причина посерьёзнее. Стив, словно услышав их, остановился и уставился в стену. — Я, конечно, скажу «да», — заявил он в пустоту, его голос был чуть выше обычного. — Это же… это же Билли. Я его люблю. — Он произнёс это просто, как констатацию факта, и для Нэнси, Робин и Дастина это было первым разом, когда они слышали эти слова из его уст в таком контексте. Не как скрытое чувство, не как часть истории, а как живое, настоящее признание здесь и сейчас. — Никаких сомнений нет. Никаких. Просто… чертовски волнительно. Он снова зашагал. — Мы почти тридцать лет вместе. Больше половины жизни. И вот… мы выходим замуж. Замуж! Мы об этом даже не мечтали. Не смели. Даже когда стало можно… мы как-то не решались. А теперь… теперь это происходит. На глазах у всех. У всех этих людей. И у вас. Он обернулся к ним, и в его глазах читался не страх, а что-то вроде священного трепета перед масштабом происходящего. И тут с ним случилось то, что часто бывает с людьми на грани огромного события — мозг начал выдавать самые нелепые, давно забытые детали. Стив резко развернулся, его лицо исказилось от внезапного осознания. — Вы знаете, — начал он с нарастающей истерикой в голосе, — я не знал, сколько ему было лет! Когда всё только начиналось в Хоукинсе. Нэнси, Робин и Дастин переглянулись, не понимая. — О чём ты? — спросила Робин. — О Билли! — Стив развёл руками. — Он же… он же тогда был несовершеннолетним! А я да! Я был на два года старше! Я не знал! Он начал быстро ходить, жестикулируя. — Мы приехали сюда, в Калифорнию, и надо было как-то устраиваться. Нужны были документы. И я беру его водительские права… — Стив замер, его глаза округлились от воспоминания. — И вижу дату рождения. И понимаю… что когда мы в первый раз… ему было семнадцать! СЕМНАДЦАТЬ! Дастин фыркнул, пытаясь сдержать смех. Нэнси прикрыла рот рукой. Робин просто подняла бровь. — И что? — спросила она сухо. — Ты сейчас, за час до свадьбы, паникуешь из-за того, что двадцать девять лет назад у тебя был секс с семнадцатилетним? — Он не выглядел на семнадцать! — почти взвыл Стив, снова начиная ходить. — Он курил, водил «Камаро», был метром девяносто ростом, весь в мышцах и вёл себя как последний козёл! И учился со мной в одном классе, да как это вообще возможно было?! Оказалось что он умнее чем казался и перескочил пару классов. Кто мог подумать! Он выглядел на все двадцать, если не больше! А я… я был стариком. Немыслимым растлителем малолетних! Нэнси не выдержала и рассмеялась. Тихо, но искренне. — Стив, милый, — сказала она, утирая слезу. — Тебе было девятнадцать. Это два года разницы. В контексте всего, что было между вами… это наименьшая из проблем. — Но это же… это же морально неверно. — настаивал Стив, но уже слышно было, что его паника идёт на спад, уступая место абсурдности ситуации. — Да заткнись ты, Харрингтон, — сказала Робин, вставая и подходя к нему. Она взяла его за плечи и заставила посмотреть на себя. — Вы оба были детьми. Травмированными, злыми, запутанными детьми, которые нашли друг друга самым идиотским способом. И вот сейчас вы два взрослых мужика, которые через полчаса официально свяжут свои жизни. Так что хватит нести чушь про «растлителя». Примирись с тем, что ты просто старый извращенец, который женится на красавчике-модели. Смирись с этим. Её слова, сказанные с её фирменной, безжалостной прямотой, подействовали. Стив выдохнул, и его плечи расслабились. Он даже улыбнулся. — Да, — пробормотал он. — Старый извращенец. Звучит… правдоподобно. В это время в другой комнате отеля. Комната Билли была зеркальным отражением комнаты Стива по уровню напряжения, но атмосфера была иной. Здесь было тихо. Билли стоял перед зеркалом в полный рост, уже полностью одетый в идеально сидящий лен. За его спиной, на цыпочках, возилась Макс, поправляя ему воротник, смахивая невидимую пылинку с плеча. — Не шевелись, — буркнула она, но в её голосе не было прежней колкости. Была сосредоточенность. — Прости, — автоматически сказал Билли, глядя на её отражение в зеркале. — За что? За то, что ты выше меня на две головы? Не надо. Макс закончила свои корректировки и отступила на шаг, окидывая его критическим взглядом. — Ну… сойдёт, — заключила она, но в её глазах светилась неподдельная гордость. Билли не отводил взгляда от её отражения. Он видел, как она старается быть собранной, сильной. И эта её сила, выкованная в огне, которую он пропустил, сжигала его изнутри виной. — Макс, — тихо сказал он, не оборачиваясь. — Послушай меня. Пожалуйста. Она насторожилась, скрестила руки на груди, но кивнула. — Я… я не знаю, с чего начать. С «прости». Это слово кажется таким мелким. — Он закрыл глаза на секунду, собираясь с мыслями. — Мне жаль. За всё. За то, каким я был. Козлом. Мудаком, который тебя дразнил, игнорировал, кричал. За то, что не был братом. За то, что оставил тебя с ним. С отцом. Его голос дрогнул. Он повернулся к ней, наконец отрываясь от зеркала. Его лицо, обычно такое сдержанное, было искажено подлинной агонией. — За то, что сбежал и оставил тебя в том аду. В прямом смысле этого слова. Когда Дастин рассказывал… про этого Векну, про твои ноги, про кому… — он сглотнул, и его глаза наполнились такой болью, что Макс невольно сделала шаг вперёд. — Я не мог дышать. Мне хотелось рвать на себе волосы. Потому что это был мой ад. А я сбежал из него и оставил тебя там гореть. Слёзы, которых он так стыдился, выступили на глазах и потекли по щекам, оставляя мокрые дорожки. Он не пытался их скрыть. — Мне было так плохо, Макс. Первый год… наверное, дольше. Я не приходил в себя. Каждую ночь мне снилось, что я возвращаюсь, что я вытаскиваю тебя оттуда. Но я не мог. Мы еле выживали сами. И каждый день эта мысль грызла меня изнутри: «Я бросил её. Я бросил свою сестру в аду». — Он вытер лицо ладонью, но слёзы не прекращались. — И даже когда стало лучше… эта вина никуда не делась. Она просто стала тише. Но она всегда была здесь. — Он ткнул себя пальцем в грудь. Макс стояла, слушая. Её собственные глаза блестели. Она не плакала, но её нижняя губа слегка дрожала. — Билли… — начала она, но он перебил её, его голос стал почти шёпотом, полным отчаяния. — Мне так жаль. За всё. За каждый плохой день, который я тебе устроил. За каждый раз, когда я мог быть лучше и не был. Прости меня. Пожалуйста. Я знаю, что не заслуживаю. Но… прости. Он закончил и просто стоял, опустив голову, как преступник, ожидающий приговора. Его мощные плечи были ссутулены под тяжестью двадцативосьмилетней вины. Макс медленно подошла к нему. Она не обняла его. Она взяла его лицо в свои маленькие, сильные ладони и заставила посмотреть на себя. — Слушай меня, — сказала она чётко, глядя прямо в его мокрые, полные страдания глаза. — Да, ты был козлом. Да, ты мог быть лучше. Да, тебе следовало быть другим братом. — Она сделала паузу, её пальцы слегка сжали его скулы. — Но ты был ребёнком, Билли. Травмированным, запуганным, сломленным ребёнком, который сам еле выживал. Ты не мог дать мне то, чего у тебя не было. Понимания, защиты, нормальности. Она выдохнула, и её взгляд смягчился. — А то, что ты сбежал… ты был прав. Ты бы не выжил там. Ты бы сгорел, или сломался, или стал бы его орудием снова. И тогда у меня не было бы шанса когда-нибудь увидеть тебя таким. — Она провела большим пальцем по его мокрой щеке. — Таким, каким ты стал. Сильным, добрым, счастливым. Ты выжил, Билли. И ты построил себе жизнь. И теперь ты женишься на человеке, который тебя любит. И это… это лучшее, что ты мог для меня сделать. Стать счастливым. Потому что это доказывает, что из того ада можно выбраться. Что у истории может быть хороший конец. Она отпустила его лицо и обняла его, прижавшись щекой к его груди, прямо поверх идеально расправленной рубашки. — Я прощаю тебя, — прошептала она. — Я простила тебя давно. Потому что я тоже выжила. И у меня теперь своя жизнь. И мы здесь, оба. И это всё, что имеет значение. Билли обнял её в ответ, крепко, и в его объятии не было прежней неуверенности. Была благодарность. Глубокая, бездонная благодарность. Они стояли так, брат и сестра, в тишине роскошного номера, смывая года боли и разлуки этим молчаливым, исцеляющим объятием. Вина не исчезла полностью — такие шрамы не заживают до конца. Но она перестала кровоточить. И теперь у них было будущее, в котором они могли быть друг для друга не призраками прошлого, а семьёй. Пусть и странной, пусть и с опозданием, но семьёй. Океанский ветер, тёплый и влажный, играл складками белой ткани, натянутой над алтарём. Простая деревянная арка, увитая живыми белыми розами и зелёными побегами, стояла на самом краю террасы, нависая над скалистым обрывом, за которым простиралась бесконечная, сверкающая на солнце гладь Тихого океана. Звук прибоя — мощный, ритмичный, вечный — был единственной музыкой, пока гости рассаживались на белых стульях, расставленных полукругом. Погода, которую Стив так нервно проверял все утро, была идеальной. Небо — бездонное, синее полотно с редкими, словно нарисованными, перистыми облаками. Стив стоял слева от арки, рядом с Джонатаном, который согласился быть его шафером. Он был бледен, но спокоен. Костюм сидел на нём безупречно, подчёркивая его теперь уже зрелую, спортивную фигуру. Его волосы, с заметной сединой у висков, были аккуратно зачёсаны. Он смотрел не на гостей, а на океан, будто черпая силы в его незыблемом спокойствии. Гости — пёстрая смесь двух миров — тихо перешёптывались. Были тут и гламурные знакомые Билли с их безупречными лицами и скрытым любопытством, и богемные коллеги Стива из мира кино в небрежно-элегантных нарядах. Но в первом ряду, на отдельно выделенных для них местах, сидели их гости. Их прошлое, вернувшееся, чтобы благословить будущее. Нэнси, вытирающая слёзы ещё до начала церемонии. Робин, с виду невозмутимая, но крепко сжимающая сумочку. Дастин, уже достающий платок. Майк, с непривычно мягким выражением лица. Уилл, сияющий тихой радостью. Лукас, положивший руку на плечо Макс, которая сидела, выпрямив спину, её глаза были сухими, но невероятно яркими. Шон и Кристофер, сыновья Нэнси и Джонатана, два молодых человека, с любопытством и некоторым трепетом наблюдавшие за сценой, о которой слышали лишь как о семейной легенде. Заиграла тихая, струнная музыка — не марш, а что-то плавное, меланхолично-прекрасное. И все обернулись. По белой дорожке, усыпанной лепестками роз, шёл Билли. Один. Он отказался вести его кому-либо. «Я сам пришёл к нему когда-то, — сказал он. — И сейчас приду сам». Он был ослепителен. Молочно голубые брюки и рубашка, контрастируя с его загорелой кожей и светлыми волосами, делал его похожим на океан с песком. В его походке не было ни намёка на нервную суету Стива. Была уверенность. Тяжёлая, выстраданная, спокойная уверенность человека, который точно знает, куда и зачем идёт. Его глаза, скрытые лёгкими морщинками у глаз от солнца и смеха, были прикованы к Стиву. И в них горел такой простой, такой безоговорочный свет, что у многих в первом ряду снова навернулись слёзы. Он дошёл до арки, встал напротив Стива. Они посмотрели друг на друга, и на мгновение весь мир — гости, океан, музыка — перестал существовать. Были только они. Двое мужчин, прошедших через ад ненависти, страсти, боли и скитаний, чтобы в конце концов оказаться здесь, под этим небом, лицом к лицу. Священник, немолодой человек с добрым лицом, начал говорить. Тёплые, простые слова о любви, верности, выборе. Но Стив и Билли почти не слышали. Они смотрели друг на друга, и их взгляд был полнее любых слов. Потом наступило время личных клятв. Первым должен был говорить Стив. Он сделал шаг вперёд, достал из кармана смокинга сложенный листок, но, посмотрев на него, снова убрал. Слова, которые он готовил, казались теперь ненужными. Он посмотрел на Билли и начал говорить. Голос его был тихим, но чётким, он нёсся над тишиной, подхваченный ветром. — Билли… — начал он, и его губы дрогнули в улыбке. — Когда я впервые увидел тебя, я подумал: «Вот он. Воплощение всего, что я ненавижу. Красивый, дерзкий, опасный». Я хотел тебя сломать, дабы этого не видеть. Я и представить не мог, что эта ненависть окажется самой страшной, самой прекрасной маской, под которой скрывалось… это. — Он махнул рукой, указывая на них обоих, на арку, на всё вокруг. — Я не знал, что можно так ненавидеть человека и при этом чувствовать, что без него не сможешь дышать. Что каждая драка, каждый взгляд были просто криком: «Заметь меня!» Он сделал паузу, переводя дух. Его глаза уже слезились, но он не обращал на них внимания. — Ты научил меня силе. Настоящей. Не той, что в кулаках, а той, что позволяет встать после падения. Позволяет признать свою слабость. Ты был моим самым страшным кошмаром и моим единственным спасением. И когда мы уехали, ты стал моим домом. Не место. Ты. Твоё дыхание рядом ночью. Твоя рука на моей спине, когда я падал духом. Твоё упрямство, которое заставляло меня становиться лучше. Сильнее. Ты… ты вылепил меня заново, Билли. Из того самовлюблённого, потерянного парня сделал того, кто стоит здесь сегодня. И я клянусь тебе… — его голос окончательно сорвался, и он вынужден был остановиться, вытирая лицо. Потом продолжил, уже шепотом, но так, чтобы слышали все: — Я клянусь быть твоим домом. Твоей тихой гаванью после любой бури. Твоим «стоп», когда ты зайдёшь слишком далеко. Твоим самым яростным защитником и самым нежным… ну, всем. Навсегда. Пока океан не высохнет и звёзды не упадут с неба. И даже тогда. Он замолчал, исчерпав слова. В первом ряду Дастин всхлипывал в платок, который ему услужливо протянула Нэнси. Робин смотрела прямо перед собой, её челюсть была плотно сжата, чтобы не дрогнуть. Настала очередь Билли. Он не доставал никаких листков. Он просто смотрел на Стива, и его лицо, обычно такое сдержанное, было открытым, уязвимым. — Стив, — начал он, и его низкий, хрипловатый голос был полон такой нежности, что это казалось почти нереальным. — Когда я впервые увидел тебя, я подумал: «Вот он. Всё, что я презираю. Уверенный, правильный, сытый». Мне хотелось снести эту уверенность. Доказать, что под ней — ничего. Я и представить не мог, что под этой уверенностью скрывается… человек. Самый упрямый, самый смешной, самый… безнадёжно добрый человек, которого я когда-либо встречал. Он сделал шаг ближе. — Ты научил меня, что сила — это не про то, чтобы бить первым. Это про то, чтобы выстоять. Про то, чтобы встать на колени и сделать массаж спины тому, кто в этом нуждается. Про то, чтобы варить борщ, даже если он получается невкусным. Ты научил меня, что можно доверять. Что можно опустить щит и не быть убитым за это. А так же позволить защитить себя. Ты взял мою жизнь — всю, сломанную, грязную, полную боли — и… и просто принял её. Не пытаясь починить. Просто принял. И дал мне место рядом с собой. Даже когда я этого не заслуживал. Особенно когда я этого не заслуживал. Голос Билли тоже дрогнул. Он сглотнул, пытаясь взять себя в руки. — Ты… ты вытащил меня из тьмы. Не силой, не угрозами. Просто… будучи там. Говоря «я здесь». Давая мне второй, третий, сотый шанс. Ты поверил в меня, когда я сам в себя не верил. Ты увидел во мне что-то… красивое. И ты заставил меня увидеть это самому. — Он судорожно выдохнул. — Я клянусь тебе… быть твоей яростью, когда твоей доброты будет недостаточно. Твоей тишиной, когда слова будут не нужны. Твоей опорой. Всегда. Я клянусь любить тебя каждую секунду каждой оставшейся минуты моей жизни. И если есть что-то после… то и там тоже. Он замолчал. Тишина была абсолютной. Даже океан, казалось, затаил дыхание. Потом священник, вытирая свои собственные глаза, продолжил церемонию, произнося официальные слова брачных обетов. — Стивен Харрингтон, берёшь ли ты этого мужчину… — голос священника был тёплым и торжественным. Стив посмотрел на Билли, и его глаза сияли сквозь слёзы. — Да, — сказал он громко, чётко. И в этом одном слове была вся вселенная. — Уильям Харгроув, берёшь ли ты этого мужчину… Билли улыбнулся. Широко, по-настоящему, той самой редкой улыбкой, которая преображала всё его лицо. — Да, — ответил он, и его голос прозвучал как обет, высеченный в камне. Обмен кольцами прошёл на дрожащих руках. Простые платиновые обручальные кольца, без изысков. Но когда Стив надевал кольцо на палец Билли, а Билли — на палец Стива, казалось, что они скрепляют не просто союз, а всю свою историю — от первой драки в душе до этого солнечного дня у океана. — Объявляю вас мужем и мужем, — провозгласил священник, и его голос потонул в раскатистом, ликующем рёве океанского прибоя, будто сама природа одобряла этот союз. — Вы можете поцеловать… — но он не успел договорить. Стив уже потянул Билли к себе. Их поцелуй был не страстным, не жадным, как в старые времена. Он был медленным, глубоким, бесконечно нежным. Поцелуем обретения. Поцелуем окончательного, бесповоротного дома. В нём не было борьбы. Было только совершенное, выстраданное единство. Когда они наконец разъединились, раздались аплодисменты. Громкие, искренние. Особенно громко кричал и хлопал первый ряд. Праздник, который последовал за церемонией, был таким же смешением миров, как и сама свадьба. Под открытым небом, под белыми тентами, накрытые столы ломились от еды и напитков. Звучала живая музыка — что-то между джазом и лёгким роком. Люди смешались, и, к удивлению Стива и Билли, их миры не схлестнулись, а начали любопытно изучать друг друга. Какой-то режиссёр оживлённо беседовал с Дастином о технологиях спецэффектов. Одна из модельных подруг Билли заинтересованно слушала Робин, рассказывающую о нью-йоркской арт-сцене. Стив и Билли, держась за руки, переходили от стола к столу, благодаря гостей. Но их конечной целью был первый ряд. Они подошли к своим. Все встали, и началась новая волна объятий, поздравлений, слёз. И тут Стив заметил двух молодых людей, стоящих чуть поодаль, — Шона и Кристофера. Он потянул Билли за руку. — Ребята, — сказал Стив, подходя к ним с улыбкой. — Ребята, это… ну, мы. Молодые люди, оба темноволосые и с умными, спокойными глазами Джонатана, улыбнулись. Старший, Шон, протянул руку. — Мы очень рады, что наконец-то познакомились, — сказал он. — Мы о вас много слышали. Вы… вы почти легенда в нашей семье. — Не всегда хорошая, надеюсь? — усмехнулся Билли, пожимая его руку. — Самая что ни на есть эпическая, — ответил Кристофер, младший, его глаза блестели. — Мама рассказывала… ну, не всё, конечно. Но достаточно, чтобы мы поняли — вы крутые. Нэнси, подойдя, обняла сыновей за плечи. — Они знали, что дядя Стив и дядя Билли — особенные, — сказала она, глядя на них с нежностью. — И теперь они видят, что особенные — это ещё и счастливые. Стив почувствовал новый, тёплый комок в горле. «Дядя Стив». «Дядя Билли». Для этих молодых людей, которых он никогда не видел, они были не беглецами, не призраками, а частью семейной истории. Частью, которую теперь можно было наконец-то обнять и назвать семьёй. Они поговорили ещё несколько минут, и постепенно волна праздника подхватила их снова. Но этот момент — знакомство с этими двумя молодыми людьми, воплощением будущего, которое выросло из их прошлого, — стал для Стива и Билли таким же важным, как и сама церемония. Это был мост. Мост через время и боль, который теперь прочно соединял их разрозненные миры в одно целое. И глядя, как Шон и Кристофер смеются с Дастином, а Нэнси что-то объясняет одной из коллег Билли, они поняли — их свадьба была не концом истории. Это было началом новой большой, шумной, немного сумасшедшей, но бесконечно дорогой семьи. Праздник длился до глубокой ночи, постепенно меняя свою энергетику. Изысканная, почти церемониальная атмосфера послеобеденных тостов и светских бесед сменилась чем-то более тёплым, интимным и шумным. Фонарики, развешанные между деревьями и тентами, зажглись, отбрасывая тёплые, пляшущие тени. Океан за бортиком террасы теперь был чёрной, бездонной пустотой, откуда доносился лишь мерный, убаюкивающий гул прибоя. Большинство гостей из «калифорнийского» круга уже разъехались — у них были свои дела, ранние перелёты, съёмки наутро. Остались только самые близкие из этого мира: пара фотографов, старый друг Билли по сёрфингу, несколько человек из съёмочной группы последнего проекта Стива, с которыми у них сложились по-настоящему дружеские отношения. И, конечно, ядро — тот самый первый ряд из Хоукинса. Столы были сдвинуты в один большой, импровизированный пиршественный стол. Белоснежные скатерти были испачканы вином, пролитым кофе, крошками от десерта. Пустые бутылки теснились в центре, как трофеи удачно прожитого дня. Музыка сменилась — теперь из колонок лился тихий, меланхоличный блюз, под который никто уже не танцевал, но который идеально гармонировал с ночным океаном и настроением. Стив и Билли сидели рядом во главе стола, расстегнув воротники рубашек и закатав рукава. Их обручальные кольца поблёскивали в свете фонарей при каждом движении руки. Они уже не играли роль радушных хозяев. Они просто были. Усталые, невероятно счастливые, растворённые в этом кругу своих людей. Дастин, давно снявший галстук и и повязавший его на голову , что-то горячо доказывал Шону и Кристоферу, жестикулируя вилкой, на которую был наколот кусок торта. Молодые люди слушали с вежливым интересом, но их взгляды иногда перебегали на остальную, такую колоритную компанию. Нэнси и Джонатан сидели, прижавшись друг к другу, её голова лежала на его плече. Они молча смотрели на всех, и на их лицах были покой и тихое удовлетворение. Они вернули своих потерянных овец. Их стая снова была в сборе. Майк и Уилл сидели поодаль, у самого края террасы, спиной к остальным. Они о чём-то тихо разговаривали. Стив видел, как Уилл что-то говорит, а Майк слушает, опустив голову, его поза была напряжённой, но не закрытой. Что-то давно назревавшее между ними, возможно, находило свои слова в этой ночи всеобщего откровения и прощения. Лукас и Макс спорили о чём-то, связанном с моторами — их голоса изредка возвышались над общим гулом, но в их споре не было злости, только знакомое, почти братское соперничество. А Робин… Робин сидела напротив Стива, откинувшись на спинку стула, с бокалом красного вина в руке. Она наблюдала за ним и Билли тем самым проницательным, оценивающим взглядом, который так хорошо знал Стив. Но сегодня в нём не было критики. Было принятие. Полное и окончательное. — Ну что, — сказала она наконец, когда пауза в разговоре затянулась. — «Ситуацияш» официально завершён. Теперь вы просто… старые женатые мужья. Билли фыркнул, обвивая рукой плечи Стива. — Звучит скучно, — заметил он, но в его голосе не было скуки. Было глубокое удовлетворение. — Это лучшее, что может звучать, — парировал Стив, поворачиваясь и целуя его в висок. Простой, бытовой жест, который говорил о больше, чем все сегодняшние клятвы. — И что теперь? — спросила Нэнси, поднимая голову с плеча Джонатана. — Вы сделали это. Вы всех позвали. Вы всех… вернули. Что дальше? Стив и Билли переглянулись. Этот вопрос висел в воздухе с момента отправки чёрных конвертов. — Мы не знаем, — честно признался Стив. — Мы не строили планов дальше сегодняшнего дня. Двадцать восемь лет мы жили… островом. Теперь остров перестал быть необитаемым. — Не надо строить грандиозных планов, — тихо сказал Джонатан. Его редкие слова всегда были весомы. — Просто… не теряйтесь снова. Хотя бы раз в год. Звонок, письмо, фотография. Чтобы мы знали, что вы… там. Живые и счастливые. — Чаще, чем раз в год, — поправила Макс, бросая на Билли взгляд, в котором смешивались вызов и просьба. — Хотя бы в дни рождения. Мои, например. — И мои! — тут же встрял Дастин. — И наши, — добавил Шон, улыбаясь. Билли кивнул, его рука сжала плечо Стива. — Обещаем, — сказал он просто. И это было новым обетом, может, даже более важным, чем те, что они дали у алтаря. Обетом не изолироваться больше. Обетом быть частью этого круга, даже через расстояния. — А вы… — Стив обвёл взглядом всех, — …будете приезжать? Хоть иногда? Здесь всегда есть место. Мы можем… устраивать такие сборища. Не каждый год, но… иногда. Все вместе. В его голосе звучала почти детская надежда. После стольких лет одиночества идея регулярных, шумных семейных сборов казалась раем. — В Калифорнию? Конечно! — воскликнул Дастин. — У меня отпуск раз в год! Я буду тут как дома! — Мы подумаем, — более сдержанно сказала Нэнси, но в её глазах светилась та же мысль. Возможность. Новая традиция. Разговор постепенно скатился к воспоминаниям. Но на этот раз не тяжёлым, не о Векне или Истязателе разума. А о смешном, нелепом, человеческом. О том, как Стив в «Scoops Ahoy» умудрился уронить целый торт на пол. О том, как Билли в первый день в Хоукинсе перепутал классы и просидел целый урок у семиклассников. О том, как Дастин пытался приручить бездомного енота и тот украл у него весь обед. Они смеялись, перебивали друг друга, и годы будто таяли. Они снова были не сорока- и пятидесятилетними взрослыми с грузом проблем, а просто ребятами, пережившими вместе нечто невообразимое и нашедшими в этом своё братство. Стив смотрел на эти лица, освещённые тёплым светом фонарей, слушал смех, и чувствовал, как внутри него что-то окончательно встаёт на место. Как последний кусочек пазла, потерянный много лет назад, мягко щёлкает, завершая картину. Это была не просто свадьба. Это было возвращение. Не в Хоукинс — тот ад они навсегда оставили позади. Это было возвращение домой. К людям, которые были его домом ещё до того, как он осознал это. Он посмотрел на Билли. Тот уже смотрел на него. И в его глазах Стив прочитал то же самое. То же облегчение. Ту же завершённость. Они проделали долгий путь в одиночку. Но теперь путь был пройден. И в конце его их ждала не пустота, а этот стол, этот смех, эти лица. Билли поднял свой бокал. Не для громкого тоста. Просто жестом привлёк внимание. — Я не очень хорош в таких речах, — начал он, и его голос был тихим, но все замолчали. — Но… спасибо. Что приехали. Что… простили или пытаетесь. — Он посмотрел на Макс, которая кивнула ему. — Эти годы… они были бы пустыми без сегодняшнего дня. Без вас здесь. Так что… просто спасибо. За то, что вы есть. Он выпил. Все последовали его примеру. Никаких громких слов. Просто тихое, общее признание. Ночь приближалась к своему пику, а потом и к завершению. Поодиночке и парами, под предлогом усталости или раннего вылета, гости начали расходиться. Обнимались, обещали созвониться, договаривались о следующей встрече. Стив и Билли провожали каждого, их объятия были крепкими, полными нежелания отпускать, но и уверенности, что это — не прощание. Наконец, на террасе остались только они вдвоём. Официанты уже тихо убирали последние следы пира. Музыка стихла. Остался только океан и бескрайнее, усыпанное звёздами небо. Они стояли у самого края, у перил, спиной к пустому, залитому лунным светом столу. Стив обнял Билли сзади, прижался к его спине, положил подбородок ему на плечо. — Ну вот, — прошептал он. — Замужем. — Да, — просто ответил Билли, положив свои руки поверх рук Стива на своём животе. — Официально. Они молчали, слушая океан и биение двух сердец, синхронных, как всегда. — Страшно? — спросил Стив. — Нет, — ответил Билли, и это была правда. Не было страха. Было глубокое, бездонное спокойствие. Ощущение, что долгое, опасное плавание наконец завершилось, и они бросили якорь в тихой, надёжной гавани. И не одни. Теперь у них на берегу был целый городок близких душ, готовых махать им рукой при каждой их вылазке в море и ждать их возвращения. — Я люблю тебя, — сказал Стив, целуя его в шею. — Я знаю, — ответил Билли, поворачивая голову, чтобы поймать его губы своими. — Я и тебя. И они стояли так, обнявшись под калифорнийскими звёздами, у своего океана. Два беглеца, нашедших друг в друге спасение, а теперь — нашедших и дорогу домой ко всем, кого когда-то любили и кого теперь снова могли называть семьёй. Их история, начавшаяся с ненависти и боли, завершилась здесь, в этом тихом, совершенном моменте. Но это была не точка. Это было многоточие, за которым следовала новая, долгая, общая глава под названием «долго и счастливо». И они были готовы её прожить. Вместе. Со всеми ними.