Ничья

Три месяца. Две тысячи двести восемь часов. И каждый из них Билли Харгров хотел разбить свою голову о стену, чтобы перестать думать. Логика, холодная и трезвая, говорила ему: держаться подальше — единственное разумное решение. Этот псих, этот выскочка, этот бывший король с его дурацкими улыбками и пронизывающим взглядом, который видел его насквозь — он был опасен. Опасен не кулаками. Опасен тем, что залез под кожу, въелся в мозг, спутал все карты. Билли ненавидел это чувство. Ненавидел, что какой-то Харрингтон, который должен был быть просто лёгкой добычей, превратился в навязчивую идею, в зуд, который не чесался, а разъедал изнутри. И он решил. Хватит. Игра окончена. Он вернёт контроль. Он вычеркнет его из своей жизни, как вырезают гниль из раны. И в первые дни это казалось правильным. Он избегал. Не смотрел. Не дышал в его сторону. Он сидел в своём углу класса, на задней парте, и заставлял себя смотреть в доску, в окно, куда угодно, только не на этот дурацкий затылок с вечно взлохмаченными волосами. На физкультуре он играл так, будто Стива не существовало, и это было механически правильно. Машины на парковке — противоположные концы. Он парковал свой Каморо так далеко, что ему самому было лень идти до школы. Но это было правильно. Дисциплина. Самоконтроль. Адреналин спал. Ярость остыла, превратившись в скучную, застарелую злость, которая уже не жгла, а просто тлела где-то в груди, как непотушенный окурок. Всё шло по плану. Он почти забыл, как пахнет этот придурок. Почти. А потом ударили морозы. Настоящие, пронизывающие, январские холода, когда воздух становится колючим, а иней выедает глаза. И Билли, который всегда забивал на погоду ради стиля — кожаная куртка на голый торс, разорванные джинсы — вдруг понял, что дурак. Не из-за холода. А из-за того, что он не мог перестать думать о нём. Потому что Стив, этот идиот, этот красивый болван, тоже забивал на стиль. Но по-своему. Он не надевал тёплых вещей. Никаких шерстяных свитеров, никаких пуховиков. Всё та же дурацкая лёгкая куртка, которую он накидывал поверх футболки, и джинсы, в которых зимой так же холодно, как и летом. Билли видел это каждый день, с утра до вечера. Видел, как он стоит на парковке, дрожа от холода, прижимаясь к своей BMW, потому что двигатель ещё не прогрелся. Видел, как он поднимает сжатые кулаки ко рту и дышит на них, пытаясь согреть побелевшие костяшки. Видел, как его пальцы, тонкие и длинные, краснеют и немеют от ветра. И это было невыносимо. Билли сам начал носить нормальную зимнюю одежду — толстую куртку на молнии, перчатки, даже шарф. Он забыл про свой «стиль». Он просто хотел согреться, потому что… потому что когда он мёрз, его мысли становились чёткими и холодными, как лёд, и в этом холоде яснее всего проступал образ Стива. Его нос, вечно красный на морозе. Его дыхание, вырывающееся белыми клубами пара. Его обветренные губы, которые он покусывал, чтобы согреть, и от этого они становились ещё более яркими, ещё более… Билли сжимал зубы и заставлял себя смотреть в другую сторону. Каждый день, выходя из школы, он видел Стива на парковке. Видел, как тот, ссутулившись, трясётся от холода. Видел, как он шмыгает носом, как его щёки покрываются нездоровым румянцем от ветра, как он сжимается в комок, в надежде что станет хоть чуть-чуть теплее. И внутри Билли что-то сжималось, тянуло, рвало. Он хотел подойти. Он хотел схватить его за плечи, сжать, снести ему кабину. Он хотел ударить его так, чтобы тот упал. Но одновременно с этим — совершенно безумное, абсурдное желание — он хотел надеть на него самую тёплую куртку в мире, какую только можно купить. Закутать его в шерсть и пух, как ребёнка. Согреть его дыханием, своей злостью, своим телом. Наверное, он хотел его ударить именно по этой причине. Чтобы Стив включил свою голову и одевался теплее. И он ненавидел себя за эти мысли. Топтал их ногами, вдавливал в грязь собственного сознания. Он заставлял себя проходить мимо, не сворачивая, не замедляя шага. Его челюсти сводило от напряжения, кулаки сжимались в карманах так, что ногти впивались в ладони. Он ненавидел Стива за то, что тот делал это с ним. За то, что он был таким… неуловимо хрупким в этом холоде. За то, что его красный нос и шмыганье заставляли Билли чувствовать то, чего он не должен был чувствовать. Желание поцеловать его обветренные, потрескавшиеся губы было как зуд под кожей. Нестерпимый, навязчивый, который невозможно было почесать, потому что он был внутри. Он представлял, как его собственные губы, горячие и влажные, прикасаются к этим холодным, шершавым, как наждак. Как Стив вздрогнет от этого тепла, как выдохнет в его рот белым паром. Как его собственные руки, грубые и сильные, обхватят его лицо, прижимаясь к ледяным щекам, согревая их. Билли просыпался по ночам от этих мыслей, сжимая зубы так, что скрипела эмаль. Его тело было натянуто как пружина. Каждый мускул, каждая жилка гудела от напряжения. Он не мог расслабиться, не мог забыться. Стив был везде — в запахе его собственного дыхания, в холоде, проникающем под куртку, в каждом случайном движении в толпе, которое напоминало о нём. Три месяца этой пытки. Три месяца дисциплины и самоконтроля. Три месяца, в течение которых Билли Харгров превратился в ходячий комок нервов, готовый взорваться от малейшей искры. И однажды, в столовой, эта искра упала. Он вошёл в зал, не глядя по сторонам. Он знал, что Стив сидит в том углу, у большого окна с грязным стеклом, один, как всегда. Он знал, что сейчас увидит его ссутуленную спину, его руки, сжатые в кулаки, его взгляд, устремлённый в пустоту за стеклом. И он знал, что, как и каждый день, он пройдёт мимо. Он сядет за свой стол в другом конце зала. Он будет есть свой обед, глядя в стену, и заставлять себя не смотреть в ту сторону. Но в этот раз что-то щёлкнуло. Пружина, натянутая до предела, лопнула. Не видимо, не слышно. Просто внутри него что-то оборвалось, и он перестал контролировать свои ноги. Они понесли его не к его столу. К его столу. К Стиву. Он подошёл, не чувствуя пола под ногами. Он поставил свой поднос на стол — БАХ! — громко, резко, привлекая внимание. И сел напротив. Молча. Не глядя на него. Просто начал есть картошку фри, жевать, глотать. Его челюсти работали механически, а в голове было пусто и оглушительно громко одновременно. Он услышал голос Стива. Хриплый, удивлённый, с той ноткой недоумения, которую он так хорошо знал: — Что… что ты делаешь? Билли перевёл на него взгляд. Увидел его лицо — бледное, уставшее, с теми же тёмными кругами под глазами и с этим проклятым красным носом. Увидел его губы — обветренные, бледные, с микротрещинками. Увидел его глаза — серые, выжидающие, с той искрой, которая раньше была только для него, Билли. И он понял, что больше не может притворяться. — Заткнись, — сказал он. И это не было грубостью. Это была мольба. Скажи, что мы снова играем. Скажи, что я не сошёл с ума. Просто скажи что-нибудь, что вернёт мне раздражение на тебя, потому что это раздражение — единственное, что держит меня на плаву. Стив ничего не сказал. Но на его лице, на этом красивом, измученном лице, появилось что-то. Едва заметная улыбка. Крошечная, почти незаметная, но она была. И в этот момент к Билли вернулось это чувство — раздражение. То самое, жгучее, острое, которое он так отчаянно искал и которое так боялся потерять. Он снова ненавидел Стива Харрингтона. За его улыбку, за его спокойствие, за то, что он мог одним движением губ выбить его из равновесия. За то, что он заставил его страдать три месяца, просто существуя. За то, что он был так чертовски реален в своей хрупкой, холодной красоте. И вместе с этой ненавистью пришло облегчение. Такое огромное, что у него закружилась голова. Он снова мог дышать. Снова мог чувствовать. Он снова был в аду. Но этот ад был его домом. И он был готов гореть в нём вечно, лишь бы не возвращаться в ту ледяную пустоту, где не было ни взгляда Стива, ни его запаха, ни этого безумного, пожирающего всего человека желания. Он взял ещё одну картофелину и сунул её в рот. Стив смотрел на него, и в его взгляде был тот самый вызов, который Билли так отчаянно искал.