call it what you want

Суббота, 6 сентября, 2016 Шейн как можно тише прикрыл за собой дверь, стянул кроссовки и кинул сумку для хоккея на пол. Его мышцы все еще гудели после катания. В голове — редкое спокойствие, которое бывало только после льда. Когда будильник прозвонил в пять утра, он почти всерьез думал забить и остаться в кровати. Катание ведь было необязательным. Но он, конечно, поехал. Он всегда ездил — в Оттаве тоже. Для Шейна ничего не было необязательным. Не в этот сезон, когда это его последний шанс проявить себя. Пока его не задрафтят. В его маленькой студии стояла утренняя тишина. Шейн по привычке взглянул на часы на микроволновке — 7:12, и тут же начал прокручивать в голове остаток утра. Душ. Завтрак. Напечатать силлабус. Выйти к 8:05, если хочет проскочить до наплыва людей. Рутина имела значение. С ней все становилось… проще. Всегда. Пока все остальное в его жизни было непостоянным и непредсказуемым, рутина держала Шейна на плаву.  Шейн скользнул в ванную и включил душ, снимая с себя потную одежду. Его отражение в зеркале выглядело нормально — может, немного уставшим, с волосами, еще влажными от пота, — но нормально. Пойдет. Он шагнул под струи, позволяя горячей воде лечь на плечи, закрыл глаза и снова прокрутил в голове утреннюю тренировку. Розанова на ней не было. Шейн слегка нахмурился, а затем быстро сказал себе, что это логично. Половина команды пропускала необязательные катания. Особенно те, у кого место в команде уже не стояло под вопросом. И все же его отсутствие почему-то бросилось Шейну в глаза. Он подставил лицо под воду, стряхивая эту мысль. Не хватало еще в первый день накручивать себя вокруг ерунды. Розанов был чем-то новым. Новым фактором. И все. А у Шейна с этим всегда было плохо. Он быстро закончил с душем, вытерся и оделся. Натянул джоггеры и простую черную футболку, а затем открыл двери шкафа и посмотрел на варианты. Его взгляд пал на бордовую худи. Спереди белыми буквами было написано «Бостонский университет», а посередине изображен маленький пес — бостонский терьер. Теперь это был его университет, его команда и его город. Шейн накинул худи поверх футболки, провел руками по волосам и остановился у зеркала. Он улыбнулся себе едва заметно, будто проверяя почву… у самого себя?  — Успокойся, — пробормотал он себе под нос и пошел на кухню. Он достал блендер из шкафа и поставил его на стол, начиная выкладывать ингредиенты почти машинально: протеиновый порошок, миндальное молоко, замороженную чернику, банан, с вечера разрезанный и убранный в контейнер. Он отмерял все аккуратно не потому, что нужно было считать, а потому что ему нравилось знать, что именно попадает в его организм. Сколько белка. Сколько калорий. Какие нутриенты. Топливо — на вход. Энергия — на выход. Просто. Тело спортсмена — машина. К своему Шейн относился именно так. Воскресенье было исключением. Шейн остановился, мысленно возвращаясь на пару дней назад, к блинам и бекону, которые не входили в его четко выверенную рутину. Ему не хотелось, чтобы Розанов разболтал всем остальным о его дотошных пищевых привычках. Это только бы подпитало его образ «ботаника», который уже за ним закрепился. Блендер зашумел, нарушая тишину в квартире. Шейн прислонился к столешнице, рассматривая пробковую доску на стене, где в углу уже было прикреплено расписание. Он старался не думать, насколько его выбили из привычной колеи прошедшие выходные. В девять — курс по русской политике. В одиннадцать Шекспир и английская литература. Тренировка после обеда. Вечером учеба. Все было расписано, и от этого становилось легче — напряжение в плечах опускало. Он вылил содержимое блендера в привычную кружку, из которой пил каждое утро, и сделал глоток, уже думая о следующей задаче. Завтрак — готово. Галочка. Шейн унес кружку в спальню, оставил ее на столе и схватил свой рюкзак. Потом повернулся к принтеру, взял два силлабуса, распечатанных накануне, скрепил их степлером и убрал в большую черную папку, а папку — в рюкзак. И тут его взгляд зацепился за что-то аккуратно сложенное на краю комода. Футболка Розанова. Она была постирана, аккуратно сложена и лежала отдельно от другой одежды, как будто ей здесь не место. Что, в общем-то, было правдой. Ткань мягкая, чуть плотнее обычных футболок, и сейчас пахла порошком, а не сигаретами, пивом и той ночью, которая кончилась тем, что суперзвезда Илья Розанов провожал его пьяную задницу до дома. Шейн смотрел на нее дольше нужного. Надо было вернуть. Он это знал. Просто это было… неудобно. Он видел вчера Розанова на тренировке и на утренней физподготовке до этого, но всегда забывал о футболке. К тому же, он прекрасно понимал: если команда узнает, что произошло той ночью, подколы никогда не закончатся. Хейден и все остальные были уверены, что он просто ушел с какой-то девушкой, и даже спрашивали его об этом на тренировке. Шейн гулко сглотнул, вспомнив, как Розанов впился в него взглядом, когда Марло громко объявил, как Шейн «видимо, пошел веселиться с той горячей блондинкой с танцпола». Холландер покраснел и начал что-то мямлить, как всегда, а парни приняли это за признание и похлопали его по спине. И вообще он не собирался бегать за Розановым специально из-за этой ерунды. Принесет на арену позже. Или завтра. Или… Шейн резко оборвал мысль, слишком сильно дернув молнию рюкзака. Это было глупо. Почему его это так волновало? Розанов наверняка уже забыл о чертовой футболке. Да и Розанов был ему почти никто. Даже не друг. Наверное, поэтому его мозг и вел себя так странно. У него с самого детства особо не было друзей (никакой драмы, если что). В его старом университете все было просто: тренировки, занятия, поехать домой на выходные — все. На льду он вписывался нормально, а вот за его пределами… Он сглотнул, сжав лямку сумки. Шейн не вписывался. Не по-настоящему. Некоторые ребята делали все, чтобы он понял: бросали короткое «дебил» или другие слова из их лексикона, как будто это ничего не значило. Шейн никогда не говорил о своем диагнозе. Это не должно было иметь никакого значения, даже если бы они сами выяснили. Но имело. Вот почему он не сопротивлялся переводу. Когда его родители предложили Бостонский университет, Шейн кивнул и, не споря, полез смотреть процент одобрения заявок. Десять процентов. Легкотня: в Оттавском университете было в два раза жестче — он туда поступил и держал средний балл 4.0 весь первый курс. Учеба всегда была для него понятной. Правила. Закономерности. Ответы — либо верные, либо нет. Он мог держать на этом фокус часами, погружаясь в такие дальние уголки сознания, что время исчезало. Шейн забывал о еде и воде, иногда забывал о базовых потребностях, пока его тело не начинало требовать внимания так сильно, что игнорировать уже было невозможно. Единственным другим такие же состоянием был хоккей. Он все и усложнял. На бумаге жизнь Шейна выглядела логично. Аккуратно. Даже впечатляюще. Отличник-спортсмен из Оттавского университета. Политология и английская литература, двойная специальность — потому что мог, потому что никто никогда не говорил ему «не надо». Когда расписание позволяло, он занимался репетиторством с другими студентами, иногда волонтерил на продленках для младших школьников — в те редкие дни, когда не было ни тренировок, ни видеоразборов. Он это никогда не афишировал — просто ему это нравилось. Если он что-то понимал, почему бы не помочь другим? Если можно заинтересовать детей хоккеем, почему бы не показать им парочку приемов? Его родители всегда открыто им гордились, особенно папа. Он всегда говорил, что если хоккей «не сработает» (как будто это был разговор о какой-то девушке, а не… черт знает… его страсть!), то он всегда может «работать с отцом». Он мог бы стать госслужащим. Пойти в Совет казначейства Канады. Десятилетия тихой и незаметной работы за компьютером. Шейн уважал это. Уважал отца, правда. Он знал, что если решит уйти из хоккея, то дорожка будет проверенной, проторенной. Несколько телефонных звонков. Несколько рекомендаций. Стабильная, уважаемая и безопасная работа у него в руках. И он отлично с ней справится — по крайней мере, так говорили все в Оттаве. Но политика казалась ему пустой. Бесконечные разговоры без результата. Аккуратно подобранные слова, которые мало чего значат, пока по ту сторону происходит настоящая жизнь. Шейн мог заучивать теорию, анализировать системы, писать эссе и получать высокие оценки, но… он ничего не чувствовал. Просто еще одна структура, еще один свод правил, которые не чинят то, что обещают чинить. Хоккей же был про честность. Ты либо вышел и отыграл, либо нет. Или победил, или проиграл. Ты не можешь обмануть игру — шайба не врет. Шейн медленно выдохнул и потянулся к сумке, действуя на автомате. Ноутбук, зарядки, тетради — все на своем месте. Он замешкался всего на секунду, прежде чем дотянуть молнию до конца; резкий звук неприятно прозвучал в тишине квартиры. Обувь у двери. Телефон в правом кармане. Кошелек в левом. Ключи в руках. Он перекинул сумку через плечо, обулся и закрыл за собой дверь, спускаясь вниз. Его мысли, вопреки желанию, возвращались к Розанову. К воскресенью без музыки, пива и хаоса вечеринки, которые превращали Розанова во что-то мифическое. В тишине он был другим. Шейн не мог перестать об этом думать последние два дня. Да, он был громче Шейна, но не был небрежным (удивительно, учитывая то, как все описывали Розанова). Шейн вспоминал, как русский наблюдал за людьми — будто считывал обстановку целиком, не прикладывая даже усилий. Как тот по-настоящему слушал, пока Шейн говорил — даже если тема была объективно скучной. Он постоянно шутил, но под этим было что-то более глубокое. Шейн к такому не привык. Не привык, что люди помогают ему, если честно. Не привык, чтобы ему не задавали вопросов и не заставляли чувствовать себя странным, когда он отвечает. Розанов не разговаривал с ним свысока. Не торопил. Не делал вид, что сосредоточенность Шейна нужно утихомирить или игнорировать. Если уж честно — он в это шел. Шейн твердо сказал себе, что так и ощущается дружба. Настоящая. Кто-то, существующий вне тренировок и академической жизни. Кто-то, кому не нужно, чтобы Шейн был впечатляющим и полезным, чтобы просто проводить с ним время. Логично, что это было непривычным. Но не значит, что за этим было что-то еще. Он подтянул лямку сумки на плече и вышел на лестницу, вспоминая, как они с Розановым наперегонки взлетали по тем же ступеням. Это было глупо, но на его лице все же появилась улыбка. День уже шел своим ходом, был плотно забит делами, и Шейн, как всегда, позволил себе стать шестеренкой в этом механизме. Ему нужно на пары. Следовать расписанию. Двигаться к будущему, которое имело смысл — даже если он был от него не в восторге. И все же ему отчаянно хотелось большего.

***

Утренний воздух был прохладнее, чем он ожидал. Кампус уже оживал в первый день учебы: студенты целеустремленно двигались между корпусами с кофе в руках и с рюкзаками, подпрыгивающими на спинах. Шейн шел почти на автопилоте: ноги сами несли его вперед, пока мысли витали где-то далеко. Он надел наушники, включая знакомый плейлист. Музыка помогала. Сужала мир до чего-то управляемого, с четким ритмом и предсказуемой мелодией. Когда он добрался до старого каменного корпуса, аудитория была почти пустой. Шейн проскользнул внутрь и выбрал место на несколько рядов выше и чуть сбоку, чтобы видеть доску, но не садиться слишком впереди. Он поставил сумку у ног, достал тетрадь и аккуратно разложил ручки вдоль края парты, выравнивая их, пока расстояние между ними не стало «правильным». Двадцать минут до начала. Он рассеянно листал телефон, все еще слушая музыку и перечитывая сообщение, которое прочитал уже дважды. Потом спохватился и заблокировал экран. Нога дёрнулась один раз, прежде чем он заставил себя остановиться, сложив руки аккуратно на парте. Легкое касание плеча заставило его вздрогнуть. Шейн снял один наушник и повернулся ровно в тот момент, когда человек рядом улыбнулся. — Привет. Шейн, да? Светлана. Он помнил ее с той вечеринки в братстве — уверенная и невозмутимая, из тех людей, которые автоматически привлекают всеобщее внимание, когда куда-либо заходят. Она улыбнулась и села рядом. — Привет, Светлана! — Шейн моргнул. — Погоди, ты тоже на политологии?  Голос прозвучал чуть громче, чем он рассчитывал, выдавая его удивление, и Шейн тут же поморщился. Светлана тихо рассмеялась, заправляя за ухо прядь кудрявых волос. — Формально да. Мой профиль — международная политика. Моя мама раньше была министром в российском правительстве, но потом мы переехали, — она пожала плечами, будто это сущая мелочь. — Ну и папу, думаю, ты тоже знаешь… Это правда. Сергей Ветров — легенда «Бостонских Медведей», член Зала славы. Не знать его было бы странно. — Точно, — ответил Шейн, бросая взгляд на аудиторию, куда подтягивались новые студенты. — Так что да. Я выросла с разговорами о политике за ужином и с разговорами о хоккее в гостиной. Брови Шейна взлетели вверх. — Вау, это… много, — он тихо рассмеялся, пытаясь скрыть, насколько впечатлен. — То есть ты пошла в политику из-за мамы или… — он неопределенно махнул рукой в ее сторону. — Частично, — сказала она с легкой усмешкой. — Но в основном потому, что поняла, насколько не хватает женщин в политике. Шейн кивнул, полностью с этим соглашаясь, пока Светлана доставала ноутбук. — Но хоккей я, конечно, тоже люблю. Дает мне повод начинать разговоры, — ее взгляд скользнул по нему, поддразнивающе, но без злобы. — Так вот как ты познакомилась с Роуз? — спросил он, вспоминая, насколько близкими они казались. Ее глаза заблестели от упоминания лучшей подруги. — О нет. Мы с Роуз знакомы сто лет. Росли в домах напротив друг друга. Шейн кивнул, улыбаясь. — Логично. Вы кажетесь очень близкими, — он мельком глянул на экран ее ноутбука, пока тот загружался. — Я вообще заметил, что вы будто телепатически общаетесь, когда я тусовался с вами. Почти без слов. Улыбка Светланы стала шире.  — У нас есть.. история. Годы практики в чтении друг друга, наверное, — она постучала по клавиатуре, доставая силлабус. — Но хватит обо мне. Что насчет тебя, Шейн? Кроме хоккея. Твой папа в канадской политике? — Ага, — Шейн откинулся на спинку стула. — Совет казначейства Канады. Но честно, не знаю. Политика никогда меня не интересовала — не так, как хотел бы отец. То есть, я думаю, мне не все равно, но… Мне не нравится эта часть, где люди говорят о помощи и в основном просто говорят, — он пожал плечами. Светлана наклонила голову, разглядывая его тем же внимательным взглядом, что и на вечеринке. — Справедливо. Понимаю. Много слов, мало действий. Поэтому я так люблю академическую часть — я могу выяснить, что на самом деле происходит, прежде чем что-то сделать. Шейн кивнул, почувствовав укол уважения. — Да, точно. Это логично. Ты вообще кажешься… очень системной. — А ты очень честным, — с легкой улыбкой сказала она, закрывая ноутбук. — Хоккей ведь тоже про честность, да? Либо ты вышел и обыграл, либо нет. Игру не обмануть. Шейн тихо рассмеялся, поймав себя на том, что разговор идёт удивительно легко — и это ещё до начала пары. — Именно поэтому я его и люблю. Она мягко улыбнулась, поправляя волосы. — Кстати… я немного прочитала про тебя. Не переживай, я не сталкер. Просто статистика, клипы, интервью… не так сложно что-то найти, если ты бьешь рекорды. Шейн моргнул, чувствуя, как краснеют щеки. — Бил, — поправил он, стараясь скрыть смущение и убирая ручки в сумку. Улыбка Светланы была чуть поддразнивающей, но мягкой.  — Сезон еще не начался. Не списывай себя со счетов, Шейн. Еще несколько студентов вошли, устраиваясь на местах спереди. Шейн вдруг понял, что ждет эту пару сильнее, чем рассчитывал. Светлана была не просто приятной — рядом с ней общий гул казался тише, а пространство — спокойнее. Разговоры стихли, когда дверь у кафедры открылась. В зал зашел мужчина лет под шестьдесят, на ходу снимая пальто, с потертым кожаным портфелем подмышкой. Он с глухим стуком поставил его на кафедру и оглядел аудиторию острым взглядом. — Доброе утро, — сказал он с легким славянским акцентом. — Добро пожаловать на курс «Политология 351: внешняя политика России и современные события». Если вы оказались здесь случайно, то сейчас самое время уйти. В аудитории раздались нервные смешки. Шейн автоматически выпрямился, сжимая ручку, а Светлана открыла ноутбук.  Профессор включил проектор, и на экране появилась карта Восточной Европы. — Этот курс предполагает, что вы уже знакомы с основами международных отношений и прошли мои курсы с 301 по 303. Мы не будем спорить, кто прав: реалисты или либералы. Мы будем говорить о том, как власть используют, как её оправдывают и как ею часто злоупотребляют. Шейн почувствовал что-то легкое в груди — похожее ощущение, когда он был на льду. По какой-то причине он чувствовал себя комфортно в аудитории, даже с постоянными перешептываниями, резким светом и запахом чужого дезодоранта. — Как вы видите, — продолжил профессор, переключая слайды, — внешняя политика России с начала двухтысячных стоит на трех столпах: паранойя безопасности, историческая обида и стратегический оппортунизм. Он говорил быстро и уверенно, легко сплетая даты, договоры и имена. Шейн без труда поспевал: ручка двигалась почти сама. Он подчеркивал фразы, рисовал стрелки. Замечал паттерны. Вот… вот контроль, который ему нравился. Затем слайд поменялся. Шейн замер, зависая над бумагой. В уши хлынул шум торопливого печатания, и где-то внутри неприятно екнуло. Профессор не замедлился, не перевел цитату на слайде и продолжил говорить так, будто все без проблем ее читали. Шейн готов был поклясться, что языковых требований при записи на курс не было. Светлана наклонилась к нему, едва слышно прошептав: — Это из речи 2007. Примерно: «Россия не будет извиняться за защиту своего суверенитета».  Шейн посмотрел на нее удивленно, но с благодарностью. — Спасибо, — пробормотал он обычно сдержанно, продолжая записывать. Она пожала плечами, не сводя глаз с экрана. — Он постоянно так делает. Считает, что все либо знают русский, либо «разберутся», — добавила Светлана и показала кавычки пальцами. Шейн тихо фыркнул. Ну да, вполне в его духе. Лекция продолжалась, и это происходило снова и снова. Каждый раз Светлана быстро шептала ему перевод, иногда добавляя пару слов про интонацию и подтекст. И в этом было что-то неожиданно успокаивающее — она не делала из этого события и не заставляла Шейна чувствовать себя глупо. В какой-то момент профессор задал вопрос: — Как использование исторического нарратива работает как инструмент внешней политики России? В аудитории повисла тишина. Шейн почувствовал знакомое напряжение в груди. Его первый импульс — промолчать и дать ответить кому-то другому. Он знал ответ (а когда нет?), но выступать на публике было сложно. Прежде чем он успел себя отговорить, Светлана слегка ткнула в его колено под столом. Он сглотнул и быстро поднял руку. Профессор вызвал кого-то другого, и Шейну стало неловко, что он вообще пытался. Кто-то с задних рядов это заметил? Не выглядел ли он слишком рвущимся, чтобы в итоге его даже не спросили? Светлана рядом лишь пожала плечами и улыбнулась. Лекция закончилась довольно быстро после разбора программы. Два экзамена, четыре письменные работы и обязательное посещение всех занятий. Допускалось только два пропуска. Он, конечно же, записал это все. Конспект получился аккуратный и подробный — почти на автомате. Светлана похвалила его почерк, и Шейн как обычно покраснел. Может, этот курс станет его опорой в семестре, который уже грозился пойти наперекосяк. Когда студенты начали собираться, Светлана откинулась на спинку стула. — Видишь? Русская политика не такая уж страшная. Шейн тихо рассмеялся. — Только потому что ты переводила половину слайдов. — Пожалуйста, — легко сказала она. — Если я могу помочь, то почему бы не помочь другу? Другу. Он перекинул сумку через плечо и встал, когда ряды начали пустеть. Впервые за это утро его мысли не крутились вокруг хоккея, чьих-то ожиданий или глупой, нечитаемой улыбки Ильи Розанова.

***

Шейн вышел из аудитории со всеми остальными, и коридор тут же заполнился шумом. Голоса накладывались друг на друга, рюкзаки задевали его плечо, а кто-то прямо за спиной смеялся слишком громко. Он сразу надел наушники, которые практически не снимал с тех пор, как они у него появились. Сентябрьский воздух был прохладным — по-бостонски особенным. Еще не по-настоящему холодно, но уже достаточно, чтобы натянуть бордовое худи ниже на пальцы. На Коммонвелс-авеню кипела жизнь. Студенты срезали путь по газону с кофе в руках, кто-то сидел кружками на пледах для пикника — все болтали и смеялись. Деревья вдоль дорожки все еще были зелеными, но кое-где листья уже начали желтеть и валялись на тротуаре, прижатые к тротуару чужими шагами. Шейн направился в студенческий центр, быстро вливаясь в спокойный ритм. Ему нравилось, когда было куда идти и чем заняться. Расписание он и так знал наизусть, но на всякий случай проверил время. До английского оставалось с запасом. Хватало на кофе. Кофе он начал пить довольно рано, предпочитая его чаю. Сначала он был к нему очень чувствителен — тревожность зашкаливала. Но сейчас только кофе и спасал его от головных болей. Он понимал, что, скорее всего, зависим, но предпочитал думать, что это просто ароматизированная вода… в каком-то смысле. В кафе в студенческом центре, как и ожидалось, было очень оживленно. Очередь тянулась мимо витрины с выпечкой, а в воздухе витал запах эспрессо и жженого сахара. Шейн встал в конец, скользя взглядом по меню, хотя уже знал, что возьмёт. Как всегда. И вдруг рядом со стойкой услышал знакомый голос. — О боже, — сказал Хейден, наваливаясь вперед, будто физически не мог стоять прямо. — И тебя зовут Джеки? Это же идеальное имя для бариста! Шейн замер на месте, снимая наушники и слушая разговор, пока остальные обходили его стороной, чтобы забрать напитки. Бариста за стойкой — очевидно, Джеки — засмеялась, передавая кому-то напиток. — Правда? — Ага, — уверенно продолжил Хейден, как будто только что не сказал абсолютную чепуху. — Типа… если бы я придумывал фильм про кофейню, я бы точно назвал бариста Джеки. Без вопросов. Идеально! Шейн уставился в затылок Хейдена, ожидая неизбежного фиаско. Но Джеки снова рассмеялась. По-настоящему. И даже немного покраснела. Шейн моргнул. Хах. Такого он не ожидал. Хейден вдруг повернул голову и, бросив двойной взгляд, узнал Шейна в очереди. Он махнул ему рукой, Шейн махнул в ответ, прежде чем шагнуть вперёд и сделать заказ у другого бариста за кассой. Проведя студенческой картой, он встал за Хейденом (который все еще безнадежно флиртовал), слегка покачав головой. — К концу недели тебя сюда больше не пустят. Хейден закинул руку ему на плечо и так резко притянул к себе, что Шейн едва не потерял равновесие. — Холландер! Шейн тихо усмехнулся, возвращая равновесие. — Как твой первый день, чувак? — спросил Хейден, не сводя глаз с Джеки, которая надевала крышки на стаканчики. Шейн пожал плечами, засовывая руки в карманы джоггеров и перекатываясь на пятки. — Нормально, — сказал он, улыбаясь товарищу по команде. — После этого ещё одна пара — и всё. А у тебя как? — добавил он, наблюдая, как Хейден делает глоток своего фраппучино. В этот момент Джеки поставила стакан и позвала Шейна по имени. Он быстро забрал свой чёрный кофе и отпил. Ему нравилось, как от одного небольшого глотка тепло разливалось по всему телу. — У меня всего одна пара, слава богу, — усмехнулся Хейден. Они вышли из кафе, лавируя между толпой студентов. — Так, — Хейден широко ухмыльнулся, — в эти выходные перед футбольной игрой будет тейлгейт. Ты с нами? Шейн покачал головой, убирая руки в карманы. — Не-а. У меня учеба. Хейден неверяще моргнул. — Учеба? А что там вообще учить? Это же первая неделя. — Именно, — Шейн пожал плечами. — Первая неделя. Самое время ворваться, пока сезон не начался. Хейден засмеялся, качая головой. — Ну только ты так можешь, Холландер. Только ты. Шейн усмехнулся, делая еще один глоток кофе. Они прошли вместе остаток пути в сторону аудитории, болтая о хоккее и занятиях, обходя группы студентов и иногда велосипедистов. Они смеялись над какой-то историей из раздевалки, когда Хейден вдруг остановился, а Шейн вместе с ним. — Ладно, мне пора возвращаться в дом. Но увидимся на тренировке, — сказал он, указывая в сторону греческого квартала. — До встречи, — кивнул Шейн. Хейден похлопал его по плечу перед уходом. — Не переусердствуй, — бросил он с усмешкой. Шейн лишь махнул рукой и свернул к кирпичным дорожкам, ведущим к корпусу английской литературы. От его стакана поднимался пар, вокруг кипела жизнь первого учебного дня — смех, выкрики приветствий, стук велосипедов о бетон. Ему нравились такие утра. В первые дни все были «новенькими» — не только он один. От этого становилось чуть спокойнее. Добравшись до аудитории, Шейн проскользнул внутрь и занял место в среднем ряду. Поставил сумку, достал тетрадь и замер с ручкой в руке, пока преподаватель впереди перекладывала бумаги. В воздухе слабо пахло мелом и старыми книгами, солнечный свет четкими полосами ложился на парты. — Всем доброе утро, — сказала профессор с теплой улыбкой. — Добро пожаловать на курс «Шекспир I». Сегодня в основном пройдемся по программе: чтение, задания, экзамены и то, как будет устроен курс. Шейн попутно кивал, машинально строча в тетради. Первые минуты ушли на обзор текстов: «Гамлет», «Макбет», «Отелло» и их исторический контекст. Он записывал даты, диапазоны страниц, главные работы: эссе к середине семестра, финальный анализ и несколько мелких заданий. Для него это было повторение, но сам процесс записи делал всё более «настоящим».  К тому моменту, когда они дошли до требований по посещаемости, Шейн уже полностью освоился. Он наблюдал, как студенты вокруг перекладывают бумаги, щелкают ручками, переговариваются. Кто-то задавал вопросы про расписание — ему все это было ясно.  Пятнадцать минут спустя, когда она начала объяснять требования к эссе, дверь стукнула. Кто-то повернул головы. Шейн оторвал взгляд от заметок. В аудиторию вошел Илья Розанов с рюкзаком на одном плече. Кудрявые волосы были чуть растрепаны, будто он бежал и опаздывал. Он коротко кивнул профессору, скорее, в знак присутствия, чем извинения и двинулся к задним рядам в поисках места. Их взгляды встретились, и Шейн тут же опустил глаза. Ручка замерла на полуслове, а в груди неприятно сжалось. Да вы издеваетесь…