call it what you want

Телефон Ильи вибрировал уже несколько часов, прежде чем он наконец проснулся. Было поздно… или рано (в его голове любое время до обеда было ранним), и голос человека, с которым он вчера разговаривал по телефону, болезненным эхом звенел в голове. Он пытался дать отпор. Защитить себя. Но слова отца давили, как удары тяжелыми берцами. Контроль, жестокость, вечные ожидания. Растущее разочарование в Илье. Он нес на себе этот груз всю жизнь, и становилось только тяжелее из-за расстояния и времени. Эти ночные звонки ощущались ловушкой, из которой невозможно выбраться. Прошлая ночь ничем не отличалась от других. Он уже привык к словесным унижениям от отца. Но на этот раз он сказал то, что Илья не мог выбросить из головы. Отец никогда не упоминал мать, предпочитая делать вид, что ее никогда не существовало. И лучше бы так и оставалось. — Радуйся, что мать мертва и не видит, в какого неудачника превратился ее сын, — выплюнул он. Илья молчал, пока отец не потребовал ответа. Родной язык в тот момент казался чужим. — Ты слышишь меня, мальчик? Он даже не мог вспомнить, что в итоге ответил. Илья знал — всегда знал, — что его отец — жестокий, озлобленный человек. Он излучал резкую, выжигающую все вокруг энергию. Илья видел, как под этим давлением мать буквально рассыпалась в пепел и свет в ее глазах постепенно угасал. Он был уверен: это отец довел ее до конца. Каждое оскорбление, вечное холодное пренебрежение — все, что он говорил и делал, было чистым злом. Поэтому Илья всегда старался игнорировать его. Не хотел пойти тем же путем, что и мама. Но она была такой сильной — и даже если она не смогла заглушить этот шум, — справится ли он? Он взял трубку, надеясь, что, может быть, — вдруг — в этот раз все будет иначе. Но нет. Он не мог убежать. Не мог сбросить. Отсутствие матери и жестокость отца ударили по нему сильнее любого силового приема на льду. Прошлой ночью отец оставил синяк на его ледяном сердце, который никогда не пройдет. После звонка Илья перевернулся на бок, закрывая глаза и пытаясь остановить головокружение. Его комната казалась такой огромной и такой одинокой в тот момент. А тишина — слишком давящей. Он нуждался в звуках и в чьем-то присутствии — в доказательстве, что не один в этом мире. Он снова разблокировал телефон, быстро открывая «Снэпчат», и пролистал до знакомого имени. Ответ пришел практически сразу — она написала, что уже едет. Илье было, по сути, все равно, кто именно придет. Не ответила она — ответил бы кто-то другой. Он нуждался в шуме и тепле, которые бы вытеснили из головы разговор, ссору, воспоминания. Когда она приехала, Илья вел себя как джентльмен: проводил наверх, держа за руку, чтобы она не оступилась. И позволил всему случиться: ее смеху, шороху одежды, движению тел. Это происходило на автомате: он просто гнался за ощущениями, которые бы заглушили голос отца и стерли бледное лицо матери из памяти. По крайней мере, девчонка была горячей. Когда она ушла, он рухнул на кровать, и его мысли переключились на вечернюю тренировку и неохотно — к Холландеру. Черт, как же он ненавидел то, что постоянно о нем думает. Гадает, чем тот занимается, пока Илья его не видит. Пишет ли девчонкам в два часа ночи, чтобы позвать на быстрый перепих? От этой мысли что-то скрутилось внутри живота. Кожа зудела, пульс подскочил — слишком резко, чтобы игнорировать. Конечно, нет. Холландер слишком правильный для несерьезного секса. Илья смог наконец признаться себе: Холландер привлекательный. Очень привлекательный. Хотя это не имело значения. И не могло иметь. Холландер был не просто запретным — он был недосягаемым. Во-первых, он был натуралом натуральнее некуда. Во-вторых, это был Шейн Холландер, черт возьми. Задрот и пай-мальчик. И от этого тянуло только сильнее и яростнее. Противоположности притягиваются, да? Каждое воображаемое касание рук, каждый взгляд, каждый тихий, неровный вздох отдавались жаром в пахе. Илья знал: с этим нужно срочно завязывать. Он снова повернулся на бок, свернувшись калачиком. Давно Илья так ни на ком не зацикливался. Но это всего лишь временная одержимость. Они знакомы меньше недели. Илья закрыл глаза, заставляя пульс успокоиться, а образ Холландера исчезнуть из головы. Грудь сжалась, потом чуть отпустило, когда измотанность все же взяла свое. Сон пришел медленно и рвано. Достаточно для этой ночи. Он вытолкал все мысли из головы, пообещав себе, что не позволит одному веснушчатому лицу испортить ему отдых. Но это не спасло его от того, чтобы проспать. Он пропустил первый будильник. Потом второй. Потом третий. Когда наконец пошевелился, открывая глаза, солнечные лучи уже проникали в комнату. 10:26 утра. Его единственное занятие начиналось в 10:30. Илья резко сел. Живот сжался от тревожности. Голова лихорадочно работала. Он подскочил с кровати, убегая в ванную, чтобы хотя бы почистить зубы, и быстро натянул вчерашнюю толстовку. Все движения были дергаными и неуклюжими, будто само время издевалось над ним. Он не мог позволить себе испортить все. Снова. Каждая пара имела значение. Каждая оценка. Место в команде, братство — все, что он имел, держалось на его академической успеваемости. В прошлом сезоне его уже ставили на академический испытательный срок, и воспоминание об этом провале до сих пор сжимало грудь. Да, он не любил учебу, но еще больше ненавидел провалы. Реакция отца тогда была выверенной жестокостью: медленное, тлеющее разочарование и насмешки, которые выжгли его изнутри на недели вперед. Илью передернуло от этой мысли. Он влез в кроссовки, запихивая вещи в рюкзак, и закинул наушники в карман. Одной рукой зачесал волосы, другой дернул молнию толстовки вверх, уговаривая себя, что и так движется достаточно быстро. Он взглянул на часы: 10:35 утра. Черт. Он уже опаздывал на пять минут. Илья схватил рюкзак обеими руками, наспех закинул его на спину и полетел вниз по лестнице к входной двери. Ноги работали сами по себе, а сердце бешено колотилось. Надо бы почаще бегать — такой выброс адреналина ему нравился. Коридоры проносились мимо размытым пятном под холодным флуоресцентным светом. Каждый лестничный пролет был испытанием, а каждый шаг — напоминанием, что ему, черт возьми, нужно поторопиться. Когда он выскочил на тротуар, прохладный утренний воздух резанул легкие. Кампус уже жил своей жизнью: студенты не спеша шли на пары, не подозревая о панике, несущейся прямо на них. Илья пробирался через столпотворение, наверняка кого-то задевая рюкзаком, ногами едва касаясь земли.  Впереди выросли двери лекционного зала — крепость ровных рядов и сосредоточенной тишины. Грудь ныла, легкие горели, но он не сбавил шаг. Толкнул стеклянные двери и влетел внутрь; прохлада зала ничуть не остудила жар, скрутившийся в животе. Он бросил взгляд на телефон, сверяясь с расписанием и номером аудитории, застонал и помчался вверх по лестнице. В голове всплыло воспоминание, как они с Холландером бежали наперегонки по лестнице, но он тут же вытолкнул эту мысль прочь. Он быстрым шагом прошел по коридору мимо закрытых дверей, пока не нашел свою аудиторию. Тихо открыл дверь и зашел внутрь — лекция уже началась.  Илья резко поднял взгляд, услышав женский голос в микрофоне. Он думал, там будет какой-нибудь старик. Кивнул ей — она ответила теплой улыбкой и жестом указала на места. Илья повернулся к аудитории, снимая рюкзак и удерживая его одной рукой. Взглядом быстро пробежался по залу, замечая новые лица и пытаясь найти пустые места, куда мог бы проскользнуть, не привлекая к себе внимания. И тут увидел его. Холландер. Идеально выровненная тетрадь, аккуратно лежащая ручка сверху. Волосы уложены, спина прямая, выражение на лице — нечитаемое. Илья сглотнул, чувствуя, как во рту пересыхает; в животе сжалось еще сильнее. Он прижал свободную руку к бедру, заставляя себя не пялиться. Не смотри, не смотри, не смотри. Илья скользнул за последний ряд, кинул рюкзак под стол и опустился на стул, делая вид, что поправляет тетрадь, которую даже не открыл. Рассеянно зажал ручку между пальцами, слегка постукивая по дереву и пытаясь сфокусироваться на голосе профессора. Но глаза все равно его предали — сами собой потянулись к затылку Холландера, который сидел несколькими рядами впереди. Он уловил блики солнца на волосах и лице. Заметил, как Холландер постукивал пальцами по столу, пока писал. Легкое движение руки по странице. Илья вынужденно перевел взгляд на профессора, но ее слова слились в один звук. Она продолжала говорить о предмете, списке литературы и дедлайнах. Ручка Ильи продолжала отбивать ритм по столу — жалкая попытка удержаться за что-то в вихре жара и паники. Кожа зудела, и все инстинкты кричали, что нужно отвернуться, уйти, исчезнуть. Но он не мог. Холландер был огнем, а Илья стоял слишком близко, с дрожащими руками и бешено колотящимся сердцем, запертый в жаре, который нельзя было выплеснуть или потушить. Нельзя было и броситься в него с головой — даже в мыслях. По крайней мере, он так решил. Лекция тянулась бесконечно, как будто прошли часы. Илья едва улавливал, что говорила профессор. Его тетрадь по-прежнему была закрыта. Он не сделал ни одной пометки, а его глаза снова и снова возвращались к Холландеру, как к магниту. Предательство. Наконец пара закончилась. Аудиторию наполнил звук молний и сумок, шепот разговоров о домашке. Но Илья этого почти не слышал. Казалось, он только выбрался из печи: спина была влажной от пота, а сердце билось где-то в горле. Внутри все орало: уходи. Он схватил рюкзак, закидывая его на плечо, сунул ручку в карман и рванул с места. Быстро прошел по проходу между рядами мимо сидящих студентов, игнорируя вежливые «извините». Впереди маячили двери — настоящее спасение. Свет снаружи манил — легкий и прохладный по сравнению с душащим жаром внутри.  Он вылетел наружу и помчался по тротуару мимо стайки студентов, почти не замечая, куда идет. Каждый шаг был срочным, отчаянным, будто он пытался убежать и от собственных мыслей, и от притяжения, которое испытывал к Холландеру. Отбежав на приличное расстояние от лекционного зала, он замедлился — ровно настолько, чтобы начать дышать и притвориться, что он спокоен. Но узел в животе не ослаб. Присутствие Холландера все еще резало мысли, остро и нежеланно. Сколько бы Илья ни пытался оттолкнуть это чувство, ничего не выходило. Он должен был сразу пойти в учебный офис и поменять курс. Одного взгляда на силлабус хватило, чтобы понять, что профессор все обновила: задания, список книг, требования к посещаемости. Это больше не тот предмет с легкой пятеркой, который можно проскочить на автопилоте. Придется попотеть. И еще это означало целый семестр рядом с Холландером. Видеть его на всех лекциях. Каждый взгляд. Каждое мелкое раздражающее движение. Илья обо всем этом знал. И все равно… не пошел. Даже не свернул в ту сторону. Вместо этого он направился обратно в дом. Шел медленно, с  тяжелым чувством внутри и ругая себя на каждом шагу. В братстве царил привычный хаос: запах пота, алкоголя и не до конца выветрившийся запах адреналина, как вторая кожа. Он проигнорировал парней, сидящих в гостиной, и сразу пошел наверх, решив позвать «подружку» в гости перед тренировкой.

*** 

В раздевалке пахло потом, тейпом и дезодорантом Old Spice — смесь, которая обычно его замедляла. Сейчас же она только усиливала нервозность. Илья держал голову опущенной, вытирая полотенцем влажные кудри, и старался не встречаться взглядом с Холландером. Каждый инстинкт кричал: избегай, будь невидимым. Тренировка прошла… хаотично. Он пытался сфокусироваться и держать темп, но мысли продолжали ускользать. Каждый дрилл, каждый пас, каждое движение на льду давались с трудом. Холландер был там — такой же собранный, как в понедельник и в субботу, — и Илья пытался держаться подальше. Делать вид, что не замечает его. Во время двусторонки Холландер крикнул, чтобы Илья передал ему пас, но он проигнорировал и все равно промахнулся по воротам. Угол для броска был плохим, но он все равно ударил. И не раз ловил на себе нахмуренный, чуть разочарованный взгляд тренера. Он мог просто дать пас. Но не сделал этого. Потому что не мог перестать думать о притяжении, о жаре, о том, как реагирует тело, когда Холландер смотрел на него.  Он пытался прийти в себя, цепляясь за ощущения: как жгло легкие после упражнений или же пот скатывался по шее. Когда они закончили тренировку, он первым рванул в сторону раздевалки и душа. И первым же из него вышел — единственный, кто не принимал душ, кроме Холландера, который всегда делал это дома по каким-то причинам. Напряжение между ними было таким густым, что можно резать ножом. Холландер был слишком сообразительным, чтобы не заметить странное поведение Ильи, особенно после того, как они практически подружились в воскресенье, разбирая вещи, и нормально общались на тренировке в понедельник. Илья избегал даже смотреть в его сторону, уже полностью одетый, но все еще вытирающий кудри полотенцем. Он тряхнул волосами в полотенце, и вдруг по раздевалке разнесся грохот пластика. Не поднимая головы, он понял, что это было: капа Холландера упала прямо ему под ноги. Холландер наклонился, чтобы поднять ее, и его колени коснулись пола, а большие карие глаза посмотрели вверх, прямо на Илью. Бляяяядь. Его пульс подскочил, а кровь хлынула к местам, куда не должна была. Он почувствовал, что твердеет — так сильно, что хотелось просто исчезнуть. Изгиб спины Холландера, легкий подъем и опускание плеч, невинное касание коленей о пол — все это ударило по чему-то первобытному внутри. Холландер встал, поправляя волосы. — Ну что, — сказал он легко, теплым голосом, совершенно не подозревая о буре внутри Ильи. — Скучный вводный день, да? Горло Ильи сжалось. Он отвернулся, опустив взгляд на свою ячейку, и позволил полотенцу упасть на шею. Не хотел отвечать. Не хотел, чтобы Холландер увидел его румянец, его растущую эрекцию, чтобы понял, насколько сильно Илья потерял контроль над собственным телом. Господи, Холландер бы решил, что он полный извращенец, если бы что-то заметил.  Слова застряли в груди. Он сжал полотенце, стягивая его с шеи и забрасывая в шкафчик. Холландер наклонил голову, и между бровей пролегла едва заметная складка. — Ты в порядке? Илья почувствовал, как в животе поднимается паника. Он провел целую тренировку, избегая его: уворачивался, делая вид, что сосредоточен на шайбе или партнерах, — а теперь Холландер реально пытался заговорить. Быть дружелюбным. И все, на что Илья был способен, — это закинуть сумку на плечо и рвануть прочь. Он протолкнулся мимо него и направился к двери. — Розанов?.. — окликнул его Холландер чуть растерянно и немного… обиженно? Илья проигнорировал его, выбегая в коридор. Сердце стучало, как бешеное, в груди сжалось, а голова ныла от мыслей. Каждый шаг был борьбой с собственным телом, а каждый вдох — напоминанием о том, как он потерял контроль в тот единственный момент. Добравшись до задней стены арены, он прислонился к ней и медленно сполз вниз, присев на корточки. Голова упала на ладони. Жар все еще пульсировал в голове, а стыд обволакивал изнутри. Что бы сказала мама? Мысли сами вернулись к словам отца прошлой ночью.

***

После того дня в раздевалке Илья делал все, чтобы держаться подальше. Каждая пара, каждый дрилл, каждая встреча в коридоре превратились в упражнение по самоконтролю. Он избегал Холландера почти с механической точностью — быстро освоил все обходные маневры: вовремя входить и выходить, держать голову опущенной, притворяясь, что не видит его. Это выматывало, но работало. Холландер, в свою очередь, заметил изменения. Сначала он еще немного пытался: кидал короткие приветствия, комментарии или задавал вопросы о дриллах. Но стоило глазам Илья расшириться, челюсти сжаться, а шагу ускориться, Холландер отступал. И затем постепенно вовсе перестал пытаться. Со стороны Илья, наверное, выглядел полным мудаком. И ему было все равно — ну, почти. Только если не поздней ночью. В такие часы он начинал переживать из-за каждой мелочи в своей жизни. На парах они существовали в противоположных концах аудитории. Тетради Ильи оставались закрытым. Он лениво постукивал ручкой по столу и рассеянно смотрел вперед — ровно настолько, чтобы следить за лекцией. Холландер сидел через всю аудиторию — аккуратный и собранный, с идеальными конспектами и осанкой, — ловя каждое слово профессора. И каждый раз, когда их взгляды встречались, хотя бы на миллисекунду, Илья замечал, как быстро Холландер отводил глаза и качал головой. То же самое происходило и в раздевалке. Их шкафчики стояли рядом — постоянное тихое напоминание о близости. Но общение свелось к минимальной вежливости. — Доброе утро, — бурчал Илья. — Хорошая тренировка, — отвечал Холландер. Все. Никакого продолжения. Никаких двусмысленных улыбок. Никаких случайных прикосновений. Просто… дистанция. Илья поймал себя на мысли, что даже начал получать наслаждение от тренировок — они могли взаимодействовать в контролируемой среде, где у них была причина работать вместе. Илью недавно перевели на правый фланг, чтобы они с Холландером играли в одной тройке. После этого на льду начала происходить магия. Они играли без лишних слов, понимая друг друга почти на телепатическом уровне. Как иронично. Было по-настоящему приятно играть с кем-то, кто знал, что нужно делать, даже без просьб. Иногда Илья задавался вопросом, смогут ли они когда-нибудь быть друзьями. Его упрямая гордость нашла выход в этой игре «избегания». Он убеждал себя, что все это к лучшему. Держа Холландера на расстоянии вытянутой руки, он защищал себя от хаоса желания и стыда за то, чего не мог иметь. И каким-то странным, эгоистичным способом это работало: внимание Холландера стало чем-то вроде минного поля, которое он проходил каждый день. Дошло до того, что он действительно практически не думал о канадском хоккеисте, если только тот не стоял прямо перед ним и не привлекал внимание. К тому же у Ильи было слишком много всего, чтобы еще зацикливаться на Холландере. Вечеринки слились в одну, а музыка, тела и шум заполняли пустоту, которая могла появиться. Холландер никогда не приходил. Хотя Илья слышал, как Пайк и Марло приглашали его, но у него всегда находились отговорки: «учеба», «надо закончить эссе», «утренняя тренировка», — и он ни разу от них не отступил. Это упрощало Илье жизнь. Часть его гордилась тихой стратегией, которая работала и воздвигла стену, в которой он нуждался. Другая часть тихо тлела, ненавидя само существование этой стены. Он заполнял часы шумом, движением, людьми, — чем угодно, что могло бы отвлечь от собственных мыслей. Спал с теми, кто оказывался рядом: новое имя каждую неделю, смазанный калейдоскоп рук, ног и шепота, не оставляющего времени задуматься. Иногда это были подруги друзей — девушки, которых он едва знал, — и все они охотно следовали за ним. Иногда кто-то знакомый, кого он мог впечатлить своим обаянием и вовремя брошенной улыбкой.  Неважно, кто это был. Ему плевать. К утру он не помнил большинство имен. Секса было достаточно: прикосновения к другому телу, смеха, шелеста одежды, тепла, чужой кожи. Каждый раз как погоня за сильнейшим кайфом, попытка выветрить мысль о Холлан… Или все мысли. Выветрить все. Иногда у него не хватало сил. Тогда он приглашал Роуз и Светлану в гости. Они валялись на его диване с дешевой едой на вынос и пледами, смотрели старые русские фильмы — мелодраматические, до боли знакомые. Светлана переводила шепотом с чуть заметным акцентом, когда Роуз теряла смысл происходящего. Такие ночи казались тише. Безопаснее. Иногда даже слишком. Роуз чувствовала, что что-то не так. Как всегда. То, как Илья вздрагивал, когда телефон вибрировал. Как рассеянно смотрел в никуда. Однажды она наклонила голову и все же мягко спросила: — Так… что вообще происходит между тобой и Холландером? Илья фыркнул и откинулся назад, не отводя взгляд от экрана. — Ничего. Вообще неубедительно. — Потому что вы вроде как поладили. Сначала, — осторожно продолжила она. — А сейчас ты ведешь себя так, будто его не существует. Челюсть Ильи сжалась. Он пожал плечами и потянулся за напитком. — Люди меняются. Роуз бросила на него выразительный взгляд, будто хотела что-то сказать. Будто знала лучше. Но промолчала, возвращаясь к фильму. Так прошел сентябрь.

***

Четверг, 6 октября, 2016 Илья откинулся на стуле, как будто лекция была каким-то событием извне, а не чем-то, в чем он должен был участвовать. Он довольно быстро привык к рутине: на паре не делал ровным счетом ничего, а затем брал конспекты у какой-нибудь симпатичной девчонки. У него даже были фаворитки в зависимости от почерка. Голос профессора Мартинес разносился по лекционному залу — живой и увлеченный, будто она искренне обожала разбирать «Отелло». Ревность. Маскулинность. Власть. Медленное разъедание сомнений. Илья слышал эти слова, но не вникал. Слишком занятый флиртом. Девушка за ним всегда мазала губы блеском, который пах клубникой, и очаровательно смеялась, пока он что-то бормотал ей. Илья наклонился ближе, вторгаясь в чужое пространство, развернул колено к ее ногам, и привычно улыбнулся, задев ее плечом. Это было легко. Он мог заниматься этим целый день. В конце концов Илья Розанов — известный женский сердцеед. — Ты вообще понимаешь, о чем мы говорим? — прошептала она, явно забавляясь. — Конечно, — невозмутимо ответил Илья. — Девчонка изменяет мужу, он ее убивает. Типичная история любви. Она фыркнула. Профессор Мартинес резко замолчала посреди фразы. — Мистер Розанов. Блядь. Головы синхронно повернулись в его сторону. Илья медленно выпрямился, натягивая улыбку и как всегда рассчитывая на свое очарование. Профессор Мартинес склонила голову, не слишком впечатленная, но терпеливая. — Раз уж вы так уверены, мистер Розанов, — сказала она. — Возможно, вы расскажете нам, какие именно семена сомнений Яго сеет в голове Отелло? Молчание. В голове Ильи не было ни одной мысли. Он не читал. Нет, не так. Он пробежался по короткому содержанию — его хватило на два абзаца, — а затем отвлекся. Сейчас это казалось чем-то из другой жизни. «Семена» ничего не значили, особенно когда он даже не помнил, кто такой Яго, кроме того факта, что тот плохой парень. Илья все равно открыл рот. Он выкручивался уже не раз. — Он… заставляет его думать всякое, — наконец сказал Илья. Слова звучали плоско. — Ну, типа. Подкидывает идеи в голову. Профессор Мартинес молча ждала. Илья поерзал, чувствуя, как к шее поднимается жар. Взглядом искал на слайде хоть какую-то подсказку. С английским у него все нормально. Проблема была в подготовке. — О его жене, — добавил он слабо. Выражение лица профессора чуть смягчилось, но от этого стало только хуже. Илья ненавидел жалость. — Можете уточнить? Илья сглотнул. Не мог. В голове — выжженное поле. И тут через всю аудиторию раздалось: — Я думаю, он хочет сказать, что Яго никогда напрямую не обвиняет Дездемону, — сказал Холландер. — Вместо этого он намекает на измену через Кассио, подавая это как заботу. А затем подкреляет все платком как доказательством. Он играет на неуверенности Отелло и его страхе потерять контроль. Илья замер и резко поднял взгляд. Холландер сидел на своем привычном месте с открытой тетрадью. Голос звучал ровно и уверенно. И, черт, сегодня он был в очках. Тонкая темная оправа делала его еще более резким и спокойным. Почти как преподавателя. Конечно, он носил очки. Профессор Мартинес улыбнулась. — Верно. Спасибо, мистер Холландер. Илья чуть скривил губы, игнорируя, как что-то дернулось внутри, и убеждая себя, что это просто спортивный азарт — желание обойти любого, кто кажется недосягаемым. Он не заметил, что Холландер вообще не выпендривался. Не усмехался, не пытался удивить, просто…  отвечал. Спокойно и собранно. Совершенно нормально. Илья откинулся на спинку стула и сделал вид, что поправляет тетрадь, хотя он ее даже не открывал. Его ручка начала отбивать привычный ритм по стулу, но глаза все время возвращались к Холландеру. Каждое мелкое движение — наклон головы, то, как он подносил ручку к губам, тихий вдох, пока делал пометки, — отзывалось тяжестью в животе Ильи. Ладно, хорошо, — подумал он. — Хочет выпендриться? Я тоже могу играть в эту игру. Он слегка развернулся к девушке сзади, наклоняясь ближе с ухмылкой. — Видишь? — прошептал он, кивнув в сторону Холландера. — Думает, он один, кто может отвечать на вопросы. Она приподняла бровь. — Ага-ага, — ответила она с усмешкой. — И ты собирался дать ответ лучше, чем он? Илья тихо рассмеялся. Уголок его рта приподнялся. — О, ты не веришь в меня? Это ранит. Она захихикала, шлепая его по бедру, и Илья повернулся обратно к презентации. Пока лекция тянулась дальше, его мысли возвращались к одному и тому же человеку через весь зал. Весь этот месяц был аккуратным танцем: избегать Холландера, когда можно, ловить взгляды, когда нельзя, и все время держать дистанцию. К концу лекции он уже тихо собрал вещи и выскользнул из аудитории раньше всех остальных. В коридоре было полно студентов, но он шел быстро. Не хотел столкнуться с Холландером у дверей, не хотел даже признавать его присутствие. Разве не этого он добивался?

***

Обычный конференц-зал команды, как и каждый четверг семестра, расчистили под обязательный учебный час. Обычно это было огромное помещение с отполированным полом, длинными столами для собраний и баннерами на стенах — напоминаниями о прошлых чемпионствах. Сегодня же столы расставили небольшими группами, разбросанными по залу, как маленькие островки. Резковатый флуоресцентный свет гудел над головой. Илья плюхнулся на стул у среднего островка, раскинув учебники и тетради перед собой. Марло сел напротив, а Хейз устроился справа, вытягивая ноги под столом. Марло посмотрел на открытую книгу, затем перевел взгляд на Илью. — Выглядишь так, будто Шекспир тебя лично оскорбил. — Так и было, — пробормотал Илья. — Много раз. Хейз фыркнул, крутя ручку между пальцами. — «Отелло»? Илья окинул его взглядом. — Ты откуда знаешь? — Потому что каждый год к четвертой неделе половина команды выглядит так, будто собирается совершить преступление, — сказал Хейз. — Это традиция. Марло наклонился ближе, опуская локти на стол. — Какое задание? Илья подвинул к нему лист. Марло пробежался глазами, поджав губы, и медленно кивнул. — Да, это жестко. Когда я проходил этот курс, нас просто просили по видео конспект написать. — Тебе реально стоило убрать этот предмет из плана, чувак, — добавил Хейз. Илья едва его слышал. Он заправил кудри за ухо и уставился на страницу, перечитывая один и тот же абзац в пятый раз и ничего не понимая. Отелло. Тупой Отелло. Шекспир не мог предложить ему ничего, кроме головной боли и слов, которые значат слишком много всего сразу. Рядом с ним тихо скрипнул стул. — Так, отлично, я как раз помогла Шейну закончить это задание, — сказала Роуз, усаживаясь рядом. Закончить?! — Первый вопрос про мотивацию Яго. Она наклонилась, указывая на его экземпляр «Отелло», и Илья почувствовал легкий запах ее шампуня. Он простонал, роняя голову на ладони. — Мотивация? Роуз, он… он просто мудила. Все портит всем подряд. Вот и все, da? Роуз тихо рассмеялась. — Все не так просто, Илья. Смотри, он манипулирует. Подкидывает идеи Отелло, он… — Я знаю, что он делает, — прошипел Илья, откидываясь на стуле. — Но почему? Почему у Шекспира все так сложно? Роуз посмотрела на него без особого сочувствия. — Потому что люди непростые. Илья раздраженно стукнул ручкой по столу, ругаясь себе под нос, и его взгляд сам собой метнулся через зал. Холландер. Он был в самом дальнем конце комнаты за одним из самых маленьких столов. Рядом с ним сидел Пайк за ноутбуком, стуча по клавиатуре и явно во что-то играя, даже не притворяясь, что занят учебой. Холландер же был в наушниках. Он выглядел полностью расслабленно, ручка скользила по тетради уверенно. Ровные страницы, идеальный почерк. Очков, как на паре, к сожалению, не было. Рука Ильи дернулась над тетрадью. Он попытался сфокусироваться на Роуз, вникнуть в задание, но каждый взгляд на Холландера выдергивал его из реальности. Он видел, как тот пишет, как делает короткие паузы, обдумывая формулировки, как прядь волос иногда падает на лоб. И ненавидел, что все это замечает. Ненавидел, что Пайк сидел рядом и вообще не обращал на него внимания, а в Илье все равно шевелилась какая-то ревность. — Эй… ты слушаешь? — Роуз слегка толкнула его локтем. Илья резко поднял голову, покраснев. — Эм, да. Конечно. Я… слушаю. Она подняла бровь, но давить дальше не стала и вернулась к его откровенно пустым заметкам. Илья снова начал постукивать по столу ручкой — жалкая попытка удержаться в буре мыслей, которую он не мог остановить. Он добился того, чтобы Холландер перестал пытаться и держался на расстоянии. Целый месяц аккуратного избегания — и он выжил. И всё равно, через весь зал, даже сейчас, когда Холландер игнорировал Илью так же, как Илья — его… Холландер все равно лез ему в голову. Илья откинулся назад и перелистнул страницу.  Он уставился в потолок, лениво водя ручкой по листу. Завтра первая игра сезона. И он уже чувствовал знакомый прилив адреналина, думая о льде, реве толпы, резком, пьянящем хаосе победы — или, если не повезет, жгучем вкусе поражения. А после игры… вечеринка. Вечеринки после первых игр всегда были безумными. Он уже слышал музыку, басы, отдающие от полов братского дома, крики девушек, звон стопок с шотами, тела, сливающиеся в дымке пота и предвкушения. Телефон Ильи завибрировал на столе — напоминание, на которое он едва взглянул. Обычные уведомления, которые он любил: сообщения от девушек, которых он позвал к себе. Горячие брюнетки с пар, та рыжая с острыми скулами — все, кто отвечал быстро и приходил просто потому, что он позвал. Он пригласил их всех. Ему нужен был хаос. Шум. Отвлечение. Он хотел задушить каждую остаточную мысль о парах, заданиях и… конечно, о Холландере. Илья провёл рукой по волосам, сжимая пальцы в растрепанных прядях, когда Роуз похлопала его по спине и ушла помогать Хейзу. Да, завтра первая игра. Он уже чувствовал ее вес: чувствовал зов льда и слышал скрежетание коньков о борт. Первые игры были всегда худшими и одновременно лучшими. Каждый момент имел значение. Каждая ошибка была дорога. Телефон снова завибрировал. Он его проигнорировал, представляя сообщения от руководства «Бостонских Медведей»: короткие, вежливые, сухие пожелания удачи — и тонна ожиданий между строк. «Удачи завтра, Розанов. Сосредоточься на игре». «Помни, какие были показатели в прошлом сезоне. Не урони планку». Илья слышал их голоса, деловые и отстраненные. Их вера в игру одновременно успокаивала и душила. Он поерзал на стуле, и живот скрутило. Давление сжимало ребра. Это была знакомая тяжесть. Тяжелее, чем присутствие Холландера. Тяжелее всего остального. Мысль о завтрашней игре заставила его пульс подскочить и в то же время дала, за что ухватиться, чтобы отвлечься от занятий, от Отелло, от Холландера. Фокус на игре. На шайбе, на сменах, на схемах. На победе. Даже просто представляя крики толпы, он ловил это маленькое, упрямое чувство гордости. Это была его стихия. Его территория. Там, на льду, он держал все под контролем. Илья тихо фыркнул, снова постучав ручкой по столу. Конечно, он все равно будет о нем думать. Конечно, внутри все будет будет тянуть, сердце будет колотиться каждый раз, когда Шейн сделает какой-нибудь незначительный жест — даже неосознанно.  Но завтрашний день — про игру. Про лед. Про вечеринку. Про все, кроме Шейна Холландера. Он снова опустил взгляд на тетрадь — слова перед глазами расплывались. Шекспир может катиться к черту. И Холландер вместе с ним. Завтра он утонет в шуме и в жаре — во всем, что не будет напоминать о том, что есть один человек, о котором он не имеет права думать. И все равно думал.